Часть 4

      Мой первый день в Форксе начался задолго до того, как бледное, немощное солнце попыталось пробиться сквозь вечную завесу плотных свинцовых облаков. Я проснулась от того, что тишина в комнате стала почти оглушающей — дождь, барабанивший по крыше всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя лишь мерный стук редких тяжелых капель, срывающихся с карниза.       Тело, скованное после долгой дороги и непривычной кровати, требовало движения. Натянув легинсы, теплую толстовку и старую, проверенную временем ветровку, я бесшумно спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не разбудить Чарли. В прихожей, сидя на узкой деревянной скамейке, я туго зашнуровала кроссовки. Затем последовал привычный, почти медитативный утренний ритуал: я выудила из кармана плеер и принялась методично распутывать вечно скрученный узел тонких проводов наушников. Вставив холодные пластиковые капельки в уши, я щелкнула кнопкой воспроизведения. Ритмичный, глубокий бит тут же заполнил сознание, отрезая меня от домашней тишины, и я толкнула входную дверь.       Воздух снаружи оказался обжигающе свежим, густым и влажным, словно я шагнула не на улицу, а на дно холодного озера. Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие терпким ароматом мокрой хвои, прелых осенних листьев и озона, и побежала.       Первые шаги давались тяжело, мышцы неохотно отзывались на нагрузку, но вскоре тело поймало нужный ритм. Мои кроссовки мерно шлепали по влажному асфальту, вторя глухим ударам басов в наушниках. Форкс спал. Я бежала по совершенно пустым улочкам, которые казались декорациями к какому-то старому, меланхоличному фильму. Густой, почти молочно-белый туман плотным слоем стелился низко над землей, цепляясь за колеса припаркованных пикапов и обволакивая почтовые ящики у аккуратно подстриженных газонов.       Из-за белесой дымки все очертания казались размытыми и мягкими. Небольшие деревянные дома с темными, незрячими окнами проплывали мимо, храня покой своих обитателей. Ни одной живой души, ни одного проезжающего автомобиля — только я, мое прерывистое дыхание, облачками пара вырывающееся изо рта, и музыка, пульсирующая по проводам прямо в кровь.       Я свернула на более узкую улицу, ведущую к окраине города. Здесь туман становился гуще, а лес подступал к самым обочинам, нависая над дорогой черными исполинскими тенями. Влажные ветви вековых елей и кедров тяжело клонились вниз, покрытые мхом, который в тусклом утреннем свете казался почти черным. Бежать вдоль этой сплошной стены деревьев было волнительно. Я чувствовала себя крошечной песчинкой на краю огромного, древнего мира. Прохладный ветер, рожденный в чаще, скользил по моему разгоряченному лицу, забирался под капюшон ветровки, но мне не было холодно. Напротив, кровь кипела от эндорфинов.       Я бежала, позволяя мыслям раствориться в монотонности движений. Провод от наушников ритмично похлопывал по груди, музыка гнала вперед, а туманный Форкс медленно разворачивался передо мной, открывая свое тихое, суровое очарование. К тому моменту, когда я сделала круг и вернулась к дому Чарли, мои легкие горели, а по спине катились капли пота, но внутри разливалась кристальная ясность. Этот город, с его вечной сыростью и обволакивающей изоляцией, странным образом отдавал мне свою энергию, подготавливая к первому настоящему дню в новой жизни.       Остановившись у нижней ступеньки крыльца, я тяжело выдохнула и оперлась обеими руками о влажные, покрытые тонким слоем утренней испарины деревянные перила. Дерево холодило ладони, но это было приятное ощущение. Я принялась делать неспешную растяжку, поочередно вытягивая уставшие мышцы ног, позволяя своему сбитому, прерывистому дыханию медленно прийти в норму. Морозный воздух обжигал легкие с каждым вдохом, но кровь всё ещё пульсировала от бега, согревая изнутри. Плотный, похожий на густое молоко туман, скрывавший очертания двора, начал едва заметно редеть. Он расслаивался на тонкие полупрозрачные ленты, медленно оседая в низины и уступая место бледно-серому, по-зимнему холодному рассвету, который робко пробивался сквозь плотную пелену облаков. Где-то вдалеке, прячась в густых кронах вековых елей, хрипло и протяжно каркнула ворона. Этот резкий, гортанный звук показался неестественно громким, почти пугающим в хрупкой, звенящей утренней тишине просыпающегося городка.       Толкнув входную дверь, я шагнула в тепло прихожей. Дом встретил меня плотным, тяжелым воздухом, в котором причудливо смешались два совершенно разных аромата: глубокий, бодрящий запах свежезаваренного крепкого кофе и едкий, щиплющий глаза душок безнадёжно подгоревшего хлеба.       Из кухни доносилась целая симфония звуков, не предвещавшая ничего хорошего: тревожный звон сталкивающейся посуды, глухие удары чего-то металлического о плиту, приглушённое, отчаянное бормотание и угрожающее, агрессивное шипение раскалённого масла. Осторожно заглянув за угол, я застала картину, поистине достойную хроник локальных бытовых катастроф. Чарли Свон, шериф Форкса, в своём плотном форменном свитере и нелепом кухонном фартуке, на котором уже красовались тёмные масляные отпечатки пальцев, героически боролся с кухонной техникой. Над плитой висело сизое облако дыма.       — Доброе утро, пап, — сказала я, изо всех сил стараясь не засмеяться и сохранять серьезное выражение лица. Я подошла вплотную к плите, где яичница на чугунной сковороде уже стремительно темнела по краям, покрываясь жесткой коричневой коркой. Орудуя лопаткой, Чарли выглядел так, словно обезвреживал бомбу. — Разреши мне?       Он резко обернулся и с явным, почти комичным облегчением отступил на шаг, уступая мне место у эпицентра кулинарного бедствия.       — Прости, Белла. — Он неловко потер шею тыльной стороной ладони. — Хотел сделать что-то особенное в твой первый школьный день… порадовать тебя завтраком. Но, похоже, полномасштабная пожарная тревога и эвакуация — не совсем то, что я планировал.       — Всё хорошо, — я быстро подхватила из его рук лопатку, убавила огонь конфорки до минимума и ловко, одним движением перевернула яйца, спасая желтки от окончательного превращения в резину. — Зато теперь я абсолютно уверена, что полиция Форкса в надёжных руках. Если что, ты точно сможешь профессионально вытащить меня из огня.       Он тихо фыркнул, оценив шутку, и напряженные морщинки вокруг его глаз немного разгладились. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, но искренней улыбке.       — Умная, как твоя мать, — тихо произнес он. — Только, ради бога, не говори ей, что в первый же день я чуть не спалил дотла собственную кухню.       — Не скажу, моя преданность покупается, если ты нальешь мне кофе, — я улыбнулась в ответ, аккуратно отодвигая на край стола тарелку с обугленными до состояния древесного угля квадратиками тостов. — Сделаем вид, что это был просто смелый кулинарный эксперимент по рецепту из модного журнала.       — По рукам, — хмыкнул он, окончательно расслабляясь, и потянулся к кофейнику, щедро наливая дымящийся темный напиток в две большие керамические кружки.       За завтраком, расположившись за небольшим кухонным столом, Чарли говорил немного, как и всегда. Он не был любителем пустой болтовни, но сегодня я физически ощущала, как сильно он нервничает. Это выдавали мелкие, неконтролируемые жесты: его пальцы чуть дрожали, когда он с излишним усилием мазал клубничный джем на чудом уцелевший кусок хлеба; его взгляд, обычно прямой и спокойный, всё время скользил мимо моего лица, фокусируясь то на солонке, то на окне, за которым продолжал светлеть туманный день. Было видно, что он отчаянно пытается подобрать правильные, нужные слова, но не знает, как их выстроить.       — Гарольд Грин, директор твоей новой школы, — сказал он наконец, откашлявшись и нарушив тишину, — очень хороший человек. Справедливый. Мы вместе учились в свое время. Он пообещал мне, что лично встретит тебя, покажет всё в кампусе, поможет разобраться с расписанием и кабинетами. И, Беллз… — он резко запнулся, бросил нож, неловко поправил ложку на столе, выравнивая её параллельно краю. — Если будут какие-то проблемы… любые, слышишь? Кто-то обидит, или просто будет тяжело — скажи мне, ладно? Не держи в себе.       Я медленно протянула руку через стол и накрыла его крупную, мозолистую ладонь своей. Его кожа была горячей и чуть шершавой.       — Пап, — сказала я мягко, глядя прямо в его тревожные карие глаза, с тем глубоким, укоренившимся спокойствием, которого точно не было у прежней, вечно сомневающейся Беллы. — Всё будет хорошо. Честно. Я справлюсь.       Он медленно кивнул, коротко сжав мои пальцы в ответ, но я отчетливо видела — глубокое внутреннее беспокойство никуда не делось. И в глубине его глаз читалось не только естественное отцовское волнение за подростка в новой среде, но и нечто куда большее, щемящее. Это была глухая растерянность человека перед тем фактом, как неумолимо быстро и незаметно повзрослела его дочь — та самая девочка, которую он, по сути, едва успел узнать за редкие летние месяцы её детства.       Дорога до школы заняла не более десяти минут, но в густой, тягучей тишине салона полицейского крейсера это время показалось мне почти вечностью. Мы ехали в абсолютном молчании. Внутри машины было тепло, тихо гудела печка, а снаружи ритмично работали дворники, смахивая с лобового стекла мелкую водяную пыль. Единственным звуком, нарушавшим покой, было мерное, влажное шуршание плотных шин по блестящему от дождя, иссиня-чёрному асфальту. За окнами, словно в замедленной съемке, проплывали исполинские вековые сосны. В густом утреннем тумане их массивные, поросшие мхом стволы и раскидистые ветви казались мрачными, безмолвными призраками, охраняющими подступы к городу. Сам Форкс, казалось, ещё находился в глубоком оцепенении сна: нам навстречу попались лишь пара пикапов, тускло светили редкие дежурные фонари с желтоватым гало, а вездесущий туман, похожий на плотную серую вату, безжалостно сжимал пространство, скрадывая перспективу и делая мир клаустрофобно маленьким.       Старшая школа Форкса вынырнула из этой белесой пелены внезапно. Она встретила нас комплексом низких, приземистых корпусов из красного кирпича, который от десятилетий непрекращающихся дождей приобрел унылый, темно-бурый оттенок. У въезда на территорию стояла деревянная вывеска. Краска на ней давно облупилась и пошла трещинами, но яркие желто-зеленые буквы отчаянно и даже немного жалко пытались казаться бодрыми на фоне всеобщей серости. Несмотря на ранний час и мерзкую погоду, перед главным входом, укрываясь под навесами, уже толпились ученики. Это была пестрая, шумная масса подростков в непромокаемых куртках, сжимающих в замерзших пальцах картонные стаканчики с горячим кофе и перекидывающих через плечо тяжелые рюкзаки.       Когда Чарли, даже не задумываясь о производимом эффекте, плавно припарковал свою заметную патрульную машину с мигалками на крыше у самого главного входа, разговоры на крыльце мгновенно стихли. Десятки голов, словно по невидимой команде, синхронно повернулись в мою сторону. Десятки пар глаз впились в пассажирскую дверцу. Ну конечно. Мало того, что я новенькая в городе, где новые люди появляются раз в десятилетие, так я ещё и прибыла на занятия с личным эскортом в лице шефа местной полиции. Просто поистине чудесный, гениальный способ остаться незамеченной и слиться с толпой.       Я тихо, почти беззвучно усмехнулась про себя, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. В другой жизни, в другом мире, мне доводилось входить в огромный, освещенный парящими свечами зал под тяжелые, оценивающие взгляды сотен волшебников. Я помнила тяжесть деревянной волшебной палочки в руке, горький привкус пепла на языке и готовое сорваться с губ обезоруживающее. В сравнении с теми темными временами, эти обычные, немного нелепые и просто любопытные подростки Форкса выглядели не угрожающе, а почти трогательно. Их главным оружием были сплетни, а не непростительные заклятия.       Толкнув тяжелую дверцу, я вышла из теплого салона машины. На лицо и волосы тут же легла холодная, покалывающая мелкая морось. Туман плотно обволакивал всё вокруг, приглушая звуки, словно этот дождливый мир ещё присматривался ко мне, решая, стоит ли впускать в себя чужачку. Я закрыла глаза на долю секунды и сделала глубокий вдох. Воздух здесь был невероятным — пронзительно влажным, кристально свежим, густо пахнущим терпкой хвоей, мокрой землей и чем-то неуловимо древним, диким.       Я открыла глаза и уверенно шагнула вперед. Навстречу новому, еще не написанному дню. Навстречу этому странному, дождливому миру. Навстречу совершенно новой себе.       Пройдя по запутанным коридорам администрации, мы оказались у кабинета директора Грина. Он ждал меня в просторном, но удивительно уютном помещении, которое разительно отличалось от казенных школьных классов. Здесь витал сложный, успокаивающий аромат старых, зачитанных бумажных книг, крепкого черного кофе и чуть выцветшей мебельной полировки. На обшитых деревянными панелями стенах висели аккуратно оформленные в рамки черно-белые и цветные фотографии выпускных классов прошлых лет, пожелтевшие от времени дипломы и благодарственные грамоты. У большого окна, за которым шелестел дождь, стоял массивный дубовый стол, почти полностью заваленный идеально ровными, аккуратными стопками бумаг, папок и каких-то брошюр.       Сам директор Грин оказался высоким, статным мужчиной. В его темных, густых волосах уже серебрилась благородная проседь, а лицо избороздили глубокие морщины, но его карие глаза смотрели живо и необычайно тепло. Он излучал ту самую редкую, располагающую к себе доброжелательность, которая безошибочно выдает человека, находящегося на своем месте — учителя, действительно любящего детей и своё непростое дело.       Завидев нас, он мгновенно отложил ручку, с готовностью поднялся из-за стола и шагнул навстречу. Крепко пожав руку Чарли, он широко и искренне улыбнулся:       — Шеф Свон! Рад видеть тебя снова в этих стенах. Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись вне работы? Семь? Восемь?       — Почти девять, Гарольд, — ответил Чарли, отвечая на рукопожатие. В его голосе, весь утренний напряженный, впервые за сегодняшний день прозвучала настоящая легкость и теплота. — Беллз, познакомься, это мистер Гарольд Грин. Мы с ним когда-то, в прошлой жизни, играли в одной команде по бейсболу.       — О, Чарли преувеличивает мои былые заслуги. Сомневаюсь, что теперь, с этой бумажной работой, у меня хватит дыхалки и выносливости даже для того, чтобы добежать до первой базы, — добродушно усмехнулся директор. Затем он повернулся ко мне и протянул большую, теплую ладонь, аккуратно пожимая мою руку. — Добро пожаловать в старшую школу Форкса, Изабелла. Мы очень рады, что ты присоединилась к нам.       Его голос оказался мягким, глубоким и чуть хрипловатым на концах фраз — именно так обычно говорят люди, долгие годы привыкшие читать лекции большим аудиториям, но при этом ни на йоту не утратившие душевного равновесия и искреннего терпения к своим юным ученикам.       — Наслышан о твоих невероятных успехах в Финиксе, — продолжил мистер Грин, неспешно обходя свой массивный стол и тяжело, но с видимым облегчением опускаясь в глубокое кожаное кресло. Оно тихо скрипнуло под его весом. Он сдвинул на переносицу очки в тонкой золотистой оправе и пробежался взглядом по верхнему листу в моей пухлой картонной папке. — Особенно впечатляют академические результаты последних месяцев. Твои оценки по точным наукам сделали поразительный скачок.       Я слегка улыбнулась, стараясь выглядеть скромной, хотя на самом деле почувствовала, как где-то глубоко внутри поднимается приятное, согревающее тепло — причудливая смесь девичьей неловкости и огромного тайного удовлетворения от проделанной работы.       О, если бы вы только знали, мистер Грин, чего мне стоили эти «успехи». Если бы вы могли представить, сколько долгих, бессонных ночей я провела при свете тусклой настольной лампы, маниакально штудируя маггловскую физику, химию и биологию, пытаясь уложить в голове законы термодинамики вместо привычных законов трансфигурации. Я выпивала литры крепкого кофе, стирала глаза в кровь над учебниками, лишь бы не выглядеть здесь, в обычном мире, полной идиоткой, отставшей от сверстников на несколько лет.       — Спасибо, сэр, — сказала я просто, постаравшись вложить в голос максимум спокойствия. — Я правда стараюсь не отставать от программы и уделяю учебе много времени.       Он одобрительно кивнул, переворачивая страницу моего досье с тихим шелестом бумаги.       — Судя по рекомендациям твоих прошлых преподавателей, у тебя серьезный потенциал и отличная самодисциплина. Уверен, ты очень быстро привыкнешь к нашим требованиям и вольешься в коллектив. — С этими словами он выдвинул верхний ящик стола и передал мне тонкую пластиковую папку с расписанием, а поверх нее положил план школы, нарисованный с такой педантичной, почти архитектурной точностью, что там были отмечены даже питьевые фонтанчики. — Если вдруг потеряешься в первые дни — совершенно не переживай и не стесняйся спрашивать дорогу. Здесь все коридоры, особенно в главном корпусе, абсолютно одинаковые. Признаюсь честно, я работаю здесь не первый год, но до сих пор иногда в задумчивости иду не туда.       Я вежливо кивнула, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. Потеряться? Здесь? После бесконечных, сводящих с ума лабиринтов Хогвартса с его внезапно исчезающими ступенями, меняющими направление лестницами, фальшивыми дверьми и коридорами, которые по вторникам вели совершенно не туда, куда по пятницам? Пф-ф, не смешите меня, сэр. Ваша школа — это просто прямая линия.       Стоящий рядом Чарли тихо, раскатисто хмыкнул, и я впервые за всё это долгое, нервное утро увидела, как напряжение окончательно покидает его тело. Его вечно ссутуленные плечи расслабились, опустились, а морщинка между бровей разгладилась. В присутствии старого друга, в этой спокойной, понятной ему обстановке, он словно сбросил с себя часть того невыразимого, тяжелого груза, что всегда носил на своих плечах — груза молчаливой, неуклюжей отцовской заботы и постоянной тревоги за взрослую дочь, которую он искренне любил, но так до конца и не понимал.       После еще одной короткой, ни к чему не обязывающей светской беседы о тонкостях моего нового расписания, номерах нужных кабинетов и забавных местных школьных традициях, пришло время прощаться с отцом. Мы вышли из кабинета директора в небольшую приемную. Чарли остановился, посмотрел на меня сверху вниз, затем неловко протянул руку и сжал моё плечо чуть крепче, чем делал это обычно. Его пальцы были теплыми и надежными.       — Беллз… Если что-то пойдет не так — звони мне в участок. В любую минуту, — тихо, но очень твердо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Даже если это будет просто плохой день или кто-то косо на тебя посмотрит.       — Обещаю, пап, — мягко ответила я.       Я осталась стоять у дверей администрации и смотрела ему вслед, пока он неторопливо уходил по длинному коридору в сторону выхода. Высокий, немного неуклюжий в своей массивной форменной куртке, с неизменной кобурой на поясе — такой земной, обычный, но по-своему невероятно трогательный и родной.       Проводив его взглядом, я наконец повернулась лицом к школе. Теперь длинные коридоры были полны характерного утреннего гула, предвещающего скорое начало занятий. Со всех сторон доносились взрывы беззаботного подросткового смеха, торопливые шаги сотен кроссовок по линолеуму, металлический, ритмичный звон захлопывающихся дверец школьных шкафчиков. В воздухе висел плотный, но по-своему уютный запах дешёвого кофе из автоматов, влажных от дождя курток, мокрой резины и сладковатого парфюма.       Всё это казалось удивительно земным, абсолютно нормальным и предсказуемым — и оттого почти терапевтически утешительным. После мрачного величия Хогвартса, где за каждым темным углом тебя мог подстерегать каверзный полтергейст, завывающее привидение или назойливый, вечно сплетничающий портрет, пытающийся влезть в твои дела, такая простая, лишенная магии обыденность выглядела не просто успокаивающе. Она казалась настоящей роскошью.       Сверившись с планом всего один раз, я без малейшего труда нашла нужный мне кабинет. Годы, проведённые в постоянном поиске скрытых проходов и навигации по запутанным лабиринтам старого шотландского замка, определённо и навсегда закалили моё чувство пространственной ориентации.       В просторном кабинете уже успела собраться добрая половина учеников, наполняя помещение гулом приглушенных голосов, шорохом перелистываемых страниц и скрипом отодвигаемых стульев. Воздух пах мелом, влажной верхней одеждой и резким мятным запахом жевательной резинки. Я медленно прошла между рядами, избегая любопытных взглядов, и целенаправленно выбрала место за партой в самом дальнем ряду, у окна. Это была старая, въевшаяся под корку привычка, выработанная еще в юности, в те времена, когда постоянная бдительность была залогом выживания. Сидя с краю, имея за спиной глухую стену, всегда было куда проще незаметно наблюдать за окружающими, анализировать обстановку, оценивать возможные пути отхода и, главное, не находиться в самом центре всеобщего внимания.       За окном привычно моросил мелкий, серый дождь, оставляя на стекле извилистые влажные дорожки. Но прежде чем я успела расстегнуть молнию на рюкзаке и достать тетрадь, на соседний стул тихо, почти невесомо опустилась стройная темноволосая девушка в аккуратных очках прямоугольной формы.       — Привет, — сказала она. Ее голос прозвучал на удивление мягко и ровно, без того фальшивого, наигранного энтузиазма, с которым здесь обычно встречали «новенькую». Она улыбнулась, и в этой легкой полуулыбке было столько искренности, что я сразу, на каком-то подсознательном уровне почувствовала: она из тех редких, цельных людей, кто никогда не играет на публику. — Ты, должно быть, Изабелла Свон?       — Просто Белла, — ответила я, с облегчением возвращая ей улыбку и чувствуя, как спадает внутреннее напряжение. — А ты?       — Анжела Вебер. Приятно познакомиться.       Я незаметно, но внимательно изучила ее профиль. В Анжеле было что-то удивительно умиротворяющее — глубокая внутренняя собранность, мягкая, но непоколебимая уверенность в себе и тихая, согревающая доброта. Та самая редкая разновидность доброты, которая совершенно не требует зрителей и публичного признания. В груди вдруг кольнуло, и я почти сразу почувствовала острое, щемящее дежавю. От этой незнакомой маггловской девочки веяло точно тем же теплым, надежным светом, что когда-то исходил от Гермионы в тихие вечера у камина в гостиной Гриффиндора. Не показным, не навязчивым, лишенным всякой претенциозности — просто абсолютно естественным.       В этот момент дверь кабинета распахнулась шире, и внутрь размашистым шагом вошел преподаватель, неся под мышкой стопку конспектов.       — Если хочешь, я помогу тебе с местной программой, — тихо предложила Анжела, склонившись ближе, пока учитель раскладывал свои вещи на столе. Она открыла свой массивный учебник. — Мы уже начали тригонометрию, и тема довольно объемная, но, уверена, у тебя не будет проблем.       — Буду крайне признательна, — с искренней благодарностью кивнула я, глядя на пугающие колонки цифр и графиков. — Признаться честно, синусы и косинусы довольно часто выступают в роли моих злейших врагов. Куда чаще, чем мне бы хотелось.       Она понимающе усмехнулась уголками губ, оценив иронию, но из тактичности не стала задавать лишних вопросов — просто придвинула учебник ближе к центру парты и тонким пальцем показала нужную страницу с формулами.       Урок пролетел незаметно, но как только прозвенел спасительный звонок, возвещающий о перерыве, в классе мгновенно воцарилась суета. Помещение наполнилось хаотичным движением: кто-то лихорадочно переписывал домашку у соседа, кто-то через два ряда громко обсуждал финал вечернего сериала. И именно в эпицентре этого подросткового хаоса к нашей парте стремительно приблизилась она — миниатюрная, энергичная шатенка с ненормально блестящими, цепкими глазами и непослушной копной густых темных локонов, которые подпрыгивали при каждом ее шаге.       — О боже, так это правда! — звонко воскликнула она, бесцеремонно опираясь обеими руками на край моей парты и вторгаясь в личное пространство. От нее исходил резкий, сладковатый аромат ванильного парфюма. — Ты та самая дочка шефа Свона! Все только о тебе и говорят. Я Джессика Стэнли, невероятно приятно познакомиться! Ну, выкладывай, как тебе наш Форкс? Наверное, после солнечного Финикса с его торговыми центрами здесь просто до одури, ужасно скучно?       Она тараторила так быстро, практически не делая пауз для вдоха, словно панически боялась, что ее собственные мысли убегут куда-то далеко раньше, чем она успеет облечь их в слова. Наблюдая за ее живой, чрезмерно активной мимикой, я невольно вспомнила Лаванду Браун. Та же безудержная, звенящая болтливость, та же концентрация на сплетнях и очевидная поверхностность суждений, но при этом — абсолютно беззлобная, по-своему даже очаровательная и совершенно безобидная.       — На самом деле, мне здесь нравится, — ответила я совершенно спокойно, глядя прямо в ее расширенные от любопытства глаза. — Здесь тихо. Очень спокойно. Никто никуда не спешит, и можно просто думать, не отвлекаясь на суету.       На миловидном лице Джессики мгновенно отразился такой неподдельный, искренний ужас, вытянувший ее черты, как будто я только что на полном серьезе призналась в страстной любви к похоронным маршам или коллекционированию засушенных пауков.       — Серьёзно? — она недоверчиво фыркнула, нервно поправляя волосы. — Ты шутишь, да? Абсолютное большинство нормальных людей считает это место самой унылой дырой на планете. Бесконечные холодные дожди, непроглядные туманы по утрам, сырость, комары размером с птицу… Ты, наверное, просто еще не успела как следует заскучать. Подожди пару недель!       — Джесс, — вмешалась Анжела. Ее голос прозвучал все так же мягко, но в нем внезапно прорезалась такая стальная, весомая твердость, от которой Джессика тут же растерянно осеклась и захлопнула рот. — Далеко не всем в этом мире постоянно нужно слепящее солнце и шумные толпы людей вокруг. Некоторым людям просто нравится тишина. И это абсолютно нормально.       Джессика неловко пожала плечами, пробормотав что-то невнятное, а я благодарно кивнула своей соседке по парте. В груди разлилась приятная, теплая волна настоящей, искренней симпатии к этой немногословной девушке в очках.       Да. Гермиона бы её определенно одобрила.       Вскоре прозвенел звонок, и мы влились в шумный поток учеников, направляясь на следующий урок — испанский язык. Тесные, выложенные тусклым линолеумом коридоры школы казались настоящим испытанием на прочность, ведь здесь я чувствовала себя словно экзотическая рыбка в тесном аквариуме. Судя по липким, цепким взглядам, которые бросали на меня со всех сторон, появление новенькой в этом изолированном маленьком городе действительно стало главной и единственной темой дня. Люди откровенно пялились, замедляли шаг, перешёптывались за дверцами шкафчиков, жадно изучали каждую деталь моей одежды и оценивали по своим невидимым шкалам. Однако внутри меня царил абсолютный штиль. После того, как ты однажды выдержал пронизывающий до самых костей, полный ядовитой ненависти взгляд Лорда Волдеморта, банальная реакция стайки скучающих американских подростков уже не способна вызвать ни малейшей тревоги. Это было скорее утомительно, чем страшно.       В кабинете испанского, пахнущем маркерами для белой доски и влажной бумагой, я с облегчением снова оказалась за соседней партой с Анжелой. Джессика устроилась чуть дальше по ряду, рядом со своей неизменной спутницей — светловолосой девушкой с чуть надменным выражением лица, которую, кажется, звали Лорен. На протяжении всего урока обе они то и дело бросали в мою сторону короткие, оценивающие взгляды. В этих взглядах не было открытой враждебности или злобы — скорее, это было похоже на поведение двух домашних кошек, внезапно обнаруживших посреди привычной гостиной совершенно новый, непонятный предмет мебели, который нужно тщательно изучить издалека.       — Не обращай на них внимания, — тихо и ободряюще произнесла Анжела, уловив мою легкую, чуть ироничную усмешку. Она склонилась над своим конспектом, делая вид, что увлечена спряжением глаголов. — Они просто жадно интересуются всем новым. Понимаешь, здесь крайне редко появляется кто-то извне. В Форксе царит такая рутина, что даже резкая смена погоды — это уже грандиозное событие, которое будут обсуждать неделю. А тут — целый новый человек.       — Я быстро ко всему привыкаю, — ответила я, и в моих словах не было ни капли рисовки, только чистая правда. — В конце концов, после того как ты отучился в школе, где лестницы абсолютно живые и могут по собственному желанию увести тебя на другой этаж прямо во время движения, довольно трудно удивиться чему-то столь обыденному и земному.       Анжела мягко усмехнулась, очевидно, восприняв мои слова как причудливую метафору или своеобразное чувство юмора, но из присущего ей такта не стала допытываться и просить объяснений. И в это самое мгновение я окончательно поняла — с этой девушкой действительно можно будет говорить. Разумеется, далеко не обо всём, магический мир должен остаться моей личной тайной, но о многом другом — вполне. Она умела слушать и не задавать лишних вопросов.       Когда над ухом резко прозвенел звонок, оповещая об окончании занятий, я привычным жестом начала собирать тетради в рюкзак. И вдруг я замерла. На какую-то долю секунды, сквозь гул отодвигаемых стульев и болтовню одноклассников, мне показалось, что где-то вдалеке, далеко за тонкими стенами школы, там, под бесконечной серой пеленой моросящего дождя и кронами вековых сосен, что-то едва уловимо шевельнулось. По моей коже пробежал легкий холодок. Это была тончайшая, едва пульсирующая волна магии, слабая, как прерывистое дыхание. Но она была совершенно чужой. Не структурированной и упорядоченной, как волшебство палочек в Хогвартсе, а дикой, древней, настороженной и неразрывно связанной с самой природой этого места.       «Как интересно, — задумчиво пронеслось у меня в голове, пока я закидывала рюкзак на плечо и выходила в шумный коридор. — А Форкс, оказывается, далеко не так прост и уныл, как кажется на первый взгляд».       К концу второго урока мой мозг, привыкший к постоянному анализу окружения, уже более-менее четко выстроил местную расстановку сил. Речь шла, конечно, не о политическом влиянии, а о том сложном, негласном подростковом иерархическом хаосе, по законам которого безотказно функционирует любая старшая школа в мире. Это была жесткая структура, которую никто и никогда не прописывает в школьном уставе, но правила которой почему-то впитаны каждым учеником на инстинктивном уровне.       Анжела Вебер, как я успела заметить, явно принадлежала к той редкой категории людей, что предпочитают держаться в тени, избегая света софитов. Но, как ни странно, именно эта отстраненность придавала ей особый, непоколебимый авторитет. На неё никто не осмеливался смотреть свысока, с ней никогда не вступали в пустые споры, и, что самое поразительное, к её мнению прислушивались. Даже Джессика, эта безоговорочная местная королева слухов и драм, невольно смягчала свои интонации и сбавляла темп речи, когда обращалась к Анжеле. Это неизменно вызывало у меня глубокое уважение — я всегда ценила такую тихую, внутреннюю силу, которой совершенно не требуются громкие заявления или агрессивная демонстрация.       Джессика Стэнли же, напротив, представляла собой полную противоположность Анжеле. Она была живым воплощением шумного, бурлящего и бесконечно сверкающего потока информации. Настоящая страстная жрица сплетен, самопровозглашенная хранительница всех чужих тайн, интриг и, что греха таить, откровенно выдуманных слухов. Она знала абсолютно всё и обо всех в этой школе. А если вдруг в её базе данных обнаруживался досадный пробел — она немедленно и с энтузиазмом выдумывала недостающие детали, просто чтобы поддержать разговор. Было даже забавно осознавать, насколько универсален этот человеческий типаж в любой точке мира: неважно, находишься ли ты в скрытой от чужих глаз магической школе Шотландии или в самой обычной маггловской старшей школе на краю континента — везде обязательно найдётся своя собственная Рита Скитер. Разве что эта версия была вооружена не ядовито-зеленым Прытко Пишущим Пером, а кнопочным телефоном с безлимитными смс.       Когда пронзительный, вибрирующий звонок возвестил о начале большого перерыва на ланч, Джессика Стэнли буквально материализовалась рядом со мной. Её появление было настолько внезапным, что на какую-то долю секунды я даже заподозрила использование аппарации — она словно вынырнула прямо из спертого школьного воздуха, материализовавшись у моего плеча с горящими от энтузиазма глазами.       — Пойдём с нами! — заявила она безапелляционным тоном, не терпящим возражений. Она уже крепко ухватила меня за локоть, направляя к выходу. — Я познакомлю тебя со всеми нашими, покажу, кто тут кто, и вообще введу в курс дела. Без хорошего гида в первый день не обойтись!       Отказать было бы не только откровенно невежливо, но и тактически глупо. В любой новой среде, будь то опасный магический турнир или обычная маггловская старшая школа, разведка — это ключ к выживанию. Лучше уж сразу понять, как устроен этот изолированный маленький мир, кто держит власть, а кого стоит обходить стороной.       Школьная столовая встретила нас оглушительным гулом сотен голосов, который обрушился на уши, словно плотная физическая волна. Воздух здесь был густым, пропитанным тяжелыми запахами пережаренной картошки фри, сырной пиццы, влажных пластиковых подносов и на удивление дешёвого, кисловатого кофе. Пространство буквально дрожало от кипучей подростковой энергии: взрывы смеха, звон падающих столовых приборов, шарканье кроссовок по линолеуму и безостановочная спешка создавали атмосферу управляемого хаоса. Стены помещения были выкрашены в унылый, выцветший бежевый цвет, на широких окнах висели пыльные полосатые жалюзи, сквозь которые пробивался тусклый серый свет Форкса. Вдоль одной из стен выстроилась шеренга автоматов с газировкой и снеками — они непрерывно и низко гудели, напоминая спрятавшихся в засаде маленьких металлических драконов.       — Смотри и запоминай. Тут традиционно садятся старшеклассники, — быстро защебетала Джессика, уверенно лавируя между снующими учениками и ведя меня за собой. Она указывала на столики короткими, отточенными жестами. — Там, у стены — баскетболисты и прочие спортсмены. Вон тот дальний стол — местная элита хулиганов, учителя стараются вообще не смотреть в их сторону лишний раз, если не хотят пожалеть о потраченных нервах. А вот это — наш.       Она остановилась у длинного прямоугольного стола, удачно расположенного прямо у окна. Там уже успели расположиться несколько человек: Анжела, с которой мы сидели на испанском, Майк, Бен и Лорен. Каждый из них представлял собой классический архетип, но при этом оставался по-своему уникальным. Это была настоящая маленькая социальная экосистема, замкнутая на самой себе и живущая по собственным, негласным законам.       Анжела, увидев меня, приветливо и мягко кивнула, отрываясь от своего сэндвича. Майк Ньютон, чьи светлые волосы торчали во все стороны, мгновенно расплылся в широкой, по-щенячьи восторженной улыбке, чуть ли не подпрыгнув на стуле. А вот Лорен, медленно потягивая сок, смерила меня долгим, холодным взглядом с явной долей скепсиса — её глаза прошлись по моей одежде и лицу так, будто она скрупулезно оценивала, способна ли эта новая девчонка составить ей хоть какую-то конкуренцию в местной иерархии.       Я едва успела опуститься на жесткий пластиковый стул, как Джессика, ни на секунду не прерывая свой словесный поток, плавно перешла от обсуждения грядущего школьного бала к детальному описанию какой-то запутанной прошлогодней драмы между Тайлером и неизвестной мне старшеклассницей из соседнего городка. Я слушала её лишь вполуха, рассеянно ковыряясь вилкой в салате, кивая в нужных местах, пока внезапно не почувствовала это.       Резкий, парализующий, почти физически осязаемый всплеск магии.       Это не было похоже на теплое свечение или яркую вспышку заклинания. Скорее, это ощущалось так, будто кто-то невидимый внезапно провел длинным ледяным пальцем вдоль моего позвоночника, от шеи до самой поясницы. Волоски на руках мгновенно встали дыбом.       Я резко подняла голову, инстинктивно ища источник.       Двустворчатые двери столовой медленно открылись, и в помещение вошли они.       Пятеро. Пятеро невероятно, пугающе красивых студентов. Они двигались с такой невозможной, текучей легкостью и грацией, что казалось, сам спертый воздух столовой благоговейно расступается перед ними. В каждом их движении, в идеальной осанке, в повороте головы было что-то неуловимо нечеловеческое. Они смотрели на окружающий их шумный, суетливый мир подростков отстраненно и равнодушно — так, словно все мы были лишь плохо нарисованной, картонной декорацией в их личном театре.       Они были как на подбор: поразительно бледные, с кожей, казавшейся почти прозрачной и светящейся в тусклом свете люминесцентных ламп. Их фигуры были безупречно сложены, а черты лица напоминали работы гениального скульптора эпохи Возрождения. Но их красота была не живой, не теплой. Это была застывшая, ледяная эстетика — слишком совершенная, слишком симметричная, чтобы принадлежать обычным людям из плоти и крови. Я невольно задержала дыхание, не в силах отвести взгляд.       Магия внутри меня, привыкшая дремать в безопасности маггловского мира, вдруг тяжело заворочалась, как опасный хищник, внезапно проснувшийся от глубокого сна. Она тревожно пульсировала по венам, нашептывая, предупреждая о том, что совсем рядом находится нечто совершенно чужое. Это не ощущалось как чистое, концентрированное зло, с которым мне приходилось сталкиваться раньше, но это определенно было и не человеческое существо.       — А, — протянула Джессика с придыханием, заметив мой ошеломленный взгляд. Её глаза радостно засияли от предвкушения возможности поделиться главной тайной. — Ты же ещё не знаешь о Калленах.       Я мысленно усмехнулась, стараясь успокоить колотящееся сердце. Ну конечно. Каждая школа, где бы она ни находилась, просто обязана иметь своих собственных легендарных существ.       Я молча наблюдала, как эта странная, нездешняя процессия плавно скользит мимо наших столов — трое парней и две девушки, двигающиеся с пугающей, хищной грацией. Их присутствие мгновенно и неотвратимо изменило саму атмосферу в тесной, пропахшей едой столовой. Казалось, будто кто-то невидимый распахнул настежь окно в морозную зимнюю ночь: физическая температура в помещении словно резко упала на пару градусов, заставив волоски на предплечьях встать дыбом. Разговоры вокруг нас стихали, накатывая и опадая, как волны, смех становился глуше, сдержаннее, нервознее. Люди подсознательно, ведомые древними инстинктами, выпрямлялись на своих пластиковых стульях, провожая их настороженными, завороженными взглядами, словно стадо оленей, замершее при виде вышедших на опушку волков.       — Это Эмметт и Розали, — Джессика с придыханием и нескрываемым энтузиазмом ткнула наманикюренным пальцем в сторону первой пары.       Крупный темноволосый парень выглядел так, словно мог голыми руками поднять грузовик — гора литых мышц, скрытых под обычной одеждой, которая казалась на нем неестественно тесной. Рядом с ним, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала, плыла ослепительно красивая блондинка. Её золотистые волосы струились по спине идеальными волнами, а осанка кричала о невероятном, почти агрессивном высокомерии.       — Они вроде как вместе, — добавила Джессика, не сводя с них восторженных глаз. — А это — Элис и Джаспер. — Она едва заметно кивнула на следующую пару.       Миниатюрная брюнетка с короткой, дерзко торчащей во все стороны стрижкой двигалась так легко, будто гравитация имела над ней лишь частичную власть; она напоминала неземную фею из старых легенд. Парень рядом с ней, напротив, выглядел высоким, пугающе напряжённым блондином. Его бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а холодный, загнанный взгляд безостановочно сканировал толпу школьников, словно он ожидал нападения со всех сторон.       — Они тоже пара, — многозначительно закончила наш «гид».       Я лишь криво усмехнулась про себя, пряча лицо за стаканом с соком. Семейный подряд во всей красе. Какая очаровательная гармония инбридинга. Можно подумать, замшелых, помешанных на чистоте крови аристократических родов магической Британии мне в той жизни было мало. Оказывается, у американских подростков тоже есть своя элита, предпочитающая не смешиваться с «простолюдинами».       — А это Эдвард, — Джессика внезапно понизила голос почти до благоговейного шепота, будто произносила вслух запретное имя темного божества. — Он… потрясающий, правда?       Я послушно проследила за её взглядом. Последний из них шел чуть поодаль, словно дистанцируясь даже от своей странной семьи. Высокий, с хаотично, но невероятно стильно взъерошенными бронзовыми волосами, которые отливали медью в тусклом свете ламп. Его черты лица были слишком правильными, слишком симметричными — будто сумасшедший гениальный скульптор отсек всё лишнее, перестаравшись в своей маниакальной попытке добиться абсолютного физического идеала.       И всё бы ничего, списала бы на генетическую аномалию, если бы не его глаза.       Тёмные. Провально, бездонно, почти неестественно чёрные. В них плескалась такая жгучая смесь глухого раздражения, хищной настороженности и чего-то, подозрительно напоминающего тяжелую внутреннюю борьбу, что мне стало не по себе. Он выглядел так, будто само присутствие других дышащих людей в одном помещении с ним было изощренной пыткой. И в этот самый момент я вдруг физически ощутила, как моя магия резко, болезненно отозвалась на его близость.       Это было не просто праздным магическим любопытством. Это была чистая, первобытная тревога. Сигнал об опасности, бьющий по натянутым нервам.       Моя сила, натренированная войной, точно знала: это не человек. Ни единой клеткой.       — Он, похоже, искренне считает, что абсолютно никто в этой школе не достоин даже капли его внимания, — с досадой продолжила Джессика, картинно закатив глаза. Было очевидно, что она тоже когда-то пыталась пробиться сквозь эту стену льда и потерпела сокрушительное фиаско.       Я прикусила губу, едва сдержав рвущийся наружу горький смешок.       — Да уж, до боли знакомо, — негромко произнесла я. — Был у меня один… знакомый в старой школе, который тоже очень любил на каждом шагу демонстрировать свое врождённое превосходство над серой массой. Тоже белокурый, невероятно самоуверенный. И тоже свято считал, что все остальные генетически недостойны находиться в радиусе мили от его драгоценного присутствия.       Привет, Драко. Как там поживает твоя уязвленная гордость по ту сторону реальности?       А магия внутри меня тем временем продолжала настойчиво шептать, царапая сознание. Эти пятеро… они были не просто другими, не просто мутантами или носителями странного генома — они были принципиально иначе устроены на энергетическом уровне. Волшебники? Нет, я бы узнала. Древние духи лесов? Кто знает, что таится в этих мрачных лесах. Но их аура не лгала моему шестому чувству. Она была слишком холодной, абсолютно статичной и неподвижной, словно застывшее во льду пламя, не излучающее ни капли жизненного тепла.       — Они все — приёмные дети доктора Каллена, — продолжала вещать Джессика, явно наслаждаясь своей ролью всеведущего местного гида. — Он работает в нашей местной больнице. Потрясающий хирург, все просто в восторге от него, говорят, спас кучу жизней. Они переехали сюда всем семейством пару лет назад из… кажется, где-то на Аляске.       Я опустила взгляд на свой поднос, едва не хмыкнув в голос от такой вопиюще очевидной маскировки.       — Логично, — тихо пробормотала я себе под нос, бездумно ковыряя вилкой зелень. — Где же ещё искать приюта людям с такой феноменальной, патологической любовью к ярким солнечным дням, как не на самом пасмурном северо-западе Вашингтона? Идеальное укрытие.       Джессика, увлеченная рассматриванием профиля Эдварда, совершенно не уловила густого сарказма в моем голосе. Но сидевшая напротив Анжела, медленно пережевывая свой ланч, подняла на меня свои спокойные, умные глаза и очень понимающе, едва заметно улыбнулась уголками губ.       В этот самый момент, словно повинуясь какому-то неслышному, известному только ему одному сигналу, Эдвард Каллен внезапно, резким и пугающе плавным движением поднял голову от своего нетронутого подноса. Его лицо повернулось в мою сторону, и наши взгляды столкнулись с оглушительной силой. Это было физически ощутимо, как если бы меня с ног до головы окатили ледяной водой из горного ручья. В этих провально-чёрных глазах не было ни открытой угрозы, ни банального подросткового интереса, ни даже удивления. Это был просто контакт. Слишком прямой, слишком пронзительный, словно он пытался заглянуть не просто под кожу, а в самые отдаленные уголки моего разума. Воздух между нами словно загустел.       Моя магия внутри мгновенно сжалась в тугой, пульсирующий комок, ощетинилась невидимыми шипами, готовая в любую секунду выбросить щит. Каждая клетка моего тела, каждый инстинкт истошно вопил: опасность. Хищник.       Но я заставила себя не отвести взгляд. Это стоило колоссальных усилий воли — не сморгнуть, не опустить глаза в тарелку, не показать слабость перед существом, которое явно привыкло к тому, что люди перед ним инстинктивно пасуют. Я выдержала этот мертвый, холодный зрительный контакт еще мгновение, прежде чем сама, с нарочитой ленцой, разорвала его.       — Интересная семейка, — произнесла я ровным голосом, постаравшись вложить в эту фразу как можно больше равнодушной небрежности, медленно поворачиваясь обратно к своим собеседницам. — А доктор Каллен, говоришь, врач? Наверное, работает исключительно ради благотворительности и любви к человечеству.       — Возможно, — мягко, со свойственной ей рассудительностью ответила Анжела, аккуратно поправляя очки. — Но он и правда исключительно хороший специалист. Мой отец говорит, всему Форксу несказанно повезло, что хирург такого уровня решил осесть здесь.       — Угу, — глубокомысленно протянула я, невинно покручивая в пальцах пластиковую крышечку от сока. — Ничуть не сомневаюсь. И уверена, что он просто обожает дежурить в ночные смены. Знаете, тишина, покой, отсутствие лишнего света…       Краем глаза я уловила движение за тем самым столом. Эдвард снова посмотрел в мою сторону. На этот раз его лицо неуловимо изменилось, и мне на долю секунды показалось, что в уголках его плотно сжатых губ и в непроницаемо-тёмных глазах мелькнула тень кривой, почти одобрительной улыбки. Или это просто неровный свет тусклых столовских ламп так причудливо скользнул по его зрачкам?       Джессика, абсолютно ничего не заметившая в этой безмолвной дуэли взглядов, уже вовсю, с упоением истинной сплетницы, рассказывала:       — Ты просто не поверишь, что случилось в конце прошлого года! Лира — вот она, сидит через два стола от нас, — она незаметно кивнула в сторону высокой блондинки с надменным лицом, — набралась смелости и пыталась пригласить Эдварда на вечеринку.       — Дай угадаю, — я неторопливо открыла бутылку с водой, всё ещё спиной чувствуя на себе тяжелый взгляд Каллена. — Он вежливо, но твердо отказал, сославшись на внезапную семейную трагедию, требующую его немедленного и полного уединения вдали от суеты?       — Почти! — восхищённо округлила свои большие глаза Джессика. — Сказал, что уезжает на выходные с семьёй.       — Классика жанра, — философски заметила я. — Читается как: «Извини, Лира, я никак не могу, у меня на этот вечер запланирована крайне важная встреча с собственным отражением в зеркале».       Майк, сидевший напротив и до этого момента молча жевавший свой сэндвич, внезапно фыркнул и едва не поперхнулся от смеха, торопливо прикрывая рот рукой. Даже обычно серьезная Анжела не удержалась — её губы дрогнули, складываясь в искреннюю улыбку.       И именно в этот самый миг, сквозь гул сотен голосов, звон столовых приборов и шум вентиляции, я услышала — или, может быть, уловила не ушами, а обостренным чутьем — тихий, пугающе нечеловеческий смешок. Он донесся со стороны стола Калленов.       Слишком тихий, чтобы физически преодолеть расстояние через всю шумную столовую. Слишком отчётливый, ясный и резонирующий в моем сознании, чтобы это было простым совпадением.       — О, так ты, я смотрю, отлично разбираешься в парнях? — тут же оживилась Джессика, уловив новую тему.       Я лишь мысленно обреченно вздохнула.       — Не особенно, — сухо ответила я, опуская взгляд в свой поднос. — В Финиксе мне было совершенно не до того.       — Как это — не до того? — с притворным ужасом воскликнула Джессика. — Ты же симпатичная!       Я коротко усмехнулась.       — Спасибо. Но у меня был… скажем так, довольно плотный и специфический график. Спорт, усиленная учёба, постоянные попытки не умереть от скуки — поверь, всё это отнимает бездну свободного времени.       И всё же — сквозь тщательно выстроенные барьеры разума, сквозь напускное безразличие — защита дала крошечную, предательскую трещину. На одну короткую, мучительную секунду реальность шумной школьной столовой померкла. Перед внутренним взором ослепительно ярко полыхнули непокорные рыжие волосы. Уши заложило от фантомного, раскатистого смеха, который когда-то звонким эхом отражался от древних каменных стен замка. А ноздри вдруг уловили до боли знакомый, невозможный здесь коктейль запахов: жжёный порох после очередной безумной шутки, терпкая патока и сладкая карамель из их магазина.       Фред.       Сердце болезненно сжалось, пропуская удар, а горло перехватило от невысказанных слов и тяжелого, удушливого осознания: мы так и не успели. Не успели попрощаться, не успели просто пожить в мире, ради которого отдали так много.       — Белла? — тихий, обеспокоенный голос Анжелы сработал как спасательный трос, резко выдергивая меня из темного омута памяти обратно на поверхность. — Всё в порядке?       Я судорожно моргнула, силой воли загоняя призраков прошлого обратно в их могилы, и заставила лицо принять привычное, слегка отстраненное выражение.       — Да, — бросила я слишком быстро, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто задумалась.       Джессика, чьи радары мгновенно улавливали любую потенциальную драму, тут же подалась вперед, едва не смахнув локтем пакет с соком:       — А о чём?       — О смысле жизни, — парировала я с абсолютно каменным лицом, глядя прямо в её любопытные глаза. — И о том, почему в школьных столовых еда всегда на вкус напоминает пережеванный картон, щедро приправленный безысходностью.       Майк, сидевший напротив, громко прыснул от смеха. Его светлые волосы мазнули бликом под безжалостным светом флуоресцентных ламп. Анжела укоризненно покачала головой, но уголки её губ предательски поползли вверх. В этом искреннем мальчишеском смехе, в этой наивной и безопасной болтовне скрывалось удивительное тепло. Это был крошечный осколок той самой нормальной, банальной человеческой жизни, которую я потеряла так давно, что почти забыла, какова она на ощупь.       Но стоило мне лишь на мгновение ослабить щиты и позволить себе раствориться в этом хрупком уюте, как атмосфера вокруг резко изменилась. Словно из ниоткуда проступило знакомое, отрезвляющее ощущение. Это не было физическим холодом. Чувство было тонким, безжалостным и точным, как лезвие хирургического скальпеля, скользящего прямо по обнаженным нервам. Как если бы в теплой, натопленной комнате кто-то внезапно распахнул окно навстречу ревущей зимней метели.       Я почувствовала это не кожей — так отреагировала моя магия. Дремавшая под ребрами сила мгновенно вздыбилась. Она зарычала, как натренированный сторожевой пес, почуявший чужака в темноте, и послушно стянулась в плотный кокон, готовая к атаке.       Следуя за этим ледяным вектором, я безошибочно повернула голову и встретилась взглядом с источником возмущения — Джаспером Калленом.       Он сидел в отдалении от своих безупречных родственников, развернувшись к нашему столику вполоборота. Его темные глаза были прикованы ко мне. И то, что я увидела на его бледно-мраморном лице, заставило меня внутренне содрогнуться. На его обычно отстраненном, напряженном лице сейчас застыла сложная, пугающе открытая эмоция. Это была смесь абсолютной сосредоточенности, настороженного любопытства и… пронзительного, почти болезненного сочувствия.       Это последнее сбило меня с толку сильнее любой агрессии. Эмпатия. Как будто этот хищник не просто наблюдал, а физически почувствовал тот мгновенный, парализующий укол скорби по рыжеволосому мальчишке, который я только что случайно выпустила наружу.       Но разве такое возможно? Человек, читающий чужую боль?       Я заставила себя отвернуться, яростно возводя внутренние барьеры до состояния глухой бетонной стены и отгоняя эту мысль как ненужное наваждение. Возможно, у меня просто паранойя ветерана. Слишком долго я жила среди тех, кто мог выпотрошить твой разум одним заклинанием, кто умел чувствовать эмоции, читать мысли и играть со временем. Старые привычки выживания не исчезают просто от того, что ты меняешь континент.       В голове вдруг отчетливо, словно наяву, зазвучал хриплый, лающий голос Аластора Грюма, вбивавшего в нас свою главную заповедь:       «Постоянная бдительность!»       Да, пожалуй, именно эта фраза станет моим единственным правилом в дождливом Форксе. Я невидящим взглядом уставилась на свой пластиковый поднос, мысленно задавая себе один-единственный вопрос: во что ты опять влипла, Поттер?       Джессика, чья энергия, казалось, не иссякала ни на секунду, внезапно подалась вперед и оживлённо хлопнула раскрытой ладонью по пластиковой столешнице. От резкого звука подносы жалобно звякнули, а Майк едва не выронил надкушенный сэндвич.       — …Гигантских волков! — с придыханием выдала она, триумфально сияя глазами, словно только что раскрыла главную тайну мироздания, и тем самым резко вернула меня к унылой школьной реальности. — Вы что, правда не слышали? Весь город гудит! Рейнджеры на границе заповедника нашли следы на влажной земле. И они огромные, буквально как ладонь взрослого мужчины, а то и больше! И ещё они обнаружили какие-то жуткие глубокие царапины на скалах и стволах деревьев, будто их оставили гигантскими когтями.       Слово «волки» кольнуло где-то под ребрами, вызвав короткую, но яркую вспышку воспоминаний. В памяти на долю секунды мелькнула лохматая серая шерсть, желтые глаза и запах сырой земли, смешанный с запахом крови. Римус… Сивый… Я едва заметно мотнула головой, отгоняя фантомы. Местные волки — это просто животные. Обычные, пускай и крупные, хищники.       — Ой, ради бога, Джесс, это всё глупые городские легенды, — громко фыркнула Лорен. Она с пренебрежительным видом накручивала на вилку вялые спагетти, всем своим видом демонстрируя превосходство над этими провинциальными сплетнями. — Как и те заезженные истории про призраков в старом заброшенном особняке на холме или про снежного человека. Люди просто отчаянно ищут, во что бы такое мистическое поверить, чтобы хоть как-то разнообразить свою бесконечно скучную жизнь в этой дыре.       — Вообще-то, — мягко, но настойчиво вмешалась Анжела, поправляя съехавшие на нос очки. Её спокойный голос всегда действовал на эту компанию умиротворяюще. — Мой отец общался с лесничими, и он говорит, что там действительно видели какие-то очень странные следы. Они не похожи на медвежьи. Может, это какая-то редкая стая? Или волки просто мигрировали из соседнего округа из-за вырубки лесов?       — Или, — ровным тоном вставила я, небрежно опираясь локтем о стол и подпирая подбородок рукой, — это просто какой-нибудь одинокий, страдающий от безделья лесник в большом меховом костюме собаки, решивший развлечься на Хэллоуин. В любом случае, — я позволила себе легкую, ироничную улыбку, обводя взглядом их лица, — в каждом уважающем себя маленьком туманном городке обязательно должны быть свои мрачные тайны. Иначе чем же местному муниципалитету заманивать сюда доверчивых туристов?       — О, точно! Туристы! — мгновенно переключилась Джессика, чье внимание перескакивало с темы на тему со скоростью снитча. — Говоря о туристах и развлечениях — вы уже слышали про новый огромный торговый центр в Порт-Анджелесе? Его открывают уже в следующем месяце, там будет куча новых брендов! Мы абсолютно точно должны съездить туда все вместе на выходные!       Анжела, услышав это, тихо простонала, отложила вилку и страдальчески закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от этой перспективы.       — Джесс… Только если ты торжественно, при свидетелях обещаешь не тащить нас во все магазины подряд, заставляя мерить каждую кофточку, как в прошлый раз. Мои ноги тогда гудели два дня.       — Это был не просто поход по магазинам, это был образовательный и познавательный шопинг-тур! Я учила вас стилю! — возмутилась Джессика, картинно всплеснув руками и гордо вздернув острый подбородок.       — Это была изощренная пытка, запрещенная Женевской конвенцией, — мрачно буркнул Бен, сидевший рядом с Анжелой. Он поежился, очевидно, заново переживая собственную психологическую травму от ожидания возле примерочных.       — Поддерживаю. Пять часов без еды и воды в закрытом пространстве торгового центра — это уже прямое нарушение базовых прав человека, — добавил Майк, театрально закатывая глаза и прижимая руку к сердцу. — Думаю, если мы объединимся, мы вполне сможем подать на тебя коллективный иск за причинение морального ущерба.       — О, не будь таким жутким занудой, Ньютон, — хихикнула Джессика, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, и резко повернулась ко мне. — Белла, а ты как? Любишь шоппинг? Скажи же, что да!       Я вздохнула и изобразила на лице выражение глубокомученика, готовящегося к казни.       — Скажу честно: только если это старый, пропахший пылью и кофе книжный магазин. Или, на худой конец, лавка с качественным спортивным или походным снаряжением. Все остальное многочасовое брождение среди вешалок с пайетками — это суровое испытание моего внутреннего духа и толщины кошелька, к которому я морально не готова.       — Ну, слава богу, хоть что-то тебя интересует, — фыркнула Лорен, окинув меня критическим, оценивающим взглядом от шеи до пояса. — А то, глядя на твой гардероб, я уж начала всерьез думать, что ты из тех странных девчонок, кто добровольно носит одну и ту же безразмерную толстовку всю свою жизнь, пока она не рассыплется в прах.       — Именно так, — совершенно серьезно, не дрогнув ни одним мускулом лица, кивнула я, похлопав по рукаву своей выцветшей, но невероятно удобной кофты. — Она, между прочим, не просто вещь. Это символ непоколебимой верности, стабильности и моего личного внутреннего дзена в этом хаотичном мире.       Майк искренне рассмеялся, подавшись ближе к центру стола.       — И что же ты такого делаешь в этих своих книжных? Прячешься от надвигающейся цивилизации и шумных людей между пыльными полками с античной философией?       — Иногда, — честно призналась я, задумчиво скользя пальцем по краю пластикового стакана. — Но чаще я просто ищу там новые миры. Места, где всё иначе. И, знаешь, в отличие от людей, книги никогда не требуют взаимности. Они просто отдают то, что в них скрыто, ничего не прося взамен.       Повисла короткая пауза. Майк, похоже, собирался ответить что-то глубокомысленное, его лицо приобрело непривычно серьезное выражение, но я не хотела уводить разговор в русло моих личных психологических заморочек. Нужно было срочно сбить эту внезапно возникшую, тяжеловатую неловкость.       — Или спорт, — быстро продолжила я, меняя тему. — Как я уже упоминала, я в последнее время довольно серьезно увлеклась дзюдо.       Бен, до этого меланхолично жевавший яблоко, удивленно вскинул брови.       — Дзюдо? Серьёзно? Вот уж неожиданно. Ты не выглядишь как человек, который любит бросать людей на маты.       — Да, — я легкомысленно пожала плечами. — Это отличная практика жесткого самоконтроля. И, к тому же, прекрасная возможность, если вдруг возникнет такая необходимость, быстро и технично поставить на место особенно настойчивых, лезущих не в свое дело журналистов… или парней с тяжелой формой мании величия.       — Что-что про журналистов? — переспросила Джессика, нахмурившись. За гулом голосов соседнего столика она явно не расслышала конец моей фразы.       — Ничего, проехали, — отмахнулась я с невинной улыбкой. — Просто абстрактно философствую о пользе бросков через бедро в повседневной жизни.       — Слушай, а может, как-нибудь потренируемся вместе? — тут же предложил Майк, и в его глазах загорелся азартный энтузиазм. — Я давно занимаюсь в местном спортзале в центре города, и у нас по субботним утрам часто проходят открытые тренировки и легкие спарринги. Будет здорово размяться!       — Звучит неплохо, спасибо за приглашение, — вежливо кивнула я.       Лицо сохраняло приветливое выражение, хотя глубоко в душе я криво усмехнулась, прекрасно понимая, что вряд ли когда-нибудь смогу расслабиться в зале настолько, чтобы в полную силу драться с обычными, хрупкими подростками. После изматывающих, кровавых боёв, где на кону стояли не баллы на табло, а сама жизнь, где приходилось уворачиваться от смертоносных зеленых лучей и непростительных проклятий, любое школьное спарринг-поле казалось не более чем нелепой детской площадкой в песочнице. Одно рефлекторное, вбитое войной движение — и я просто переломаю Майку половину костей прежде, чем успею осознать, что перед мной не Пожиратель Смерти.       И всё же… несмотря на всю эту пропасть между нашими мирами, его предложение было по-настоящему милым и таким по-человечески нормальным.       Школьный гул накатывал волнами, сливаясь в единый белый шум, но то, что произошло мгновением позже, заставило меня резко замереть, словно кто-то невидимый нажал кнопку паузы.       Каллены.       Мой взгляд, до этого лениво блуждающий по столовой, словно магнитом притянуло к их обособленному островку. Все пятеро, сидевшие за своим отдельным столом в нарочито расслабленных позах, отреагировали на пронзительный школьный звонок за неуловимую долю секунды до того, как его дребезжащий звук фактически разорвал барабанные перепонки остальных учеников. Это было едва заметно обычному, нетренированному глазу — синхронный, почти хищный легкий поворот головы, микроскопическое напряжение идеальных осанок, тончайшее, змеиное скольжение мышц под неестественно бледной кожей. Казалось, их тела уловили физическое колебание воздуха или электрический импульс в настенных проводах еще до того, как акустическая волна вообще успела сформироваться в пространстве.       Слишком быстро для человеческой биологии. Слишком пугающе точно.       Мой внутренний радар завыл сиреной. Магия внезапно и остро вздрогнула, откликаясь на это незримое возмущение, как если бы чья-то грубая рука резко дернула за туго натянутую невидимую струну древней арфы. Вибрация этого беззвучного, тревожного аккорда прокатилась по моим венам холодным огнем.       В эту секунду я почувствовала себя точно так же, как когда-то там, на смертельной миссии во мраке леса. То самое тошнотворное, звенящее чувство натяжения, когда между тобой и притаившимся в густой тени врагом остается всего одно неверное движение, один хрустнувший под ботинком сухой лист до начала непоправимого.       «Определённо, — мрачно подумала я, медленно и подчеркнуто спокойно застегивая холодную металлическую молнию на своей куртке, стараясь ничем не выдать своего внезапного озарения, — что-то с этой идеально красивой семьёй кардинально не так».       Сквозь мутные, запотевшие окна было видно, как снаружи уныло шумела холодным моросящим дождем серая улица. Но здесь, внутри, под этим ровным, беззаботным гулом подростковых голосов, звоном пластиковых односов и смехом, я кожей ощущала совершенно другое — густое, тяжелое, затаившееся ожидание. Воздух вокруг стал вязким. Как будто весь мир вокруг меня на мгновение замер, затаив дыхание в предвкушении чего-то неотвратимого, что вот-вот должно случиться.       В конце концов, годы выживания научили меня одному: я всегда безошибочно умела чувствовать, когда к горизонту подбирается настоящая буря. А здесь, в Форксе, насквозь пропитанном сыростью и тайнами, тяжелое свинцовое небо было слишком низким и давящим, чтобы это небо оставалось просто обычным небом. Оно было декорацией к чему-то гораздо более темному.       Я усмехнулась — коротко, сухо, одними губами, почти беззвучно, чтобы никто из сидящих рядом одноклассников не заметил этой тени на моем лице.       — Ладно, — едва слышно пробормотала я себе под нос, закидывая лямку рюкзака на плечо. — Добро пожаловать в новый учебный год, Изабелла Свон. Или, как любил повторять мой старый, покрытый душевными шрамами наставник перед очередной опасной вылазкой… «Не ищи неприятностей, они всегда обладают удивительным талантом находить тебя сами».       И, глядя в спины плавно, почти бесшумно удаляющимся к выходу Калленам, я поняла: кажется, он опять был абсолютно прав.