Часть 5

      После суетливого и шумного ланча Анжела Вебер вызвалась проводить меня до кабинета биологии. На фоне общей какофонии школьной столовой, лязга металлических шкафчиков в коридорах и непрекращающегося гула сотен подростковых голосов, её присутствие казалось удивительно успокаивающим. Анжела была тихой, внимательной и какой-то по-особенному уютной. Её шаги по вытертому линолеуму звучали почти неслышно — легкие, размеренные, они напоминали шелест влажной листвы под дыханием леса во время дождя.       Мы медленно продвигались по узкому, тускло освещенному коридору, прокладывая себе путь сквозь стайки учеников. Воздух здесь был тяжелым, спертым, насквозь пропитанным густым запахом мокрых нейлоновых курток, въевшейся в стены книжной пыли, старой бумаги и сладковатого мела. Где-то в дальнем конце коридора эхом хлопали тяжелые металлические дверцы шкафчиков, раздавались взрывы резкого, беззаботного смеха, а за высокими, мутными окнами монотонно и уныло моросил дождь. Эти бесконечные серые капли, барабанящие по стеклу, казались уже не просто осадками, а вечно играющим, депрессивным саундтреком ко всей жизни в Форксе.       — Тебе точно понравится мистер Баннер, — внезапно нарушила молчание Анжела. На её лице появилась мягкая, искренняя улыбка, когда она поправила стопку учебников, прижатых к груди. — Он действительно очень умный и отлично знает свой предмет, но… немного увлекающийся. Иногда его так заносит, что он может с горящими глазами рассказывать о тонкостях клеточной биохимии минут двадцать подряд, совершенно не замечая, что добрая половина класса уже пускает слюни на парты.       — О, звучит как просто идеальный учитель, — ответила я, пряча кривую усмешку и поправляя сползающую лямку рюкзака. — Если аудитория спит сном младенца — значит, лекция удалась на славу. По крайней мере, никто не мешает ему наслаждаться собственным монологом.       Анжела тихо, мелодично рассмеялась, оценив иронию. Мы остановились у массивной деревянной двери с табличкой. Она пожелала мне удачи, ободряюще кивнула и, плавно развернувшись, скрылась за поворотом коридора. Оставшись одна, я сделала короткий вдох и толкнула тяжелую створку двери кабинета биологии.       Просторное помещение встретило меня резким, специфическим ароматом, который невозможно было спутать ни с чем другим. Это был густой, почти осязаемый коктейль из едкого формалина, прелой влажности горшечных растений, расставленных по подоконникам, и пыльного запаха старых, потрепанных поколенями учеников учебников. Стены кабинета были плотно увешаны выцветающими плакатами: сложные схемы деления клеток, жутковато-подробные разрезы внутренних органов и многоцветные диаграммы строения кровеносной системы человека. В центре класса ровными рядами стояли массивные лабораторные столы с черными, устойчивыми к кислоте столешницами. Под каждым из них были аккуратно задвинуты высокие деревянные стулья.       У школьной доски, что-то быстро записывая куском мела, стоял сам мистер Баннер.       Это оказался молодой мужчина лет тридцати пяти, от которого буквально исходила быстрая, почти неусидчивая нервная энергия. У него было открытое, располагающее лицо с яркими латиноамериканскими чертами, широкая доброжелательная улыбка и чуть небрежные, слегка вьющиеся темные волосы, наспех стянутые на затылке в короткий хвост. Он выглядел именно как тот редкий тип идеалистичного учителя, который всё ещё свято верит, что способен зажечь искру тяги к знаниям даже в самых ленивых подростках.       — А, вы, должно быть, наша новая ученица, мисс Свон! — громко и с неподдельным воодушевлением произнёс он, едва заметив мою фигуру, замершую в дверном проеме. Он стряхнул меловую пыль с рук и шагнул мне навстречу. — Добро пожаловать в мой класс! Искренне надеюсь, что вы любите биологию?       — Люблю наблюдать за различными формами жизни, — уклончиво и совершенно ровным голосом ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно в те моменты, когда они не пытаются меня съесть.       Мистер Баннер на секунду замер, моргнул, а затем громко и раскатисто рассмеялся, явно решив, что это была отличная, пусть и немного мрачная, подростковая шутка. Не переставая улыбаться, он подошел к своему столу и протянул мне свежеотпечатанный лист с учебным планом на семестр.       — Что ж, посмотрим, где ваше место… — пробормотал он, скользя внимательным взглядом по заполняющейся учениками аудитории. И тут же, с легким взмахом руки, произнёс ту самую фразу, которая заставила меня мысленно застонать от надвигающейся головной боли: — А, вот! Присаживайтесь рядом с мистером Калленом.       Я медленно проследила за направлением его указательного пальца. И, разумеется, чуда не произошло. Единственное свободное место во всем огромном кабинете оказалось за дальним лабораторным столом. Рядом с ним.       Прекрасно. Просто восхитительно.       Я крепче сжала в пальцах лист учебного плана, чувствуя, как внутри натягивается невидимая пружина. Если бы у Вселенной действительно было чувство юмора — в чем я, признаться, подозревала её уже очень давно — то прямо сейчас она, несомненно, стояла бы где-то в углу этого пропахшего формалином класса и тихо, сардонически аплодировала мне стоя.       Я медленно выдвинула тяжелый деревянный стул, стараясь, чтобы его ножки не слишком громко скрипели по линолеуму, и опустилась на сиденье.       — Добрый день, — произнесла я как можно спокойнее, тщательно контролируя интонацию, чтобы голос звучал ровно и отстраненно.       Он даже не повернул головы в мою сторону. Ни единым жестом, ни мимолетным взглядом он не выдал, что услышал приветствие. Только едва заметно — но при этом до оскорбительного красноречиво — он плавно отодвинулся на самый край своего стула, увеличивая дистанцию между нами до максимума. Его движение было таким, словно я источала какой-то нестерпимый, токсичный запах или была носителем смертельной инфекции. Его длинные бледные пальцы, лежащие на черной столешнице, медленно сжались в кулаки. Они сжимались с такой пугающей силой, что кожа натянулась, а костяшки побелели, напоминая отполированную слоновую кость. Вся его фигура, от прямой спины до напряженных плеч, выражала колоссальное, почти болезненное напряжение — так выглядит человек, вынужденный дышать одним воздухом с тем, кого он физически и категорически не переносит, борясь с приступом то ли паники, то ли ярости.       — Ну и характер, — пробормотала я едва слышно, скорее выдохнув эти слова, чем произнеся их, пока доставала из рюкзака тяжелый учебник по биологии и тетрадь. — Теперь понятно, почему они всегда сидят отдельно от остальных. С такими манерами даже пещерный тролль почувствовал бы себя неловко в его компании.       Краем глаза, не поворачивая головы, я заметила крошечное изменение в его застывшем профиле. Уголок его губ едва дрогнул в микроскопическом движении. То ли это была подавленная усмешка, то ли неконтролируемый нервный тик. Но факт оставался фактом: он услышал. Я точно знала, что сказала это почти беззвучно, лишь слегка шевельнув губами, звук полностью потонул в скрипе стульев и гуле голосов других учеников. И всё же — реакция последовала мгновенно.       Странно. Подозрительно и до крайности странно. Нормальный человеческий слух на такое не способен.       Мистер Баннер между тем официально начал урок, с энтузиазмом расхаживая перед доской и увлеченно рассказывая о планах на текущий семестр. Его голос, бодрый и насыщенный профессиональным оптимизмом, заполнял пространство лаборатории. На зеленой доске с громким стуком мела одно за другим появлялись ключевые слова курса: «клеточная структура», «генетика», «эволюция». Я машинально открыла тетрадь и автоматически начала делать пометки, выводя аккуратные буквы, но мой мозг был полностью абстрагирован от лекции. Он был занят совершенно другим объектом.       Профессиональная привычка оценивать обстановку, сканировать окружение и выявлять потенциальные угрозы — это то, что въедается в подкорку и не исчезает никогда. Даже если ты полностью сменила имя, биографию и саму реальность, инстинкты остаются с тобой.       Итак, объект наблюдения — Эдвард Каллен.       Возраст — школьный, по документам предположительно семнадцать лет. Внешность — чересчур, неестественно совершенная. Психологический портрет — максимально закрыт, находится в состоянии перманентного напряжения, осознанно и агрессивно избегает любого визуального или физического контакта.       Если бы мне сейчас пришлось писать официальный рапорт для Департамента магического правопорядка в педантичном стиле Гермионы Грейнджер, я бы непременно выделила отдельный абзац и пометила: «Наблюдаются аномальные признаки, свидетельствующие о возможном несоответствии биологической природе человека. Требуется дальнейшее расследование».       Он был… идеален. Слишком идеален для обитателя этого дождливого, пропахшего сыростью городка. Черты его лица казались не сформированными генетикой, а мастерски высеченными из холодного мрамора резцом гениального скульптора: математически выверенные резкие скулы, безупречно прямой нос, симметричные линии губ, неестественно гладкая, алебастровая кожа. На его лице не было ни одной мимической морщинки, ни одной расширенной поры, ни малейшего намека на покраснение или пульсацию крови под кожей — абсолютно ничего, что указывало бы на нормального, живого человека с его естественными изъянами.       Даже его волосы — густые, необычного бронзового оттенка, чуть взъерошенные на макушке — лежали так безукоризненно, словно сам ветер, касаясь их, извинялся за беспокойство и старался не нарушить композицию.       И всё же во всем этом абсолютном, картинном совершенстве отчетливо чувствовалось что-то бесконечно холодное, статичное, пугающе точное в своей неподвижности. Эффект «зловещей долины» в чистом виде.       Он не двигался. Совсем.       Ни один нормальный подросток не способен сидеть так неподвижно. Он не менял позу, не переносил вес с одной стороны на другую, не поправлял воротник рубашки, не касался лица руками, не моргал с положенной частотой, его грудная клетка не поднималась в такт дыханию. Он не вздыхал. Он просто сидел, словно высокотехнологичная голограмма, аккуратно и бесшовно вписанная в суетливый мир живых людей.       И его глаза…       Теперь, находясь вблизи, всего в нескольких десятках сантиметров от него, я могла рассмотреть их гораздо лучше. Густо-черные, как оникс, темные до такой степени, что между радужкой и зрачком не было видно абсолютно никакой разницы. Это были глаза без привычной человеческой глубины, две поглощающие свет бездны. Глаза, в которых при ближайшем рассмотрении не осталось ничего человеческого.       Они не смотрели на меня. Никогда. Ни разу за всё время он не повернул головы в мою сторону. Он избегал моего взгляда с маниакальным упорством, словно одно лишь прямое визуальное соприкосновение могло причинить ему физическую боль или нарушить какой-то невидимый барьер. Но при этом я кожей чувствовала, что он осознает мое присутствие. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждым натянутым нервом, каждой искрой своей затаившейся магии.       Моя магия, обычно спавшая где-то глубоко внутри, теперь тихо, но отчетливо вибрировала прямо под кожей, словно натянутая струна. Она пульсировала, посылая в мозг один и тот же безмолвный, но категоричный сигнал: «опасно».       Это предупреждение не было враждебным или открыто агрессивным — никто не нападал на меня прямо сейчас. Но оно было настойчивым, первобытным, инстинктивным.       Именно так ощущает себя человек, который внезапно понимает, что сидит в тесной клетке рядом с чем-то невероятно древним, бездонно голодным и лишь до поры до времени прекрасно замаскированным под обычного подростка.       — Итак, — громкий, поставленный голос мистера Баннера внезапно разрезал вязкую тишину моих размышлений, резко выдернув меня из состояния глубокого аналитического транса. — Кто может сказать классу, чем фундаментально отличается животная клетка от растительной?       Я даже не успела перевести взгляд на учителя, как с соседнего ряда, быстрее, чем я успела моргнуть, с легким свистом рассекаемого воздуха взметнулась вверх рука Джессики Стэнли. Она едва не подпрыгивала на месте от нетерпения продемонстрировать свои знания. Получив кивок учителя, она затараторила правильный, вызубренный по учебнику ответ о клеточных стенках и хлоропластах. Мистер Баннер довольно заулыбался, щедро похвалив ее за внимательность. Все шло абсолютно нормально. Рутинный, скучный школьный процесс тек своим чередом. Все присутствующие в кабинете вели себя как обычные американские подростки.       Все — кроме моего соседа по парте.       Эдвард Каллен продолжал сидеть в той же неестественной, словно высеченной из камня позе, сверля немигающим взглядом одну-единственную, ничем не примечательную точку на зеленой поверхности школьной доски. Однако я заметила, как его длинные, бледные пальцы, покоящиеся на краю столешницы, снова пришли в движение. Они чуть дернулись — резким, ломаным жестом, не свойственным живому человеку, — и с пугающей силой сжались в кулак. Костяшки побелели еще сильнее.       И именно в этот момент я кожей почувствовала странную аномалию. Словно невидимая, но плотная волна тяжелого магического давления медленно прокатилась по пространству между нами и коснулась меня. Она была легкой, на грани восприятия, но абсолютно реальной, осязаемой для того, кто умеет чувствовать подобные вещи. Ощущение было таким, как будто в радиусе метра от Каллена внезапно стало катастрофически мало воздуха. Вакуум. Гнетущая, давящая на барабанные перепонки аура сдерживаемой силы.       Интересно. До крайности, пугающе интересно.       Когда над ухом оглушительно прозвенел школьный звонок, возвещающий об окончании урока, я инстинктивно вздрогнула от неожиданного, резкого звука. Но он… его реакция нарушала все мыслимые законы физики и биологии.       Он среагировал за долю секунды до того, как звуковая волна вообще достигла наших ушей. Словно его нервная система работала на совершенно иных скоростях, улавливая электрический импульс в проводах еще до удара молоточка о колокол.       И в следующее мгновение он просто исчез.       Буквально. Это не было быстрым шагом или даже бегом. Он плавно, но молниеносно встал, бесшумно отодвинув стул, который даже не скрипнул по линолеуму, и вылетел из кабинета биологии с такой запредельной скоростью, что воздух позади него образовал крошечный вихрь, а у меня перед глазами все смазалось и закружилась голова от попытки отследить его движение. Весь процесс, от звонка до его исчезновения за дверью, занял от силы пару секунд. Никто из одноклассников, казалось, не обратил на это внимания, слишком занятые сбором своих рюкзаков.       Я осталась сидеть в одиночестве, тупо глядя на пустой стул рядом со мной. По спине, несмотря на тепло в классе, пробежал неприятный, колючий озноб, оставивший после себя липкое чувство тревоги.       «Ну, — пробормотала я мысленно, медленно и методично собирая тетради и учебник в сумку, — если это считается нормальным для местных старшеклассников, то я — Василиск из тайного подземелья Хогвартса».       Закинув рюкзак на плечо, я вышла из кабинета, машинально, на чистом автопилоте кивнув и поблагодарив мистера Баннера за урок. Выйдя на улицу, я погрузилась в привычную для Форкса серую хмарь. С неба сыпался затяжной, мелкий и холодный дождь, пробирающий до костей, но сейчас эта сырость даже немного отрезвляла.       Дом Чарли встретил меня спасительной тишиной, теплом и устоявшимся, успокаивающим запахом старого дерева, влажной ткани и оружейного масла. Бросив куртку в прихожей, я сразу направилась на кухню. Включила плиту, выудила из шкафчика тяжелую чугунную сковороду и принялась нарезать мясо. Нож стучал по разделочной доске с ритмичной точностью. Я делала все механически, на глубоком автопилоте, позволяя мышечной памяти взять управление на себя. Процесс готовки всегда действовал на меня как медитация, помогая успокоить дыхание и упорядочить хаос в голове.       Когда куски мяса коснулись раскаленного масла и начали тихо, аппетитно шипеть на сковороде, заполняя кухню ароматом специй, я отложила нож, прислонилась бедром к прохладной столешнице и глубоко задумалась, скрестив руки на груди.       Каллены.       Что же, во имя самого Мерлина, в них такое скрыто?       Я начала мысленно выстраивать факты в строгую колонку. Первое: внешность. Абсолютно сверхчеловеческая, лишенная изъянов, с этой нездоровой, меловой бледностью. Второе: поведение. Максимально отстраненное, патологически настороженное, они держатся обособленной стаей. Третье: реакции. Чересчур быстрые, невозможные для мышечного каркаса обычного хомо сапиенс.       И, наконец, четвертое, самое главное — этот взгляд Эдварда. Взгляд, направленный конкретно на меня. В нем плескался густой коктейль из нескрываемого раздражения, почти физического отвращения и… чего-то иного. Чего-то темного, первобытного и пугающе знакомого. Это было похоже на… голод.       Голод?       Я замерла, пораженная собственной догадкой. Резко развернувшись, я открыла дверцу духовки, чтобы проверить готовящееся там жаркое. В лицо тут же ударило плотное облако горячего пара. Сквозь эту белую завесу я криво, невесело усмехнулась самой себе.       Нет, не может быть. Это слишком клишировано даже для моей ненормальной реальности. Вампиры? В дождливом штате Вашингтон, ходящие в среднюю школу? Это звучало как дешевый бульварный роман.       Я прислушалась к себе. Но магия внутри меня, свернувшаяся тугим клубком где-то в районе солнечного сплетения, хранила полное молчание. Она не опровергала мои безумные теории, но и не подтверждала их вспышкой интуиции. Она просто затаилась и ждала. Как ждет опытный охотник в засаде.       Закрыв духовку, я тщательно вытерла руки кухонным полотенцем, пододвинула к окну высокий деревянный табурет и присела на него. Мой взгляд сфокусировался на стекле. Тяжелые капли дождя непрерывно стекали по нему длинными, извилистыми линиями, переплетаясь друг с другом, будто кто-то невидимый пытался написать на окне тайное, зашифрованное послание, состоящее из одних лишь слез.       — Ну что, Белла, — тихо, в пустоту пустой кухни сказала я себе, глядя на искаженный каплями пейзаж за окном. — Похоже, период затишья закончился, и новое приключение официально началось. И почему, спрашивается, во второй, подаренной мне жизни я не могу просто жить спокойно, как нормальный человек?       Ответа не было. Только шум дождя и шипение мяса на плите. Но я уже знала, что отступить не смогу. И на этот раз это будет игра не на выживание. Это будет охота на истину.       Домашнее задание, к моему искреннему облегчению, не отняло много времени и душевных сил. К счастью, в местной средней школе Форкса совершенно не практиковали тех изощрённых, выматывающих академических пыток, которые мне регулярно приходилось переживать в Хогвартсе, сидя поздней ночью в гриффиндорской гостиной под мысленным, но оттого не менее пристальным и строгим взором Минервы Макгонагалл. Там от нас требовали свитки пергамента с точнейшими расчетами трансфигурационных формул. Здесь же мне хватило всего получаса. После решения нескольких страниц рутинных алгебраических уравнений, где иксы и игреки послушно складывались в предсказуемые ответы, я перешла к литературе. Нужно было написать одно короткое эссе на тему «Символизм дождя в американской литературе». Ирония судьбы казалась почти осязаемой: писать о символизме дождя, находясь в городе, где непрекращающийся ливень был не просто погодным явлением, а совершенно самостоятельным, полноправным персонажем, диктующим местным жителям свои условия жизни. С чувством выполненного долга я поставила финальную точку, аккуратно отложила шариковую ручку на край стола, с наслаждением потянулась до хруста в позвоночнике и направилась в ванную комнату.       Пар окутал кожу практически мгновенно, стоило мне только повернуть вентиль. Обжигающе горячая вода с силой хлестала по уставшим плечам и спине, буквально физически смывая накопившееся за день напряжение и липкое чувство тревоги после инцидента на биологии. Стоя под тугими струями, я поймала себя на глубокомысленной философской ноте: за все долгие годы моих бесконечных скитаний и метаний между двумя совершенно разными мирами — магическим с его архаичными устоями и современным маггловским — ничто на свете не могло сравниться с простым, банальным удовольствием от хорошего тёплого душа. Здесь было безопасно. Без назойливых, вечно подглядывающих привидений вроде Плаксы Миртл, без болтливых нарисованных портретов, норовящих дать непрошеный совет, без риска случайно вдохнуть пары нестабильного зелья, способного в мгновение ока превратить твоих соседей по спальне в бородавчатых жаб. В этой тесной комнатке существовали только я, очищающая вода и успокаивающее, мерное шипение тяжелых капель, с силой ударяющихся о бледный кафель под ногами.       Выйдя из душа и тщательно высушив волосы полотенцем, я быстро переоделась. Мой выбор пал на практичную одежду, не стесняющую движений: плотные чёрные спортивные леггинсы и простую, чуть свободную серую толстовку. Влажные после мытья волосы я туго стянула резинкой на затылке в высокий, строгий хвост, чтобы ни одна прядь не лезла в лицо. Спустившись на первый этаж, я остановилась у кухонного стола, вырвала листок из блокнота и быстро набросала короткую записку для Чарли:       «Жаркое в духовке. Пожалуйста, не пережарь его до состояния подошвы. Я уехала в спортцентр. Вернусь не поздно, дождись».       Ставить свою подпись в конце послания совершенно не имело смысла — мой характерный, чуть угловатый почерк с резким наклоном выдавал меня с головой, Чарли узнал бы его из тысячи.       На улице меня встретил типичный, классический форксский вечер. Он был невероятно влажным, прохладным и каким-то вязко-обволакивающим. Воздух густо пах мокрой, напитанной влагой землёй, прелой листвой, свежим хвойным лесом и чем-то ещё… чем-то неуловимо старым, тягучим, будто здесь пахло самим застывшим временем. Я забралась в кабину своего старенького, выцветшего красного пикапа. Стоило мне повернуть ключ в замке зажигания, как двигатель взревел с таким натужным, хриплым звуком, словно эта груда металла собиралась прямо сейчас умереть героической смертью на сыром асфальте, так и не доехав до спортзала. Но, повозмущавшись для проформы, мотор выровнял ритм, и мы тронулись с места.       Дорога до места назначения заняла всего около десяти минут езды по извилистым мокрым улицам, но даже за это короткое время она успела подарить мне острое, щемящее чувство ностальгии. Этот маленький, затерянный в лесах городок, где каждый деревянный дом словно трусливо прячется за непроницаемой стеной серого дождя, где тусклые желтые фонари по обочинам освещают не столько сами улицы, сколько мечущиеся в лужах тени — да, Форкс определённо умел мастерски навевать меланхоличное настроение. Порой, глядя сквозь залитое водой лобовое стекло, мне искренне казалось, что весь этот город существует в каком-то странном вакууме, в размытом промежутке между сном и суровой явью, застряв где-то на границе между забытым прошлым и неизбежным настоящим.       Местный спортивный центр, к моему немалому удивлению, оказался куда более современным и ухоженным зданием, чем я могла себе представить в таком захолустье. Это была просторная, одноэтажная постройка с широкими панорамными окнами, через которые на мокрую парковку пробивался резкий, холодный свет люминесцентных ламп. Стоило мне толкнуть стеклянную дверь и зайти внутрь, как меня обдало сухим теплом. В холле пахло очень знакомо и по-своему уютно — это была специфическая, бодрящая смесь запахов разогретой резины спортивных матов, человеческого пота, талька и резкого медицинского антисептика. Тот самый бескомпромиссный запах, который с порога заявляет: «Здесь не прохлаждаются, здесь тяжело работают над собой».       — Добрый вечер, чем могу вам помочь? — с заученной, дежурной улыбкой спросила приветливая девушка, сидевшая за стойкой ресепшена. Это была миловидная блондинка лет двадцати, чьи волосы были собраны в небрежный пучок. На её фирменном поло висел пластиковый бейджик с именем «Софи».       — Здравствуйте. Я ищу тренера по имени Карл… эм… — я запнулась и нахмурилась, лихорадочно роясь в чертогах разума, пытаясь выудить нужную фамилию из памяти.       — Карла Райнера? — услужливо подсказала Софи без малейшего следа удивления на лице. Видимо, она уже давно привыкла к новеньким посетителям, забывающим имена инструкторов. — Он сейчас как раз ведёт вечернюю тренировку в специализированном зале для единоборств. Вам нужно пройти прямо по этому коридору до самого конца, а затем повернуть налево. Последняя дверь.       — Поняла. Большое спасибо.       Я коротко кивнула в знак благодарности и направилась в указанном направлении. Идя по длинному, ярко освещенному коридору, я всеми силами старалась смотреть прямо перед собой и не обращать внимания на огромные зеркальные панели, покрывавшие стены сплошным полотном. В их холодном, правдивом отражении моя собственная фигура казалась мне какой-то совершенно чужой, незнакомой девушкой — собранной, внутренне сжатой в пружину, предельно внимательной к деталям, но с затаившейся на самом дне глаз непреодолимой, многовековой усталостью, которую не смог смыть даже самый горячий душ.       Из-за тяжелой, приоткрытой ровно на ширину ладони двери доносилась весьма специфическая, ритмичная симфония звуков. Это были тяжелые, глухие удары босых ног и падающих тел о пружинящее покрытие, резкие свистящие рассечения воздуха и сдержанные, гортанные выкрики на резком выдохе. Слушая эту какофонию в коридоре, создавалось стойкое впечатление, что там, за стеной, кто-то исполнял сложный, первобытный танец, который в любую секунду мог перерасти в настоящую, кровопролитную войну. Осторожно толкнув дверь плечом, я заглянула в просторный, ярко освещенный зал, застеленный синими и красными квадратами татами. Сомнений не оставалось — я нашла нужное место.       Мой взгляд сразу же выцепил в центре зала Карла Райнера. Это оказался высокий, широкоплечий мужчина лет сорока с плотной, литой фигурой, в которой не было ни унции лишнего веса, и безупречно прямой, почти военной осанкой. Он был одет в свободные черные тренировочные штаны и простую хлопковую футболку, плотно облегающую крепкие руки. Его движения завораживали: в них не было суеты, только точная, экономная биомеханика профессионала, где каждый жест имеет свой вес и цель. Голос Карла, гулко разносившийся под высоким потолком, звучал твёрдо и авторитетно, но при этом совершенно не жёстко. На его чуть обветренном лице играла улыбка — не дежурная тренерская гримаса, а по-настоящему тёплая, живая и искренняя. В этот момент он как раз увлеченно объяснял группе раскрасневшихся, тяжело дышащих подростков нюансы какого-то сложного захвата. Медленно, пошагово демонстрируя приём на одном из учеников, он случайно бросил взгляд в сторону входа. Заметив меня у двери, Карл тут же плавно отпустил спарринг-партнера и громко хлопнул в ладоши, делая знак перерыва.       — А вот и ты! — громко поприветствовал он, направляясь в мою сторону уверенным, пружинящим шагом. По пути он стянул с шеи небольшое махровое полотенце и быстро вытер блестящий от пота лоб. — Белла Свон, если я не ошибаюсь? Фил говорил, что ты можешь заглянуть к нам на днях. Ребята, пять минут отдыха! Пьем воду и восстанавливаем дыхание!       — Привет, — сказала я, делая шаг навстречу и протягивая руку для приветствия. — Фил, как обычно, в своём репертуаре: всё устроил и спланировал заранее, даже не оставив мне пути к отступлению.       — Да уж, этого у него не отнять, — по-доброму усмехнулся Карл.       Он ответил на рукопожатие: его ладонь была широкой и мозолистой, а хватка — крепкой, уверенной, но при этом без той раздражающей, чисто мужской демонстрации первобытной силы, которой часто грешат спортсмены.       — Он много про тебя рассказывал. Говорил, что ты совершенно не из пугливых, характер кремень, и что ты уже кое-что умеешь на матах.       — Искренне надеюсь, что он не слишком сильно приукрасил мои скромные таланты, — ответила я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.       — Ну, это мы сейчас и проверим, — его темные глаза хитро блеснули с нескрываемым, профессиональным азартом тренера, который всегда ищет потенциал в новичках. — Где именно ты занималась до переезда?       — В спортивном клубе «Феникс», там, в Аризоне. Под руководством сенсея Чена.       — Чена? — брови Карла удивленно поползли вверх, и он одобрительно, протяжно присвистнул. — Ого. Отличная, классическая школа. У этого старика чертовски хорошая репутация в наших кругах, он халтуру не терпит. Так что скажешь — разомнёмся как следует, а потом, если ты не против, проведем небольшой, легкий спарринг? Посмотрим на твою базу.       — Почему бы и нет. — Я с готовностью улыбнулась, чувствуя, как по венам начинает бежать знакомый адреналин. — Заодно проверю, не забыло ли моё тело за время переезда, как правильно группироваться и падать.       Он раскатисто рассмеялся и широким жестом пригласил меня пройти на татами. Я скинула обувь и ступила на упругое покрытие. Первые двадцать минут тренировки ушли на интенсивную, разогревающую разминку. Мы делали простые, но глубокие растяжки, прорабатывая каждую группу мышц, выполняли циклы на дыхание и удержание сложного баланса. Всё вокруг было до боли, до мурашек удивительно знакомо: этот специфический, мерный скрип виниловых матов под босыми ногами, сухой, резкий звук ударов из соседнего конца зала, где тренировались старшие ребята, короткие, отрывистые команды Карла. И вся эта привычная спортивная рутина странным, парадоксальным образом успокаивала мой вечно мечущийся разум лучше любой медитации.       Когда мышцы наконец налились приятным теплом, а тело стало гибким и послушным, мы перешли непосредственно к броскам. Работать с Карлом оказалось одно удовольствие. Он был невероятно техничен, но при этом в его действиях напрочь отсутствовала агрессия или желание задавить массой. Каждое его движение было мягким, перетекающим из одного в другое, абсолютно точным и безупречно отточенным долгими годами непрерывной практики. Он вел меня, позволяя почувствовать ритм. Я пару раз с глухим стуком оказалась на спине, правильно отбивая страховку руками, но и пару раз, поймав его на противоходе и использовав его же инерцию, сама отправила тренера на мат. В какой-то момент, после особенно удачной подсечки с моей стороны, он с грохотом приземлился на спину, раскинул руки, искренне рассмеялся прямо в потолок и поднял указательный палец вверх:       — Слушай, для жалких четырёх месяцев тренировок у тебя просто чертовски хорошая, железобетонная база. Чен определенно молодец, не зря ест свой хлеб.       — Он постоянно, на каждом занятии вбивал нам в головы, что основа — это абсолютно всё, — тяжело выдохнула я, смахивая прилипшую ко лбу влажную прядь волос тыльной стороной ладони. — Он говорил, что без правильной стойки и баланса даже маг… — я резко осеклась, прикусив язык, чуть было не ляпнув про «магию», и поспешно, пока он не заметил заминки, исправилась: — …даже самая лучшая интуиция и рефлексы в бою не помогут.       — Абсолютно верно, золотые слова, — кивнул Карл, легко, одним пружинистым движением поднимаясь на ноги. — Сразу видно, что ты не просто присутствовала на занятиях, но и внимательно слушала. Знаешь, я ведь сам когда-то довольно серьезно занимался дзюдо, ещё в колледже, задолго до того, как увлекся бейсболом. А Фил тогда был нашим бессменным ловцом в команде. Эх, хорошие были времена, беззаботные.       — Серьезно? Он ни разу в жизни не упоминал, что когда-либо занимался борьбой или чем-то подобным, — искренне удивилась я, поправляя сбившуюся футболку.       — Ну, он всегда был больше по части биты и мяча, — усмехнулся Карл, разминая плечи. — Но, поверь мне, в своё время на татами он мог технично положить любого, даже парня вдвое тяжелее себя, на обе лопатки. Хотя сейчас, думаю, он всё-таки чуть растерял былую форму. Годы берут своё.       — Чуть? — я громко, не сдержавшись, хмыкнула, вспомнив недавние события. — Буквально месяц назад, после того, как он полдня пытался научить меня правильной, крученой бейсбольной подаче на заднем дворе, он целую неделю кряхтел, как старый дед, и ходил по дому с туго перевязанным плечом, глотая обезболивающие.       — Ах, вот оно значит как! — Карл снова весело, от души рассмеялся, качая головой. — Ну, раз ты умудрилась так уделать Фила просто учась подавать мяч, тогда, пожалуй, на сегодняшнем спарринге с тобой мне нужно быть предельно осторожным, чтобы не уйти домой в гипсе. Готова продолжить?       Спустя всего несколько минут размеренную тишину холла нарушил громкий гул голосов, смех и топот ног — в зал с шумом ввалилась целая компания подростков, принося с собой оживление и суету. Первым, кого я заметила, оказался Майк Ньютон. Одетый в свободные серые спортивные штаны и выцветшую футболку, он, казалось, буквально лучился своей привычной, вечно довольной и немного щенячьей энергией. Заметив меня на татами, он радостно просиял, активно замахал рукой, привлекая внимание, и громко выдал:       — Эй, Белла! А я же говорил, что тебе тут обязательно понравится!       — Проверяю эту теорию на практике, — спокойно ответила я, опуская взгляд и привычным, отработанным движением завязывая жесткий пояс на кимоно в тугой узел. — Но пока всё выглядит весьма неплохо.       Вслед за Майком в зал потянулись остальные. Компанию ему составляли еще три человека, с которыми мне предстояло познакомиться. Первым шагнул вперед высокий, худощавый шатен с хитрым прищуром глаз и явно острым чувством юмора — это был Джейсон. Рядом с ним стоял Мэтт, старший брат Майка, который выглядел куда более серьезным и собранным. У него была типичная выправка спортсмена, и, как выяснилось позже, он выполнял роль постоянного помощника Карла на тренировках. Замыкали процессию пара девчонок из моей параллели; я уже мельком видела их сегодня на школьном обеде, но в суматохе первого дня так и не запомнила их имен.       — Белла, — с легкой, обезоруживающей улыбкой представился шатен, делая шаг навстречу. — Джейсон. Рад наконец познакомиться лично. Слухи расходятся быстро — говорят, ты раньше серьезно занималась где-то в Финиксе?       — Немного, — скромно кивнула я, не желая привлекать к себе лишнее внимание. — Всего четыре месяца, ничего особенного.       — Да ладно скромничать, — неожиданно вмешался Карл, подходя к нам ближе. Его голос звучал одобрительно и веско. — Для жалких четырёх месяцев она двигается так, что даст фору половине тех лентяев, кто у нас тут годами штаны просиживает. База просто отличная.       — Ого, — протяжно присвистнул Майк, комично округлив глаза и делая наигранно-испуганный шаг назад. — Так, значит, тебе теперь вообще нельзя доверять. Ты ж теперь, если что, можешь нас всех тут по стенке размазать.       — Только в том случае, если будете очень плохо себя вести, — совершенно невозмутимо, с каменным лицом парировала я.       Зал взорвался дружным смехом. Эта короткая перепалка мгновенно растопила лед, и атмосфера стала удивительно легкой, почти домашней, лишенной всякой неловкости. Вскоре разговоры стихли, и мы перешли к основной, совместной тренировке. Началась рутина: многократная отработка бросков, доведение до автоматизма резких контратак, бесконечные падения и правильная страховка. Карл непрерывно перемещался между парами, зорко следя за процессом и время от времени раздавая короткие, но очень точные указания.       Мое тело словно проснулось и двигалось само по себе — уверенно, плавно, отточенно. Казалось, за те изнурительные месяцы в Аризоне мои мышцы и связки научились думать и реагировать гораздо быстрее, чем голова. Я просто отдалась ритму. Горячий пот тонкими струйками стекал по вискам, пропитывая ворот кимоно, дыхание то и дело сбивалось от резких рывков, но именно в этом физическом напряжении крылась особенная, пьянящая свобода. Та редкая свобода, которая приходит лишь тогда, когда ты полностью отключаешь бесконечный внутренний монолог, перестаешь анализировать каждый свой шаг и просто действуешь на чистых рефлексах.       — Для новичка у тебя просто феноменальное чувство равновесия, — уважительно отметил Мэтт во время короткого перерыва, протягивая мне запотевшую бутылку ледяной воды.       — Спасибо, — я с благодарностью приняла пластиковую бутылку и сделала большой, жадный глоток, чувствуя, как живительная влага остужает пересохшее горло. — Наверное, сказывается богатый жизненный опыт балансирования на грани.       — Ха! — громко рассмеялся стоящий неподалеку Джейсон, вытирая лицо полотенцем. — Ты сейчас так мрачно это сказала, словно ты человек, который лично пережил какой-нибудь зомби-апокалипсис.       — Что-то вроде того, — ответила я совершенно сухим, ровным тоном. К моему огромному облегчению, никто из ребят не уловил скрытого подтекста, и тему не стали развивать дальше.       Мы тренировались без малого два часа. Когда Карл, наконец, громко хлопнул в ладоши и объявил об окончании занятия, мои мышцы гудели, но это была не изматывающая боль, а та самая приятная, тягучая усталость, которая всегда рождается из правильной, честной физической работы.       — Отличная работа на сегодня, Белла, — сказал тренер, стягивая с рук защитные накладки и подходя ко мне. — Если у тебя есть желание, можешь смело присоединяться к нашей основной группе. Мы занимаемся три раза в неделю, вечерние смены. Буду рад тебя видеть.       — С большим удовольствием, — искренне кивнула я, чувствуя воодушевление. — Мне бы очень не хотелось терять наработанную форму.       — Вот и отлично договорились, — Карл по-отечески, ободряюще хлопнул меня по плечу. — Будет действительно интересно понаблюдать за тем, как быстро ты начнешь прогрессировать в спаррингах.       Как только тренер отошел, ко мне тут же подошел Майк. На его лице играла широкая, предвкушающая улыбка.       — Эй, слушай, раз уж ты теперь официально стала одной из нас, погнали перекусим куда-нибудь после тренировки? Сегодня вечером в кафе «У Джо» будет играть живая музыка, там обычно собирается отличная компания.       — Поддерживаю, отличная идея, — тут же вклинился Джейсон, закидывая спортивную сумку на плечо. — Заодно нормально посидим, пообщаешься с остальными вне этих скрипучих матов.       Я задумчиво бросила взгляд на большие настенные часы над входом в раздевалку. Стрелки показывали всего шесть сорок вечера. Чарли в это время наверняка еще торчал в участке на дежурстве, а оставленное дома жаркое в духовке вряд ли сильно обидится, если подождет моего возвращения еще пару часов.       — Почему бы и нет, звучит заманчиво, — согласилась я, собирая растрепавшиеся влажные волосы в тугой пучок на затылке. — Только дайте мне немного времени, чтобы принять душ и переодеться, ладно?       — Без проблем, конечно, — Майк просиял еще ярче, выглядя так, словно только что выиграл какой-то очень важный внутренний спор с самим собой. — Ждем тебя в семь ровно у главного входа.       — Договорились, — я коротко кивнула ребятам и развернулась, направляясь в сторону женской раздевалки.       Проходя мимо длинного ряда шкафчиков, я случайно поймала свое отражение в большом настенном зеркале. Оттуда на меня смотрела девушка с раскрасневшимися от тяжелой физической нагрузки щеками и неестественно ярко блестящими глазами. Дыхание уже выровнялось, грудь вздымалась спокойно и ритмично. Я выглядела сильной. Выглядела настоящей, живой, словно сбросила с себя какую-то невидимую, давящую пелену.       И в этот самый момент в голове яркой вспышкой промелькнула странная, мимолетная, но очень четкая мысль:       Гарретт Поттер бы тобой точно гордилась, Изабелла Свон.       После обжигающего душа и смены пропитанной потом спортивной одежды на сухие, чистые вещи я чувствовала себя заметно лучше — словно горячая вода смыла с моей кожи не только липкую дорожную усталость и пыль, но и тяжелое, накопившееся за весь этот бесконечный день эмоциональное напряжение. Шум падающей воды всегда действовал на меня как миниатюрная, спасительная перезагрузка системы. Пусть всего на десять минут, пока густой пар заполнял тесную кабинку, но можно было позволить себе роскошь перестать быть чьей-то дочерью, перестать быть неловкой новенькой, на которую все пялятся. Можно было отключить свой слишком наблюдательный мозг, вечно анализирующий каждый чужой взгляд и жест, и просто стоять под плотными тёплыми струями, закрыв глаза и физически ощущая, как уходит мышечная боль и тревога.       Кафе «У Джо», куда мы добрались спустя четверть часа, оказалось удивительно уютным — из тех редких, аутентичных мест, где время словно замирает, и куда хочется возвращаться снова и снова. Это было небольшое, но тщательно ухоженное заведение, пропитанное ностальгической атмосферой старого американского дайнера из классических фильмов пятидесятых годов. Яркие красные кожаные диванчики в кабинках блестели в мягком свете ламп, как свежевычищенные сиденья коллекционной ретро-машины. Идеально чистая черно-белая плитка на полу была выложена в строгом шахматном порядке, отражая неоновые блики с улицы. Но главное — здесь стоял тот самый непередаваемый запах, который заставляет людей искренне верить, будто жизнь, в сущности, не так уж плоха: густой аромат крепкого свежесваренного кофе смешивался со сладкой ванилью, запахом свежеподжаренных до хруста булочек для бургеров и манящим, сытным духом горячего картофеля фри. В дальнем сумрачном углу мягко поблескивал хромированными деталями массивный старый музыкальный автомат, словно замерший в ожидании, готовый по первому щелчку монеты и нажатию кнопки загреметь бархатным басом Джонни Кэша или ритмами Элвиса.       Когда я толкнула стеклянную дверь, над головой звякнул колокольчик. Ребята уже заняли самый большой стол у панорамного окна — из тех просторных угловых кабинок, где шумные компании обычно празднуют дни рождения, спорят до хрипоты или в шутку обсуждают судьбы мира, поедая луковые кольца. К нашей сугубо спортивной компании, как выяснилось, присоединились еще несколько девушек. Первой мне представили Эмили, девушку Мэтта — милую, хрупкую шатенку с очень мягкими чертами лица и такой теплой, искренней улыбкой, от которой почему-то сразу становилось спокойно на душе. Рядом с ней устроились две подружки Джейсона и Карла — Сара и Лиза. Обе выглядели как абсолютное воплощение типичной школьной уверенности в себе: идеальный салонный маникюр, влажный блеск для губ, переливающийся в свете ламп, слегка легкомысленные, оценивающие взгляды и громкий, заразительный смех.       — Белла, вот, садись к нам! — активно помахал мне рукой Мэтт, отодвигаясь и освобождая место на красном диванчике. — Мы тут как раз вспоминали, как Карл эпично чуть не вылетел за пределы ринга на прошлой тренировке.       — Эй! — тут же картинно возмутился Карл, притворно нахмурив брови и скрестив руки на груди. — Я же сто раз объяснял, это был сложный тактический манёвр! Отвлечение внимания противника!       — Да-да, конечно, — ехидно поддакнул Джейсон, подцепляя с тарелки картофелину. — Стратегический манёвр под кодовым названием «падение с элементами неконтролируемой паники».       Столик взорвался дружным хохотом. Лиза даже чуть не поперхнулась газировкой. Я тоже невольно улыбнулась, чувствуя, как невидимое напряжение, которое обычно темной тенью следовало за мной в любых новых компаниях, начало окончательно растворяться в этом уютном шуме.       — Так ты правда всего только четыре месяца занимаешься? — с искренним любопытством спросила Эмили, когда я устроилась рядом с ней, снимая куртку. — Просто по восхищенным рассказам ребят складывается ощущение, будто бы ты тренировалась годами, не выходя из зала.       — Просто очень повезло с учителем, — скромно ответила я, глядя в меню и делая вид, что не слишком придаю значения этой щедрой похвале. — Мой сенсей, мистер Чен, был невероятно требовательным человеком старой закалки. Он абсолютно не верил в мягкие методы обучения.       — Китайский стиль? — профессионально заинтересовался Карл, подавшись вперед. — Что-то из внутренних стилей, вроде тайцзицюань, или жесткое кунг-фу?       — Скорее ближе к традиционному ушу, но с изрядной долей философии дзен-буддизма, — сказала я, не удержавшись от легкой иронии в голосе. — Знаете, из серии: «если ты не чувствуешь боль в каждой мышце, значит, ты ничему не учишься, а просто тратишь моё время».       — О, прямо как у нас на физре! — громко хмыкнул Крис, болтая льдом в стакане. — Только у нас вместо глубокого восточного дзена — потный мистер Миллер с багровым лицом и криками «бегом, ленивые создания, пока я не заставил вас отжиматься до конца четверти!».       Новая волна смеха снова прошла по нашему столу. Официантка принесла поднос с напитками, ловко расставляя бокалы.       — И часто ты так издевалась над собой? Часто тренировалась? — поинтересовалась Сара, задумчиво крутя длинную пластиковую трубочку в своём ярко-розовом клубничном коктейле.       — Стабильно три раза в неделю, — спокойно ответила я, забирая свою воду со льдом. — Плюс дополнительные самостоятельные занятия по выходным, когда получалось выкроить время и оставались силы.       — Ого, вот это самоотдача, — уважительно заметила Эмили, округлив глаза. — Я максимум два раза в неделю заставляю себя ходить в зал, и то, будем честны, больше болтаю там на беговой дорожке, чем реально тренируюсь.       — Очень неплохой график, — авторитетно кивнул Карл, глядя на меня уже без шуток. — Если продолжишь в том же духе и не сбавишь темп, то через год-полтора вполне сможешь выступать на официальных соревнованиях от нашего клуба.       — Пока слишком рано об этом думать, — мягко улыбнулась я, делая небольшой глоток ледяной воды. — Сначала надо как следует укрепить базу, довести рефлексы до автоматизма, а потом уже можно будет рассуждать про реальные бои и медали.       — Золотые слова, правильный подход, — одобрительно констатировал тренерский помощник. — Кстати, имей в виду: через месяц у нас будет проводиться внутренний турнир. Просто дружеская разминка между своими, без лишнего фанатизма и травм. Можешь прийти посмотреть, как это вообще происходит.       — Почему бы и нет, — легко согласилась я. — Посмотреть на чужие спарринги всегда полезно, особенно если хочешь понять, как разные техники выглядят со стороны и какие ошибки чаще всего допускают.       — Ну, если ты придёшь в качестве зрительницы, — неожиданно вставил Крис, одарив меня широкой, откровенно мальчишеской ухмылкой, — то мотивация побеждать у всех наших парней точно возрастёт в несколько раз.       — Крис! — тут же строго одёрнула его Сара, легонько пихнув локтем в бок. — Хватит флиртовать с каждой новой девушкой, которая появляется в радиусе мили!       — Это вовсе не флирт, это исключительно забота о команде и поддержка высокого спортивного духа, — абсолютно невозмутимо парировал он, вальяжно откинувшись на спинку красного диванчика и закидывая руку за голову.       Разговор за столом постепенно перетёк в другое, более расслабленное русло, подчиняясь той невидимой инерции, которая всегда управляет беседами в больших и шумных компаниях. От обсуждения спортивных травм и бросков мы плавно перешли к извечному недовольству местной сырой погодой, затем вскользь прошлись по туманным планам на грядущие выходные, пока, наконец, не увязли в горячем и, судя по всему, многолетнем споре о том, где готовят лучшую пиццу в городе: здесь, в уютном ретро-зале «У Джо», или в более современной забегаловке «У Тони», расположенной прямо через дорогу. Каждая сторона приводила железобетонные аргументы, размахивая картофелем фри вместо указки.       — Эй, — громко произнес Крис, внезапно хлопнув широкой ладонью по гладкой поверхности стола так, что жалобно звякнули стаканы с газировкой и подпрыгнула солонка. — Раз уж мы заговорили об активном отдыхе…       — О боже, только не начинай, — обреченно простонала Лиза. Она картинно прикрыла лицо ухоженными руками с идеальным маникюром, словно пытаясь спрятаться от неизбежного.       — Поход! — торжественно объявил Крис, обводя нашу компанию сияющим взглядом, как будто только что изобрел лекарство от всех болезней или, по меньшей мере, придумал нечто абсолютно гениальное. — Настоящий, классический двухдневный поход. С громоздкими палатками, треском костра, подгоревшим маршмэллоу на длинных ветках и всем прочим походным инвентарем.       — Поход? В Форксе? — скептически подняла тонкую бровь Сара, помешивая трубочкой свой коктейль. — Ты в своем уме? Тут яркое солнце показывается на небе реже, чем живой единорог в отделе овощей местного супермаркета.       — А вот и нет, между прочим, местный прогноз обещает абсолютно ясную погоду, — авторитетно вмешался Джейсон, доставая телефон, чтобы продемонстрировать доказательства. — Синоптики клянутся: нас ждут целых два дня без единой капли дождя!       — Звучит как что-то из области дешевой научной фантастики, — усмехнулась я, откидываясь на спинку красного диванчика. — Может, стоит срочно сообщить об этом чуде в местные новости?       — Отличная идея! — с готовностью поддержал шутку Крис, изображая руками в воздухе газетный заголовок. — «Срочный выпуск: Форксу грозит небывалая солнечная аномалия! Непривыкшие к свету люди в дикой панике штурмуют магазины, скупая солнцезащитные очки и крем от загара!»       — Ты просто неисправим, — тепло сказала Эмили, тихо смеясь и качая головой.       — Белла, а ты как вообще, любишь походы на природу? — поинтересовался Мэтт, внимательно посмотрев на меня поверх своей чашки с чаем.       — Честно говоря, никогда по-настоящему не пробовала, — призналась я. В памяти невольно всплыли промозглые, полные отчаяния и холода дни скитаний по британским лесам во время поисков Крестражей, но я быстро отогнала эти мрачные воспоминания, натянув на лицо беззаботную улыбку. — Но в такой компании звучит довольно заманчиво.       — Вот и всё, тогда решено окончательно и бесповоротно, — безапелляционно подытожил Крис, потирая руки. — В следующие выходные мы все вместе идем в поход.       — Я согласна, но только при одном условии: если в этот раз обойдемся без твоих заунывных песен под гитару у костра, — строго предупредила Лиза, пригрозив ему пальцем. — И, ради всего святого, без твоих жутких легенд про кровожадных чудищ из темного леса. Я потом спать не могу.       — Эй, попрошу не обесценивать мое творчество и не обижать мои рассказы! — притворно возмутился Джейсон, прижав руку к сердцу, словно его глубоко ранили. — Между прочим, эти местные индейские легенды — неотъемлемая часть нашего богатого культурного наследия.       — Да уж, конечно, культурное наследие, — ядовито съязвила Сара. — Особенно та нелепая байка, где «в мутных водах озера живет древний дух с желтыми глазами, как у бродячей кошки».       — А что, у вас тут действительно есть, что рассказать новеньким? — спросила я с искренним любопытством, подавшись вперед и опираясь локтями о стол.       — О, еще как есть, — моментально оживился Крис, глаза которого хищно блеснули в предвкушении благодарного слушателя. — Вот, например, прошлым летом мы пошли на скалы, и там…       И тут плотину прорвало. Следующий час пролетел незаметно, растворившись в густой атмосфере безудержных местных историй — местами нелепо забавных, а местами действительно жутковатых, заставляющих кожу покрываться мурашками. Перебивая друг друга, ребята с упоением рассказывали про «таинственные блуждающие огни», которые периодически замечают туристы высоко над горами; про зловещего «человека в черном», которого кто-то якобы видел стоящим неподвижно на заброшенной лесовозной дороге.       А затем разговор плавно свернул к «нестареющим» жителям города — подозрительно красивой, замкнутой семье, переехавшей в дождливый Форкс несколько лет назад. При этих словах я мгновенно внутренне подобралась и насторожилась, словно услышала щелчок взводимого курка, но огромным усилием воли сохранила абсолютно спокойное выражение лица, не подав ни единого вида. Каллены снова, как по волшебству, маячили где-то на периферии всех школьных разговоров. Они были словно некая гравитационная точка — чем больше ты стараешься их игнорировать и не думать о них, тем сильнее и отчетливее ощущается их незримое, давящее присутствие в этом маленьком городке.       — Ну, в общем, мораль сей басни такова, — зловещим шепотом закончил Джейсон, многозначительно поигрывая бровями, — если ночью в палатке услышите странные скребущие звуки или вой, не говорите потом, что вас, мол, не предупреждали о местных обитателях.       — Звучит крайне многообещающе, — искренне улыбнулась я, разрушая нагнанную им мистическую атмосферу. — Что ж, уверена, нам будет очень весело.       Крис довольно хлопнул в ладоши, возвращаясь к организационным вопросам:       — Вот и отлично, команда мечты собрана! Значит, распределяем обязанности: я беру на себя все палатки и спальники, Джейсон отвечает за закупку еды, а ты, Мэтт, головой отвечаешь за запасы кофе. Потому что без него наша Белла, похоже, просто растворится в утреннем тумане.       — Абсолютно верное замечание, — охотно согласилась я, поднимая свой стакан с водой, как бы произнося тост. — Я исключительно на чистом кофеине держусь еще с начала девятого класса. Это мое топливо.       Ребята вокруг стола дружно и легко рассмеялись, и этот искренний смех окончательно развеял остатки напряжения, наполнив уголок старого дайнера теплом и предвкушением отличных выходных.       Постепенно, когда запас невероятных историй и страшных местных баек иссяк, разговор за столом плавно перетёк в более привычное, приземленное русло. Мы начали обсуждать повседневные школьные дела: жаловались на непомерные объемы домашних заданий, гадали, какими будут темы итоговых эссе, и лениво перебрасывались туманными планами на будущее, рассуждая о колледжах и перспективах уехать из вечно дождливого штата. Эта спокойная болтовня действовала умиротворяюще, пока в какой-то момент Мэтт не решил вернуть всех в настоящее, вспомнив о грядущих выходных.       — Слушайте, совсем забыл сказать. В эту субботу собираемся у меня, — произнес он, слегка подавшись вперед и отодвигая в сторону пустую тарелку из-под картошки. В его голосе звучала приятная, ненавязчивая легкость. — Ничего грандиозного или слишком шумного, не пугайтесь. Просто закажем побольше пиццы, достанем старые настолки, включим немного музыки на фоне. Белла, обязательно приходи. Будем рады.       Я на секунду задумалась. Обычно шумные сборища меня скорее утомляли, но эта компания оказалась на удивление комфортной, не требующей притворяться кем-то другим.       — Звучит неплохо, — ответила я, поймав на себе их выжидающие взгляды. — Только мне нужно будет сначала спросить разрешения у Чарли. Не хочу нарушать домашние правила в первые же недели.       — У шефа Свона? — весело переспросил Джейсон, откидываясь на спинку дивана. Он махнул рукой, словно отгоняя несуществующую проблему. — О, можешь даже не сомневаться. Да он же абсолютно крутой мужик! Он отлично знает всех наших родителей в этом городе, так что его полицейский радар точно не забьет тревогу. Не переживай, вообще никаких проблем с ним не будет.       И Джейсон оказался абсолютно прав.       Когда тем же вечером я наконец-то вернулась домой, повернув ключ в замочной скважине и тихо притворив за собой тяжелую входную дверь, меня сразу же окутал густой, успокаивающий аромат домашней еды. Чарли уже сидел за небольшим столом на кухне, методично доедая внушительную порцию мясного жаркого. В углу комнаты старенький телевизор тихо бормотал монотонным голосом ведущего вечерних новостей, создавая ненавязчивый фоновый шум. Подвесная лампа под потолком отбрасывала на поверхность стола и на плечи отца теплый, мягкий желтоватый свет. Вся эта картина казалась настолько простой, правильной и невыразимо мирной, будто в стенах этого старого дома никогда не случалось ровным счетом ничего плохого — ни потерь, ни тревог, ни тягостного молчания.       Услышав мои шаги, Чарли даже не поднял головы, продолжая увлеченно орудовать вилкой.       — Как прошел твой день? — спросил он своим привычным хрипловатым басом, не отрывая сосредоточенного взгляда от тарелки.       Я стянула куртку, повесила ее на крючок у двери и прошла на кухню, чувствуя, как по лицу расползается искренняя улыбка.       — Отлично, правда, — ответила я, присаживаясь на свободный стул напротив него. — Наконец-то нашла этот запутанный путь в спортзал, ни разу не заблудившись по дороге. Познакомилась с ребятами, они оказались очень дружелюбными. И, кстати, в эту субботу меня пригласили на небольшую вечеринку. Мне можно пойти? Это будет у Мэтта.       Движения Чарли на секунду замерли. Он медленно прожевал, видимо, прокручивая в голове свою обширную внутреннюю картотеку жителей Форкса.       — У Мэтта Ньютона? — уточнил он деловитым тоном, характерным скорее для шерифа на дежурстве, чем для отца на кухне. Утвердительно кивнув собственным мыслям, он продолжил: — Хорошая, порядочная семья. Никаких проблем с законом. Конечно, можно, иди. Только…       — Не позже одиннадцати быть дома, — с готовностью подхватила я, тихо усмехаясь и предвосхищая его стандартное отцовское наставление.       Чарли медленно поднял голову и посмотрел на меня поверх своих очков в тонкой оправе. В уголках его глаз залегли лучики добрых морщинок.       — Вообще-то, я просто хотел сказать — хорошенько повеселись, — мягко произнес он, и в его голосе проскользнула едва уловимая теплота. — Но раз уж ты сама заговорила об этом… да, про время тоже постарайся не забыть.       — Обязательно учту, шериф, — шутливо сказала я, выпрямив спину и приложив два пальца к виску, отдавая ему импровизированную честь.       Чарли тихо фыркнул, качнув головой в притворном неодобрении, и, скрыв легкую улыбку, снова вернулся к своему прерванному ужину и новостной сводке на экране.       А я, поднявшись из-за стола, на мгновение замерла на пороге кухни. Я стояла там, спрятав руки в карманы джинсов, и на секунду задержала дыхание, впитывая в себя эту атмосферу. Весь дом насквозь пропах сытным ужином, запахом старого дерева, незримым теплом и какой-то потрясающей, оглушающей тихой нормальностью. Это было так странно… После стольких бесконечных лет тягучего одиночества, после всех тех болезненных внутренних трансформаций, сломов и глобальных переосмыслений, через которые мне пришлось пройти, этот самый банальный, ничем не примечательный момент — немногословный отец, залитая желтым светом кухня, уютный и безопасный вечер — вдруг показался мне самым редким, самым ценным чудом из всех возможных в этой вселенной.       И в этом крылась, пожалуй, самая глубокая и горькая ирония моей судьбы: искать волшебство где-то на краю света, чтобы в итоге обнаружить его здесь, среди запаха жареного мяса и тихого бормотания старого телевизора.