Часть 11

      Я лежала на смятой постели, безвольно раскинув руки, и позволяла меланхоличной, тягучей музыке мягко, капля за каплей, заполнять пустующее пространство комнаты. Тихие, вибрирующие аккорды акустической гитары, плавно и болезненно перекатывающиеся с одной ноты на другую, словно вязали из спертого воздуха прозрачное, тяжелое одеяло. Это была невидимая, но физически ощутимая ткань, сотканная из концентрированной тоски, неотвязных воспоминаний и чего-то неуловимо человеческого — того самого уязвимого ядра, что делает душевную боль по-настоящему живой, пульсирующей и невыносимой. Комната давно погрузилась во враждебный полумрак: лишь тусклый, желтоватый свет одинокого уличного фонаря за окном с трудом пробивался сквозь стекло, вычерчивая на блеклых обоях стен длинные, искривленные, почти гротескные тени, похожие на изломанные фигуры. Казалось, будто само время здесь навсегда остановилось, увязло в густой смоле, застыв между двумя несовместимыми мирами — между призрачным прошлым, которое вцепилось в горло мертвой хваткой и не отпускает, и холодным настоящим, которое мой разум категорически отказывался принимать.       Сегодня был один из тех проклятых дней, когда барьеры рушились, и воспоминания приходили особенно остро, сдирая свежие корки с незаживших ран. Без малейшего предупреждения. Без капли пощады.       Фред…       Его лукавая, яркая улыбка стояла перед глазами так пронзительно ясно, будто всё это происходило прямо сейчас, вчера — не далёкое, выжженное дотла прошлое, а живая, дышащая сцена, навечно застывшая где-то на обратной стороне век. Он всегда смеялся. Смеялся звонко, заразительно, даже когда костлявая смерть стояла буквально в нескольких шагах, дыша в затылок ледяным холодом.       Даже тогда, когда древние каменные стены Хогвартса жалобно стонали и сотрясались от безжалостных проклятий, а густой воздух замка был до тошноты пропитан запахом жженого сахара, озона, каменного крошева и едким, ржавым металлом крови.       Я до мельчайших деталей помню, как он резко повернулся ко мне в том разрушенном коридоре. Его лицо было покрыто слоем серой пыли и копоти, над бровью кровоточила глубокая ссадина, но в глазах плясала та самая дерзкая, безумная искра, которая всегда казалась мне абсолютно неугасимой. — Эй, Гарретт! — задорно закричал он, с легкостью перекрикивая оглушительный гул битвы, свист заклинаний и грохот рушащихся сводов. — Спорим, у меня счёт лучше твоего?       Я тогда лишь устало закатила глаза, стирая пот со лба, даже на долю секунды не допуская мысли, что эти слова станут последним, что я от него услышу. Что в следующую же секунду пространство разорвет оглушительный, выбивающий воздух из легких взрыв. Что будет беспощадный камнепад, глухой удар, нечеловеческий вой Перси, и эта яркая, живая улыбка Фреда застынет навсегда, превратившись в посмертную маску, словно высеченную из холодного, безжалостного света.       Я не успела поднять щит.       Никто не успел.       Горячие, злые слёзы прорвали плотину и бесконечным потоком покатились по щекам, впитываясь в подушку. Они были не просто соленой водой — они ощущались как кислота, обжигая кожу, словно растворяя моё лицо изнутри, выжигая на нём следы вины, которую невозможно искупить.       Сириус… Его нелепая, несправедливая смерть стала самой первой, сокрушительной трещиной в моей душе — той самой крошечной брешью, которая затем день за днем разрасталась, углублялась, пока не превратилась в зияющую, черную пропасть. Я до сих пор в кошмарах видела ту жуткую сцену в Отделе Тайн: сырой холод подземелья, издевательский, высокий смех Беллатрисы. Как он медленно, словно в дурном сне, откинул голову, поражённый красным лучом заклятия, и спиной вперед начал падать, исчезая за рваной, шепчущей тканью Арки Смерти. Как в ту бесконечную, растянувшуюся секунду его изможденное лицо казалось не испуганным, а лишь слегка удивлённым, почти спокойным и умиротворенным, будто за этой завесой он увидел не абсолютный конец, а начало чего-то совершенно иного. И я, застывшая в ужасе, кричащая до сорванных связок, отчаянно рвущаяся вперёд, вырывающаяся из чужих рук, но… слишком поздно. Всегда, неизменно слишком поздно.       Я подвела его. Я подвела их всех, не сумев стать той силой, которая могла бы их уберечь.       Ремус… Его усталое, изрезанное шрамами лицо всплывает в воспаленной памяти как тихий, ровный свет одинокого фонаря в непроглядной ночи — невероятно изможденное, бесконечно доброе, с затаившейся в уголках губ вечной грустью. Он, как никто другой, умел говорить тихо и спокойно, даже когда весь привычный мир с оглушительным треском рушился и летел в бездну. Я помню его голос, запах старого пергамента, шоколада и сырой шерсти, который всегда его сопровождал. Я помню его слова перед битвой, короткие, лишенные пафоса, почти банальные — и оттого страшно, пронзительно мудрые:       «Мы сражаемся за лучший мир. За тот, где нашим детям не придётся прятаться по углам и бояться собственной тени».       Он говорил это, не отводя взгляда, когда вокруг всё уже было пропитано липким, удушающим отчаянием, когда сам он был готов сложить голову, но ни на секунду не переставал верить в свет. Я до сих пор не знаю, как именно он погиб. Никто так и не смог мне рассказать. В той последней, кровавой ночи слишком многое безвозвратно потерялось в едком дыму, в предсмертных хрипах, во вспышках проклятий и в слепом, безжалостном хаосе. Я помню только неподвижные, слишком бледные тела — его и Тонкс, — лежащие бок о бок на холодном каменном полу Большого зала, и их пальцы, едва не касающиеся друг друга. И это осознание тихой, оборвавшейся любви добивало меня прямо сейчас, в темноте пустой спальни, заставляя задыхаться от беззвучных рыданий.       А потом… потом был Запретный лес.       Я до сих пор физически ощущаю этот пронизывающий до костей холодный ветер, который путался в голых ветвях древних деревьев, и густой, тяжелый запах сырой вековой земли, смешанный с ароматом гниющей листвы и близкой гибели. И Волдеморт — стоящий напротив меня на залитой мертвенным лунным светом поляне, абсолютно чужой, неестественный, как сама воплощенная смерть, пришедшая забрать свой долг. Его змеиное лицо казалось высеченным из бледного, лишенного крови камня, но его глаза… они были красными, как свежая венозная кровь, и жутко, хищно живыми. Его голос, тихий, шелестящий, проникающий прямо в мозг, звучал словно шипение ядовитой гадюки, готовой к броску.       Я помню ту ослепительную, выжигающую сетчатку вспышку изумрудно-зелёного света. Смертельное проклятие, разорвавшее ночную тьму.       И затем наступила темнота.       Не просто отсутствие света, а бесконечная, плотная, вязкая темнота, в которой не было ни звуков, ни боли, ни даже меня самой. Океан абсолютного ничто.       А когда я наконец вынырнула из этой пучины и очнулась, всё было совершенно иначе. Мир вокруг меня изменился до неузнаваемости. Я оказалась заперта в другой реальности с чужим телом, чужим именем, чужой историей. Белла Свон — так теперь звали эту новую меня, совершенно непрошенную, чужеродную личность, в которую мой разум втиснули, будто я была случайным безбилетным пассажиром, обманом занявшим чужое место в поезде, идущем в никуда. И в этой новой, хрупкой оболочке всё вокруг казалось мучительно, неправильно знакомым, но одновременно искаженным: чужое серое небо над головой, непривычно влажный воздух провинциального городка, другой, какой-то обыденный, не магический холод. Но где-то там, глубоко под коркой этого нового сознания, пульсировала моя истинная память. Две совершенно разные жизни оказались намертво сплетены в одну, сшитые грубыми нитками, как две несовместимые, отторгающие друг друга ткани.       Гермиона, Рон… все они, вся моя настоящая жизнь осталась там, по ту сторону страшных событий, по ту сторону разорванной реальности. Живы ли они сейчас? Победили ли они в той мясорубке за Хогвартс после того, как я упала замертво? Разве хоть кто-то в этом сером мире может дать мне ответ?       Иногда мне до дрожи кажется, что я всё ещё чувствую их присутствие — в коротких, обрывочных случайных снах, в резких порывах ледяного ветра, в той оглушительной тишине, что повисает между вдохом и выдохом. Но, может быть, это просто моя измученная тоска, которая за неимением иного выхода научилась искусно подражать надежде.       Слёзы текли по моему лицу абсолютно свободно, обжигая холодную кожу. Я даже не пыталась их остановить или стереть. Порой нужно просто сдаться. Порой нужно позволить себе плакать в голос, вымывая из души пепел, чтобы потом найти в себе силы хотя бы попытаться жить дальше, таща на плечах этот невидимый крест.       В своих горьких мыслях я не заметила, как изнеможение взяло верх, и тяжелый, болезненный сон начал мягко, но настойчиво втягивать меня в себя. Сначала это ощущалось как лёгкое покачивание на волнах, как зыбкий, непроглядный туман, окутывающий разум, но потом этот туман превратился в стремительный водоворот, затягивающий меня всё глубже и глубже в подсознание, туда, где навсегда стерты границы логики, пространства и времени.       …Я со всех ног бежала по гулким коридорам Хогвартса. Мои легкие горели, но стены вокруг меня больше не были сложены из древнего, теплого камня — они внезапно стали белыми, идеально ровными, пугающе стерильными, как палаты в больнице города Форкс. Воздух здесь был отравлен дикой смесью запахов: едкий медицинский антисептик смешивался с потрескивающей, озоновой магией. Прямо за моей спиной раздался раскатистый смех — пронзительно звонкий, абсолютно безумный, в котором невероятным образом слились воедино жестокий хохот Беллатрисы Лестрейндж и хрустальный, переливчатый голосок Элис Каллен. Этот двоящийся звук был физически невыносим — он отдавался болью в висках, ощущаясь так, словно внутри моей головы с хрустом перемалывали битое стекло.       — Гарретт! — резко крикнул кто-то впереди.       Я в панике повернула голову.       Прямо посреди стерильного коридора стоял Фред, небрежно помахивая мне рукой. Мое сердце замерло от радости, но в следующую секунду его огненно-рыжие волосы вдруг неестественно блеснули холодной бронзой, а карие глаза налились голодным, хищным янтарным светом.       — Опаздываешь, — усмехнулся он, растягивая губы в той самой своей фирменной, наглой и бесконечно любимой улыбке. Только теперь, в этом больном сне, за его губами отчетливо мелькнули острые, белоснежные клыки хищника. — На собственную смерть опаздываешь, любимая.       Пространство вокруг меня с тошнотворным хрустом дрогнуло. Декорации сна безжалостно сменились. Теперь мои ноги утопали в сыром мху: я снова стояла в Запретном лесу, но стволы окружающих меня деревьев были слишком огромными, слишком влажными, слишком… пугающе живыми. Это был лес Форкса, проросший сквозь шотландскую чащу. Толстые ветки покрытых мхом исполинов тянулись ко мне, извиваясь, будто узловатые руки мертвецов, а между ними, в сотканной из теней мгле, возвышалась высокая фигура Волдеморта. Только его змеиные глаза больше не были просто красными — они непрерывно менялись, перетекая из одного цвета в другой: то рубиново-красные, то по-вампирски золотые, то снова ярко-алые, как свежепролитая кровь.       — Гарретт Поттер, — прошипел Тёмный Лорд, но из его безгубого рта вырвался голос Джаспера Хейла — тягучий, пугающе спокойный, с легким южным акцентом и жутко уверенный. — Девочка, которая выжила… только для того, чтобы умереть снова.       Зелёная вспышка Авады вновь ослепила меня, выжигая всё вокруг, но на этот раз я не умерла. Свет померк, и я очутилась в гулком, облицованном черной плиткой зале Министерства Магии. Это было то самое проклятое место, Зал Смерти, где в неровном бою пал Сириус. Каменная Арка возвышалась на постаменте там же, где и всегда, но теперь внутри её древнего проема клубился не потусторонний серый туман, приглушающий шепот мертвецов, а ослепительный, искрящийся золотой свет — в точности такой же, как неестественное сияние твердой вампирской кожи под прямыми лучами солнца.       — Белла! — Сириус шагнул из-за постамента и отчаянно протянул ко мне обе руки.       Я бросилась к нему, но его лицо вдруг начало странно дрожать и плавиться, переливаясь и меняя черты — изможденный Азкабаном Сириус Блэк становился идеально спокойным, светловолосым Карлайлом Калленом, а затем вновь превращался в моего крёстного.       — Беги! — крикнуло это невозможное существо.       И я послушалась. Я бросилась прочь, не разбирая дороги. Черные каменные коридоры Министерства вдруг начали растягиваться, деформироваться, прямо на ходу превращаясь в узкие школьные коридоры старшей школы Форкса — мимо меня замелькали ряды металлических шкафчиков, яркие плакаты группы поддержки, в нос ударил стойкий запах дешёвого кофе из столовой. Но за мной по пятам гнались тени. Пожиратели смерти, чьи черные мантии развевались как крылья, но лица под масками были мертвенно-бледными. Беллатриса Лестрейндж гналась за мной, маниакально хохоча идеальным, мелодичным голосом Розали. Рядом с ней, как несокрушимая скала, несся Эмметт, яростно размахивая волшебной палочкой и сверкая в полумраке своей широкой, белозубой ухмылкой.       — Предательница! — истерично выкрикнула жуткая химера Беллатрисы-Розали, посылая мне вслед сноп искр. — Ты предала свой родной мир!       — Ты не спасла нас! — гулко отозвался откуда-то сверху голос Фреда, отражаясь от школьных потолков. — Никого из нас не спасла!       Ноги запутались. Я споткнулась о невидимую преграду и с размаху упала, больно обдирая ладони. В лицо вместо линолеума брызнула холодная лесная грязь.       Я перевернулась на спину. Прямо надо мной, заслоняя свет, стоял Люпин. Его лицо было всё таким же усталым и измученным, но глубокие шрамы, оставленные оборотнем, теперь жутко светились в полумраке жидким серебром, напоминая рваные следы от ядовитых вампирских укусов.       — Почему ты не осталась с нами? — с бесконечной горечью спросил он. — Почему не закончила начатое?       — Я не хотела этого! — отчаянно закричала я, срывая голос, пытаясь отползти в грязи назад. — Я не выбирала перерождаться! Я этого не просила!       — Но ты всё равно выбрала, — раздался над ухом тихий, пробирающий до мурашек голос Джаспера. Я резко обернулась. Он стоял совсем рядом, и его темные глаза, казалось, смотрели сквозь мою плоть, прямо в истерзанную душу, читая каждую эмоцию. — Ты находишься здесь. И ты снова, как и прежде, стоишь ровно посередине, разрываемая между двумя мирами.       После его слов всё пространство вокруг начало бешено вихриться, превращаясь в безумную, тошнотворную карусель. Несовместимые образы мелькали перед глазами, наслаиваясь друг на друга с ужасающей скоростью: вот мертвый Фред и грациозная Элис кружатся в жутком вальсе смерти среди могильных плит; вот Гермиона и надменная Розали, склонившись друг к другу, быстро перелистывают старинные фолианты в пыльной тишине библиотеки Хогвартса; вот Рон с азартом играет в волшебные шахматы с Эмметтом, но вместо каменных фигур по доске двигаются, убивая друг друга, живые вампиры и разъяренные оборотни.       — Время выбирать, Гарретт, — зловеще прошептал из окружающего хаоса Волдеморт.       — Время решать, Белла, — эхом, полным боли и принуждения, вторил ему Эдвард.       В следующее мгновение два этих совершенно разных мужских голоса слились в один — глубокий, подавляющий волю, резонирующий и невероятно мощный, как неумолимый рокот надвигающегося штормового моря:       — Какой из этих миров ты в итоге спасёшь? И кого из них ты предашь?       Я пронзительно вскрикнула, разрывая легкими густую тишину спальни — и резко проснулась, рывком садясь на смятой постели.       Дыхание рвалось из груди рваными, болезненными толчками, словно я пробежала марафон по лезвию ножа, а тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Пот холодными, липкими каплями медленно стекал по вискам, путаясь в разметавшихся по подушке волосах. Я бросила лихорадочный взгляд на светящийся циферблат электронных часов — четыре утра. За окном монотонно и тяжело шумел непрекращающийся вашингтонский дождь, барабаня по карнизу, и где-то бесконечно далеко, на самой грани человеческого слуха, в чаще олимпийских лесов протяжно завыл волк. В этом звуке было столько же тоски, сколько сейчас разрывало мою собственную грудь.       Я обхватила колени дрожащими руками, притягивая их к груди в попытке хоть как-то защититься, закрыться от нахлынувшего ужаса. Густая тьма маленькой комнаты казалась живой, настороженной сущностью, которая внимательно наблюдает за каждым моим вздохом. Сердце стучало о ребра с такой неистовой силой, будто отчаянно пыталось проломить грудную клетку и вырваться наружу, подальше от этого измученного тела.       Кошмары давно стали моими постоянными спутниками, они не были новостью. Но этот… этот сон был совершенно другим, пугающим в своей реалистичности. Словно оба мира — тот, давно сгоревший магический, и этот, пропитанный холодом и тайнами вампирский — больше не боролись за территорию в моем разуме. Они наконец-то фатально соединились во мне, сплелись намертво, как узловатые корни древних деревьев глубоко под влажной землёй. И теперь было абсолютно невозможно понять, где заканчивается проклятие одного мира и начинается неотвратимый рок другого.       — Я не предательница, — хрипло прошептала я в давящую темноту, обращаясь то ли к призракам прошлого, то ли к самой себе. Мой голос жалко дрогнул в тишине комнаты. — Я просто пытаюсь жить дальше. Разве я не заслужила этот шанс? Разве я не имею на него права?       Но даже в моих собственных ушах эти слова прозвучали невыносимо пусто и жалко. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями самообмана, я кристально ясно знала: отсрочка не будет длиться вечно. Рано или поздно выбор снова придётся сделать. И, возможно, как и в той, прошлой жизни, цена за этот выбор будет слишком высокой, неподъемной, оплаченной кровью тех, кто мне дорог.       Снаружи, словно вторя моим мрачным предчувствиям, низко и глухо прогремел гром — будто само небо подтверждало неизбежность моих мыслей. А дождь, бесконечными потоками стекающий по стеклу, казался слезами этого серого мира, напоминая о том, что прошлое не смыть никакими ливнями. Его невозможно забыть или стереть ластиком. Его можно только пережить — пропуская через себя эту боль снова, и снова, и снова, каждый раз собирая себя по осколкам.       Кто-то, не знающий правды, мог бы легко сказать, что я слишком быстро забыла ту прошлую себя. Будто я просто сбросила старую кожу, как змея, брезгливо оставив её где-то там, на изрытом воронками от заклинаний поле битвы, вместе с обугленным от вспышек проклятий воздухом, металлическим запахом пролитой крови и застрявшим в ушах предсмертным эхом криков моих друзей. Но это жестокая ложь. Я ничего не забыла. Я просто научилась профессионально молчать о ней, хороня свои воспоминания за плотно сжатыми губами.       Каждый день, когда я подхожу к раковине и смотрю в зеркало, я вижу там вовсе не Беллу Свон. Или, точнее, не только Беллу. Мое собственное отражение словно неуловимо дрожит, как тонкая, нестабильная плёнка воды. А за этой зыбкой преградой стоит другая я — девушка с совершенно иным, слишком тяжелым и взрослым взглядом, с иными, глубокими тенями застарелой усталости под глазами. Девушка с памятью о вещах, которых в этом рациональном мире просто не должно существовать.       Я всё ещё помню всё до мельчайших деталей. Помню Хогвартс — не просто как величественный замок из древнего камня, а как свой единственный настоящий дом, огромное, дышащее магией живое существо, ласково шепчущее секреты своими каменными стенами. Помню сухой, пыльный запах старинного пергамента и тихое, успокаивающее шуршание страниц в самых дальних уголках библиотеки. Помню радостный гул сотен голосов за ужином в Большом зале, яркое, теплое свечение тысяч парящих под зачарованным потолком восковых свечей. Помню, как остро и горько пахло сырой осенью у кромки тёмных вод Чёрного озера. И я до сих пор помню, как легко и естественно чувствовалась магия на кончиках пальцев — как непроизвольное дыхание, как органичное продолжение биения моего собственного сердца.       Я всё ещё Гарретт Поттер. Герой, солдат, выжившая. И одновременно с этим — я Белла Свон. Обычная, неуклюжая девчонка из дождливого городка.       Я физически не могу отделить одну личность от другой, потому что где-то на самом дне своей израненной души я отчетливо чувствую: обе они — это я. Это две неразрывные половины чего-то гораздо большего, парадоксально несовместимого, противоречивого, и всё же — удивительно цельного.       Гарретт просыпается во мне, когда я нервно поджимаю губы, привычным усилием воли подавляя едкий сарказм, готовый сорваться с языка. Она берет верх, когда, мгновенно замечая чужую ложь, я предпочитаю промолчать, потому что горький опыт научил меня: правду далеко не всегда стоит вытаскивать наружу, иногда она убивает быстрее яда.       Белла же дышит во мне, когда я чувствую человеческую, естественную слабость. Когда липкий, первобытный страх ледяной волной поднимается откуда-то из живота, парализуя мышцы, но я всё равно сжимаю кулаки и делаю шаг вперёд, навстречу опасности, пусть даже при этом предательски дрожу всем телом.       Они обе живут под моей кожей — неразделимо, неразрывно, как два равноправных голоса в моей голове, которые поочерёдно берут управление над этим телом.       И всё же пытаться жить вот так — застряв навечно между мирами — это невыносимо странно и мучительно. Это ощущается так, словно ты вынужден вечно стоять босыми ногами на невероятно узкой, режущей ступни грани, туго натянутой между двух бездонных пропастей. Всего один неверный шаг, одна секундная потеря равновесия — и ты срываешься. Падаешь либо в прошлое, где тебя больше не существует, где есть лишь могильная плита, либо в настоящее, где ты всегда будешь чувствовать себя самозванкой, которой здесь не место.       Я часто лежу без сна и думаю: кто же я на самом деле такая, если память о прошлой, уничтоженной жизни — это не просто выцветшее воспоминание, а фундаментальная, несущая часть моего нынешнего сознания? Гарретт умерла там, в том жутком лесу, мгновенно погаснув под ослепительной зелёной вспышкой Смертельного проклятия. А Белла родилась здесь, в маленьком, ничем не примечательном, затянутом серыми тучами Форксе. Но где в моем случае проходит та черта, где заканчивается смерть и начинается новая жизнь? Можно ли умереть по-настоящему, навсегда закрыть глаза, и при этом каким-то чудом остаться собой?       Иногда я до одури ясно чувствую себя как хрупкий стеклянный сосуд, в котором заключено слишком много чужеродной души. Слишком много пережитого опыта, слишком много пролитой крови и затаенной боли, слишком много разъедающей вины за тех, кого не спасла, и слишком много отчаянной надежды. Белла — слишком хрупкая, слишком мягкая, слишком обычная и человеческая оболочка для того колоссального багажа, что я вынуждена хранить внутри. А Гарретт — слишком жесткая, слишком закалённая потерями и войной, слишком привыкшая к постоянной боли, чтобы позволить себе расслабиться и просто быть обычной школьницей.       Они обе, не прекращая, яростно борются внутри меня за право голоса. Иногда одна, мягкая и ранимая, неуверенно говорит: «Доверься им. Разреши себе любить. Попробуй жить просто и счастливо».       Но тут же другая, холодная и циничная, жестко обрывает её: «Не будь идиоткой и наивной дурой. Всё хорошее в этом мире — лишь временная иллюзия, ловушка. И за моменты счастья всегда, слышишь, всегда приходится платить слишком страшную цену».       Я внимательно слушаю их обеих в звенящей тишине своей комнаты. И понимаю, что не могу — просто не имею сил — выбрать кого-то одного.       Кто-то, наделенный благими намерениями и полным непониманием чужой боли, мог бы уверенно сказать: «Ты должна отпустить прошлое. Начать с чистого листа». Звучит как дешевый совет из бульварного журнала по психологии. Но как, скажите на милость, отпустить то, что вплелось в самую суть твоего ДНК? Как отпустить то, что буквально стало тобой, сформировало твой характер, выковало твою волю в горниле потерь? Как можно взять скальпель и хладнокровно вырезать из собственного израненного сердца ровно половину — и при этом не истечь кровью, не умереть прямо на операционном столе собственного разума?       Каждый раз, когда я иду по мокрым улицам Форкса и вижу обычных людей — беззаботно смеющихся подростков, обсуждающих домашнее задание, или взрослых, чьи самые страшные кошмары сводятся к неоплаченным счетам, — я с горечью думаю о том, как пугающе мало они понимают. Они абсолютно слепы к хрупкости того уютного, безопасного мира, в котором живут. Они не знают, как легко и стремительно он рушится, осыпаясь пеплом. О том, что иногда граница между миром живых, дышащих людей и миром мёртвых — это вовсе не древняя каменная арка с колышущейся вуалью и даже не ослепительная вспышка зелёного света, выжигающая сетчатку. Иногда эта граница — просто тонкая, едва уловимая пауза между вдохом и выдохом. Мгновение, когда сердце делает последний удар, и наступает абсолютная тишина.       Я знаю истинную, чудовищную цену миру. Я своими глазами видела, как за него умирали лучшие из нас, оставляя пустые взгляды на залитом кровью каменном полу. И, возможно, именно поэтому я разучилась страдать по тому, чего уже физически не могу вернуть. В чем смысл этих слез? Там, в той реальности, я умерла. Умерла за веру в то, что свет победит, за хрупкий мир, за тех случайных людей, кто, возможно, даже никогда не вспомнит, как на самом деле звали ту странную девочку с шрамом, которая однажды ночью пошла в холодный, окутанный туманом Запретный лес, не выказав ни капли страха. Добилась ли я своей конечной цели? Кто знает, ведь для меня всё закончилось в один миг. Победили ли мы ту войну? Может быть. Я отчаянно хочу верить, что да. Но даже если мы победили — победа ведь не отменяет бесконечных рядов могил и невосполнимых потерь.       А теперь я здесь. В другом теле, которое кажется чужим и неуклюжим, в другой жизни, в сером, дождливом мире, который, как я думала, ранее не знал ни жестокой магии, ни смертельных заклятий, ни тяжести древних, ломающих судьбы пророчеств.       И всё же… я жестоко ошиблась. Здесь тоже есть своя тьма. Она другая — не та бурлящая, хаотичная магическая скверна, к которой я привыкла. Эта тьма биологическая, первобытная, животная. Вампирская. Она не кричит проклятиями, она молчит. Она холодна, расчетлива и изящна, как безупречно заточенное лезвие ножа, приставленное к горлу. И, что пугает меня больше всего, эта смертоносная аура странным образом кажется мне до боли знакомой.       Иногда мне всерьез кажется, что у судьбы весьма извращенное чувство юмора, и она просто не смогла, не захотела отпустить меня из бесконечной войны. Она лишь лениво сменила декорации, заменив замки на школы, а Пожирателей на бледных кровопийц, но оставила нетронутой саму суть моего существования — борьбу за выживание.       Быть парадоксальной смесью Гарретт и Беллы — значит постоянно, каждую секунду ощущать разрывающее внутреннее противоречие. Это бесконечный конфликт между инстинктивным желанием действовать, бить первой, и парализующим страхом начать снова чувствовать; между несгибаемой волей к борьбе и ноющей, отчаянной тоской по простому, человеческому покою; между вековой магической памятью солдата и хрупкой, почти болезненной человеческой уязвимостью обычной смертной девушки.       Это словно две совершенно разные души учатся дышать в одном тесном теле. Они постоянно спотыкаются друг о друга, перебивают, яростно спорят до хрипоты: где верх, а где низ, в чем заключается истинный смысл происходящего, а где — просто биологическая необходимость быть, существовать, переставляя ноги.       Часто, глядя в потолок бессонными ночами, я думаю: а может, именно так, без прикрас, и выглядит настоящее взросление? Это тот переломный момент, когда ты перестаёшь быть одной плоской, выдуманной для тебя ролью — «Избранной» или «новой девочкой в школе» — и становишься целым хором множества голосов внутри себя. Они все спорят, они все живут, и, как это ни парадоксально, они все по-своему правы.       Я не забыла прошлую себя. Ни единого шрама, ни единого заклинания. Я просто… научилась с ней жить. Плечом к плечу. Как с длинной, неотступной тенью, которая больше не пугает по ночам. Не пугает, потому что ты кристально ясно знаешь: она тебе не враг, она не таит угрозы. Она — лишь молчаливое, верное напоминание о том, что несмотря ни на что, ты всё ещё здесь. Ты всё ещё есть.       И, может быть, именно в этом сложном симбиозе и заключается моё странное, искаженное спасение. Не в том, чтобы трусливо забыть прошлое, заперев его в сундук, а в том, чтобы смиренно принять: да, всё это уже было. И да — всё это, в какой-то иной форме, всё ещё продолжается.       Иногда я представляю: что бы сказала Гермиона, если бы увидела меня сейчас? Если бы застала за тем, как я снова сижу на полу, жалко уткнувшись лицом в дрожащие ладони, и лью бессмысленные слёзы о самой себе?       Я закрываю глаза и почти наяву слышу её голос — всегда чёткий, слегка раздражённо-снисходительный, полный той стальной, непоколебимой логики, которой она умела безжалостно ранить не хуже, чем лечить любые раны. Она бы тяжело вздохнула, закатила глаза к потолку, резким, отработанным движением достала бы из рукава палочку и, не сказав ни слова утешения, отправила бы в меня невербальное жалящее заклинание — выверенное, ровно такой силы, чтобы щёка предупреждающе загорелась, но не причиняла настоящей боли. Просто чтобы я резко пришла в себя и перестала упиваться жалостью.       А потом, конечно, на меня обрушилась бы лавина. Она разразилась бы непрерывным потоком многоэтажных терминов — длинных, академических, вычитанных в толстых фолиантах, половину из которых я совершенно не понимала даже тогда, когда была героиней всея магической Британии Гарретт Поттер. Она уверенно расхаживала бы по комнате, размахивая руками, и говорила бы о «когнитивной дезинтеграции личности», о «сложной психоэмоциональной компенсации через двойственную самоидентификацию», о «запущенном посттравматическом синдроме» и, разумеется, о «трудоемкой реконструкции личности после зафиксированной магической смерти».       А потом — остановившись, опустив плечи и заговорив уже гораздо тише, с той искренней теплотой, которую она прятала за книгами, — добавила бы: «Ты ведь прекрасно знаешь, Гарретт, на определенных этапах страдание — это нормальная форма выживания. Реакция психики. Но если ты позволишь себе застрять в нём, если сделаешь его своим домом — оно неминуемо станет формой тотального саморазрушения».       Я почти вижу, как она привычным жестом поправляет свои непослушные волосы, как тревожно морщит лоб, как смотрит на меня с тем особенным выражением карих глаз, где безграничная сестринская забота и тяжелая, взрослая усталость неразрывно сплетены в одно целое.       Но её здесь нет.       Её нет в этом дождливом мире — и, как бы я ни молила вселенную, никогда больше не будет.       Рон, конечно, в такой ситуации поступил бы куда проще и приземленнее. Ему не нужны были заумные слова. Он бы просто неуклюже ввалился в комнату, присел бы рядом на пол, сочувственно скривившись, и молча протянул мне самую большую шоколадку, какую только смог найти. Потом неловко почесал бы затылок, пожал своими широкими плечами и сказал:       — Слушай, Поттер, ну… забей ты на это всё. Ну правда. Всё уже было, отгремело. Ты жива — руки-ноги на месте, — и это уже чертовски неплохо, да? Давай искать плюсы.       И потом, пытаясь разрядить обстановку, обязательно добавил бы что-нибудь вроде:       — Живи по кайфу, Гарри… ну то есть, Белла. Или как там тебя теперь местные называют. Какая разница, если мы можем просто пойти и поесть?       И он бы засмеялся. Тем самым, своим абсолютно уникальным, фирменным, искренним и чуть глуповатым смехом. Смехом, который всегда, как по волшебству, развеивал тучи и спасал меня даже в самые тёмные, безнадежные моменты нашей прошлой жизни.       А Фред… Фред бы не стал тратить время на долгие разговоры или сложные психоаналитические рассуждения. Он бы просто подошёл — неслышно, с той фирменной легкой, пружинистой походкой, свойственной только близнецам Уизли, — и звонко, по-мальчишески щёлкнул меня по носу. Точно так же, как он делал всегда, когда я начинала непоправимо киснуть, увязая в липком болоте собственных мрачных мыслей и бесконечного чувства вины.       — Эй, не кисни, Поттер, — сказал бы он с той самой лукавой искрой в глазах, от которой вокруг всегда становилось чуточку теплее. — Нам бы твои проблемы. Подумаешь, новая жизнь и парочка клыкастых соседей по парте!       А потом, абсолютно не давая мне вставить ни единого слова возмущения или оправдания, ловко сунул бы прямо в ладонь чуть подтаявшую шоколадную лягушку в знакомой сине-золотой упаковке.       — Ешь. От этого жизнь всегда кажется вкуснее. Проверено эмпирически, лучшими умами магазина всевозможных волшебных вредилок, — сказал бы он, заговорщицки подмигнув.       Я бы, конечно, театрально закатила глаза, изо всех сил пытаясь скрыть дрожащую улыбку. А он бы засмеялся — громко, раскатисто, невероятно заразительно, заполняя собой всё пространство вокруг, как умел смеяться во всем мире только он один.       И мне, пусть даже на одно короткое мгновение, стало бы кристально легко. Потому что с Фредом всегда становилось легче, словно его смех отгонял саму тьму надежнее любого Патронуса.       Но жестокая правда заключается в том, что их здесь нет. Ни Гермионы с её сверкающим, как отполированное лезвие, холодным и всепобеждающим разумом, который всегда находил выход из любой безвыходной ситуации. Ни Рона с его неловкой, порой грубоватой, но до спазма в горле честной и преданной добротой, на которую всегда можно было опереться, как на каменную стену. Ни Фреда с его смехом, который сейчас, в моих зыбких воспоминаниях, звучит как самая прекрасная, безвозвратно утраченная музыка.       Никого из них больше нет рядом со мной — и самое страшное заключается не в том, что они умерли. А в том, что тот яркий, живой, пропитанный магией мир, где они продолжают дышать, любить и взрослеть, отрезан от меня навсегда. Как если бы между нами пролегло не просто немыслимое пространство, не искривленное время, а сама фундаментальная концепция смерти — глухая, абсолютно равнодушная, непроходимая стена, об которую можно до самых костей разбить руки в кровь, но так и не достучаться.       И я осталась здесь. Совершенно одна. Запертая в чужом теле, которое каждый раз удивляет меня отражением в зеркале; в чужом, пропитанном вечным серым дождем мире, среди существ, которые лишь мастерски носят идеальные маски людей, но по своей хищной, кровожадной природе ими давно не являются.       И я — единственная во всей этой реальности, кто помнит. Единственная, кто вынужден нести в себе невыносимую тяжесть сразу двух миров, словно два бесконечно пересекающихся, конфликтующих сна, ни один из которых я больше не могу до конца назвать своей истинной реальностью.       Иногда, просыпаясь в холодном поту, мне кажется, что я сама превратилась в эту самую трещину между мирами. Что я вообще существую, дышу и мыслю только потому, что физически не могу принадлежать ни одному из них полностью. Я стала аномалией, застрявшей в межпространственном лимбе.       Но я стараюсь выжить. Как и всегда. Как в далеком, полузабытом детстве, когда я, затаив дыхание, пряталась в темном пыльном чулане под лестницей от гневных криков Дурслей, сливаясь с темнотой. Как потом, когда отчаянно, до побеления костяшек сжимая в скользких от крови пальцах древнеко несовместимую палочку, бежала через разрушенные, засыпанные щебнем и телами коридоры пылающего Хогвартса. И как теперь — балансируя на тонком, дрожащем канате среди бессмертных вампиров, хрупких, ничего не подозревающих людей и тех безымянных, первобытных теней, которые постоянно следят за мной из непроглядной чащи форксовского леса.       Я живу. Как умею, как получается переставлять ноги. Возможно, это выглядит глупо. Возможно, абсолютно неразумно с точки зрения инстинкта самосохранения. Но я живу.       Потому что, когда всё остальное сгорело дотла и развеялось пеплом, кажется, это единственное, что у меня осталось. Базовый рефлекс, впечатанный в подкорке. Жить — вопреки всему, назло судьбе и обстоятельствам. Дышать полной грудью, даже когда влажный, пропитанный хвоей воздух режет лёгкие не хуже битого стекла. Смеяться, упрямо вздернув подбородок, даже если внутри всё сжимается и ноет от фантомной боли по утраченному навсегда дому.       И каждую секунду помнить о самом главном: однажды я уже отдала всё до последней капли и умерла за чужой мир. А значит, теперь, на этих влажных руинах своей новой судьбы, я имею полное, неоспоримое право хотя бы попытаться прожить эту жизнь за себя.