Часть 10

      Утро началось с пронзительного, оглушительного писка будильника — звука настолько мерзкого, что он казался физической пыткой. Это был дешевый пластиковый аппарат, который я уже, по всей видимости, умудрилась проигнорировать по меньшей мере трижды, отправляя его в режим отложенного сигнала. Дьявольский механизм на покоцанной прикроватной тумбочке вибрировал и дрожал от собственного раздражения, пластик дребезжал о дерево, словно будильник пытался привлечь мое внимание всеми доступными ему способами, грозясь вот-вот спрыгнуть на пол. Я с трудом разлепила тяжелые, опухшие от недосыпа веки и скосила глаза на светящиеся красные цифры. 7:15. Блестяще. Просто потрясающе. Ни времени на то, чтобы сварить нормальный кофе, ни времени на сборы, ни, судя по мутному отражению в зеркале напротив кровати, хоть сколько-нибудь человеческого облика.       — Чёрт, — пробормотала я низким, сиплым утренним голосом, который сама едва узнала. Рука инстинктивно потянулась к лицу, небрежно смахивая спутанные за ночь волосы, лезущие в глаза и рот. — Чёрт-чёрт-чёрт.       Будильник внезапно замолчал ровно с моим последним, злобно выплюнутым «чёртом», будто у него села батарейка, или он вдруг осознал полную бесполезность своего жалкого существования в этой комнате. Я резко откинула одеяло, но ткань коварно обмоталась вокруг лодыжек. Выскользнув из постели, я потеряла равновесие, запутавшись в простынях, и, едва не рухнув на пол, спотыкаясь и чертыхаясь про себя, направилась по холодному полу в сторону ванной.       Пять минут спустя я уже стояла под ледяным душем. Я выкрутила кран с горячей водой до нуля намеренно, остро нуждаясь в шоковой терапии. Безжалостные, обжигающе холодные струи воды с силой ударялись о кожу, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься, выбивая из легких воздух и жестоко прогоняя последние, цепкие остатки сна. Запах мыла, которое я намыливала на мочалку, был резкий, едкий, почти больничный — смесь дегтя и какой-то синтетической хвои. Возможно, я бессознательно выбирала именно такие, лишенные всякой парфюмерной нежности ароматы, чтобы ни на секунду не позволять себе расслабиться и потерять бдительность. Ледяная вода успешно смыла физическую сонливость, но оказалась абсолютно бессильна против мыслей. Они роились в голове, не останавливаясь ни на секунду с самого вчерашнего вечера, крутились, как одуревшие, назойливые мухи вокруг перегоревшей лампы. Каллены. И, в частности, Джаспер. В памяти снова и снова всплывали эти глаза. Глаза, которые не просто смотрят на тебя, а будто препарируют, видят насквозь, проникая под кожу, ломая ребра и добираясь до самой сути — туда, на самое дно души, где ты отчаянно прячешь свои самые темные тайны, липкие страхи и то настоящее имя, которого ты больше не носишь.       Я рывком выключила воду, оборвав шум потока. Завернувшись в жесткое полотенце и насухо вытираясь, я мельком, без всякого удовольствия, посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале, стерев с него ладонью конденсат. С концов мокрых волос капала вода, бледная, почти прозрачная кожа казалась еще более болезненной из-за тусклого света, а глаза провалились, подчеркнутые чуть темными, фиолетовыми кругами усталости. Обычная, ничем не примечательная Белла Свон. Или, по крайней мере, то, что от неё осталось после бесконечной череды перерождений, стертых личностей и мастерски вылепленных ложных лиц.       — Вид у тебя, конечно, геройский. Хоть сейчас на обложку журнала, — саркастично буркнула я своему отражению, голос гулко разнесся по кафельной ванной.       Не теряя больше ни секунды драгоценного времени, я быстро расчесала непослушные пряди и стянула волосы на затылке в тугой, нарочито небрежный хвост. Одежда была выбрана за доли секунды: потертые штаны и серая футболка — первое, что попалось под руку в полумраке шкафа. В такие сумбурные утра я действовала исключительно на автопилоте. Сплошной рефлекс, вбитый годами тренировок. Минимум эмоций, максимум холодной эффективности. Спустившись вниз, я захватила с кухонного стола зеленое яблоко — завтраки всегда были моей слабостью, точнее — ярким показателем полного отсутствия у меня нормальной дисциплины питания. Дом был тих. Папа уже ушёл на работу в участок, оставив на холодильнике прижатую магнитом записку, написанную его неровным, торопливым почерком:       «Постарайся не переутомляться, Беллз. Я оставил обед в холодильнике».       Я криво усмехнулась. Милая, наивная отцовская забота. Как будто я вообще способна на концепцию «не переутомления».       Несмотря на катастрофическое опоздание в школу, пропустить утреннюю пробежку я физически не могла. Для меня это давно перестало быть просто полезной привычкой — это превратилось в суровую необходимость, в нечто сродни дыханию или биению сердца. Без этой утренней мышечной боли и физической разрядки я чувствовала себя обнаженной, уязвимой мишенью, словно между мной и агрессивным внешним миром истончалась и исчезала невидимая защитная плёнка.       Я толкнула входную дверь и вышла на улицу. Глубоко вдохнула холодный, влажный воздух Вашингтона — пронзительно свежий, густо пропитанный горьковатым запахом хвои, мокрой земли и гниющей коры. Лес вокруг дома Чарли ещё дремал, укутанный в плотный, клубящийся утренний туман. Бледное солнце едва-едва пробивалось сквозь густые кроны вековых деревьев, рисуя на влажной дорожке робкие, размытые мягкие блики. Я тут же свернула с асфальта на знакомую, едва заметную тропинку — ту самую, что уводила далеко вглубь леса, скрывая от посторонних глаз. Туда, в зеленую глушь, где можно было наконец выдохнуть и позволить себе быть собой. Где не нужно было прятаться за масками, не нужно было старательно изображать застенчивую, неуклюжую школьницу-подростка, не нужно было лихорадочно взвешивать и подбирать каждое слово, чтобы казаться окружающим нормальной.       Мои шаги быстро перешли в размеренный, пружинистый бег. Кроссовки мягко ударялись о землю. Сердце послушно забилось в привычном, ровном ритме, легкие жадно наполнились прохладным воздухом, тело заработало четко и безукоризненно, как идеально смазанный и слаженный механизм. Монотонный ритм шагов и шелест ветра в ушах начали заглушать рой мыслей — почти. Почти, потому что навязчивый образ Джаспера Хейла упорно, как темная подводная тень, продолжал всплывать на периферии сознания. Я вспоминала его спокойный, бархатистый голос, настолько ровный, будто каждое слово было заранее взвешено на аптекарских весах. Его глаза — обманчиво тёплые, золотистые, но в то же время хищные, нечеловечески настороженные. И то, как побелели костяшки его пальцев, когда он сжал простой карандаш ровно в тот момент, когда я вскользь упомянула Гражданскую войну. Воздух вокруг него тогда неуловимо изменился. Как будто этот короткий разговор касался не сухих исторических фактов из учебника, а его личных, болезненных воспоминаний. Да и что значит «будто»?       Я невольно нахмурилась, сильнее отталкиваясь от земли, анализируя и препарируя в уме каждый мельчайший нюанс вчерашнего вечера. Тон его голоса, плавные, хищные движения, странные переглядывания остальных Калленов. Эсме — идеальная, словно сошедшая с рекламного плаката 50-х годов хозяйка, с глазами, в которых плескалась такая глубокая, вековая усталость, что никакая теплая улыбка не могла её скрыть. Карлайл — безукоризненный образец выдержки, благородства и достоинства, будто сошедший со старинного аристократического портрета. Элис — чистый свет, непрекращающееся движение, хрустальный звон, будто кто-то взял саму суть весны и запер её в бледном теле бессмертного существа.       Я ушла в свои аналитические размышления настолько глубоко, потеряв фокус с окружающей реальности, что совершенно не заметила, как толстый, узловатый корень сосны, коварно торчащий из размытой земли, предательски зацепил носок моего ботинка.       Мир вокруг резко перевернулся, смазавшись в зелено-коричневое пятно. Воздух со свистом вырвался из груди от неожиданности вместе с глухим, злым:       — Ах ты ж…       Полет был коротким. Колено с тошнотворным хрустом встретилось с острым, наполовину зарытым в грязь камнем, тело тяжело ударилось о влажную, усыпанную иголками землю, проехавшись по ней. Боль пронзила ногу мгновенно — жгучая, пульсирующая, ослепительно реальная. Я со свистом выдохнула сквозь стиснутые зубы, подавляя стон, и медленно села на земле, морщась и осматривая рану. Плотная ткань джинсов на колене была разорвана в клочья, и густая, темная кровь уже успела проступить наружу, быстро пропитывая синий деним.       Великолепно. Просто идеальное начало дня.       — Просто прекрасно, — сквозь плотно сжатые зубы процедила я. Голос прозвучал хрипло и жалко в абсолютной утренней тишине. — Осталось только, чтобы из кустов торжественно вышла стая волков и начала аплодировать моему выдающемуся идиотизму.       Лес, разумеется, хранил равнодушное молчание, лишь ветер лениво шевелил тяжелые от влаги ветви елей, сбрасывая мне за шиворот ледяные капли. Я замерла на несколько секунд, напрягая слух и прощупывая пространство вокруг себя, убеждаясь, что поблизости действительно нет ни единой живой души — ни случайных охотников, ни ранних бегунов. Только после этого я с тяжелым вздохом стянула разорванные края ткани и осторожно приложила замерзшую, испачканную в грязи ладонь к пульсирующему колену.       Магия, дремавшая где-то глубоко внутри, отзывалась крайне неохотно. Без концентратора она ощущалась медленной, вязкой и неповоротливой, словно я голыми руками пыталась разжечь костёр под проливным дождем из отсыревших дров. Но за годы скрытной жизни я досконально изучила, как заставить эту своенравную силу подчиняться. Я закрыла глаза, отсекая боль, сделала несколько медленных, глубоких вдохов, наполняя легкие стылым воздухом. В уме неслышно сформировалось короткое, выверенное заклинание. Почти сразу же под кожей зародилась искра, и приятное, покалывающее тепло заструилось от кончиков пальцев, густым потоком растекаясь по ушибленным тканям.       Боль отступила так резко, будто её выключили рубильником. Разорванные капилляры и кожа на глазах стянулись, срастаясь обратно, оставив на бледной ноге лишь лёгкое, едва заметное покраснение, напоминающее след от легкого ожога.       — Вот и всё, — тихо пробормотала я, медленно поднимаясь на ноги и стряхивая налипшую хвою со штанов. — Без свидетелей. Без следов. Как обычно.       Когда я наконец добралась до дома, скинула грязные кроссовки и взглянула на кухонные часы, меня окатило волной ледяной паники. Время, пока я занималась самолечением в лесу, безнадежно утекло сквозь пальцы, словно сухой песок из разбитых песочных часов. Электронные цифры на дисплее микроволновки безжалостно светились красным: 8:05. До начала первого урока оставалось ровно двадцать пять минут. До школы — тридцать пять минут быстрого шага при попутном ветре, полном отсутствии луж и максимальной спортивной злости.       Проклятье.       Я буквально влетела на кухню, сгребая со стола всё подряд. Ключи звякнули в карман, лямка старого рюкзака врезалась в плечо, куртка была накинута на ходу. На чистом автопилоте, движимая одним лишь адреналином, я выскочила на крыльцо и бросилась к своему красному пикапу. Этот рычащий, неповоротливый реликт автомобильной эпохи, подаренный Чарли, имел свой собственный скверный характер. Обычно он заводился с третьего раза, в худшие дождливые дни — с пятого, но сегодня этот кусок ржавого железа, видимо, решил официально объявить бессрочную забастовку.       Я вставила ключ в замок зажигания. Он провернулся с натужным скрежетом и хрипом, напоминающим кашель старого пирата, у которого украли последнюю бутылку рома.       Тишина. Даже лампочки на приборной панели не мигнули.       Я стиснула челюсти и с силой повернула ключ ещё раз. Пикап лишь жалобно, на одной низкой ноте вздохнул, будто с этим звуком из него выходили последние остатки механической жизни.       Третий поворот — абсолютный ноль. Стартер даже не попытался схватиться.       — Нет, только не сегодня. Прошу тебя, — отчаянно выдохнула я, бессильно роняя голову и со стуком ударяясь лбом о холодный, жесткий пластик руля. Запах старой обивки, бензина и влажной пыли ударил в нос. — Пожалуйста, не подводи меня, старушка. Мы же прошли через столько вместе — превышение скорости, проливные дожди, даже эти жуткие еженедельные закупки в супермаркете!       Ответом мне было глухое, издевательское молчание мертвого двигателя.       Я ещё пару раз остервенело дернула ключ, в полном отчаянии вслушиваясь в сухое, бессмысленное щёлканье под капотом, и наконец сдалась, откинувшись на спинку сиденья. На глаза мгновенно навернулись горячие, колючие слёзы — не от страха опоздать, а от чистой, концентрированной злости на собственную беспомощность. Я органически не переносила, когда техника, погода или обстоятельства рушили мои тщательно, по минутам выстроенные планы выживания в этом городе.       В голове лихорадочно замелькали варианты. Вызвать такси в Форксе? Это как пытаться поймать единорога: в теории, кто-то где-то слышал, что они существуют, но на практике их никто никогда не видел. Идти пешком — это минимум сорок минут по обочине под накрапывающим дождем. Бежать — тридцать минут, при условии, что я не остановлюсь выплюнуть легкие. Но бежать по трассе с тяжелым рюкзаком, мокрыми волосами и жалким яблоком в желудке вместо нормального завтрака — перспектива не просто сомнительная, а унизительная.       А трансгрессия… О, да, конечно. Гениальная мысль. Великолепная идея — взять и с громким хлопком исчезнуть в воздухе прямо посреди открытого двора шерифа Свона. Особенно без палочки в руке. Особенно в мире, где ни один человек (и не-человек) не должен даже подозревать, что я вообще способна на такие фокусы (да и способна ли вообще). Это был прямой билет к катастрофе.       Я со вздохом вытащила из кармана телефон, собираясь всё же сдаться перед суровой реальностью и попытаться дозвониться до мифической службы такси, как вдруг воздух вокруг неуловимо изменился. Сквозь шум утреннего ветра пробилось знакомое, бархатистое, почти кошачье урчание мощного мотора. По лобовому стеклу пикапа скользнул яркий, режущий глаз блеск серебра.       На залитую лужами подъездную дорожку плавно, совершенно бесшумно для своих габаритов, вырулило серебристое Вольво. Автомобиль сверкал своими отполированными боками и затемненными стеклами, выглядя как нечто чужеродное, слишком совершенное и дорогое для этого тусклого, вечно затуманенного и пропахшего сыростью Форкса.       Эдвард Каллен.       Мое сердце предательски пропустило удар. Стекло со стороны водителя бесшумно поползло вниз. Он сидел за рулем и выглядел — как и всегда, впрочем — пугающе безупречно. Темно-черная рубашка идеально подчеркивала неестественную бледность кожи, растрепанные бронзовые волосы лежали так, словно над ними час колдовал стилист. Но главное — его глаза. В них отражался серый утренний свет, но внутри не было ни капли тепла. Казалось, будто этот парень вырезан искусным скульптором из какого-то холодного, неземного материала, а не соткан из плоти и крови.       — Проблемы с транспортом? — Его голос раздался в тишине двора. Он звучал мягко, плавно, почти музыкально, но сквозь эту обманчивую вежливость явно проступало то самое легкое, снисходительное превосходство хищника, который задает вопрос, заранее зная на него ответ.       Я стиснула руль пикапа так, что побелели костяшки, и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.       — Небольшие технические трудности, — ровным, лишенным эмоций тоном ответила я, изо всех сил стараясь сохранить маску невозмутимости. — Но ничего страшного, я справлюсь.       — Садись, — коротко, не терпящим возражений тоном бросил он, едва заметно кивнув на пустующее пассажирское сиденье Вольво. — Подвезу.       — Спасибо, конечно, но…       — Белла, — он перебил меня мягко, но в этом бархатном голосе проскользнула холодная, острая тень нетерпения. — Мы опаздываем.       И вот в эту самую секунду, глядя на его застывшее, идеальное лицо, я поймала себя на странной, пугающей мысли: я не столько боялась того, кем (или чем) был этот вампир, сколько боялась собственной, совершенно неадекватной реакции на него. Его присутствие было слишком плотным, слишком ощутимым. Казалось, будто сам воздух вокруг его машины становился тяжелым, электризующим, давящим на легкие.       Я закрыла глаза на долю секунды, сделала глубокий вдох, смиряясь с неизбежным.       «Будь что будет. В конце концов, вряд ли он съест меня по дороге на уроки».       Я выскочила из мертвой кабины пикапа и быстро скользнула на пассажирское сиденье Вольво. Тяжелая дверца захлопнулась за моей спиной с тихим, глухим, почти интимным щелчком, мгновенно отрезая нас от звуков внешнего мира. Салон автомобиля был таким же пугающе идеальным, как и его хозяин: кристально чистым, прохладным, с кожаными сиденьями, в которые я провалилась, как в облако. Но главное — запах. Воздух здесь был пропитан тонким, дурманящим ароматом чего-то сладкого, напоминающего натуральную ваниль, которая странным образом смешивалась с резким, свежим запахом озона — тем запахом, который повисает в воздухе за секунду до того, как ударит смертоносная молния.       Он вел машину пугающе быстро, но при этом настолько плавно, что гравитация внутри салона казалась какой-то условностью. Каждое движение его рук на руле было рассчитано с математической точностью, без единого лишнего жеста или рывка. Пейзаж за окном, обычно состоящий из четких стволов деревьев и кустов, превращался в сплошные размытые зелёно-серые полосы, сливающиеся в единую стену дождя и хвои. А внутри царила напряжённая, почти осязаемая тишина. Она давила на барабанные перепонки, будучи до краев наполненной словами, которые висели в воздухе, но которые никто из нас двоих пока не решался произнести вслух.       В конце концов, я первой не выдержала этого безмолвного противостояния.       — Спасибо за помощь, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и принципиально продолжая смотреть в боковое окно на мелькающие деревья. — Но как ты узнал, что у меня проблемы с машиной?       — Элис… предположила, — он ответил не сразу, и на его бледном лице мелькнула едва заметная тень эмоции, когда он чуть улыбнулся уголком губ. — Она еще вчера сделала ставку на то, что твой пикап окончательно откинется в ближайшие дни. У неё, знаешь ли, совершенно феноменальное чутьё на технику. Впрочем, не хуже, чем на людей.       Значит, дар предвидения подтвержден. Я мысленно поставила жирную галочку напротив еще одного пункта в своем внутреннем списке странностей семейства Калленов.       — А как тебе вчерашнее занятие с Джаспером? — спросил он вдруг, сменив тему так легко и буднично, будто мы говорили о погоде.       — Познавательно, — я подбирала слова максимально осторожно, двигаясь в разговоре почти наощупь, словно по минному полю. — У него поистине удивительные знания о тактике и деталях войн девятнадцатого века.       — Да, — последовал короткий, скупой кивок. — Он… очень глубоко увлекается историей.       — Такое впечатление, будто он сам там присутствовал и во всем участвовал, — бросила я, внимательно прислушиваясь к реакции.       Руки Эдварда сжали руль чуть сильнее. Движение было микроскопическим, но в идеальной тишине салона я отчетливо услышала тихий, жалобный скрип дорогой кожи под его бледными пальцами.       — У него просто очень хорошее воображение, — произнес он ровно, словно зачитывая текст по бумажке.       — Конечно, — сказала я, по-прежнему не отводя взгляда от дороги. — Мне вообще всегда нравились люди с таким нестандартным восприятием мира.       В голове непрошеной гостьей всплыла Полумна Лавгуд с ее мозгошмыгами, и я едва подавила нервный смешок.       После этого в машине снова повисла тишина. На этот раз она была густой, липкой и тяжелой, как тот самый туман, что клубился за окном. Мы ехали по извилистой трассе, плотно окружённые древним лесом Форкса, где тяжелые, мокрые ветви елей скользили по воздуху, создавая жутковатое впечатление, будто они пытались дотянуться до серебристого кузова машины.       Я спиной чувствовала, как его взгляд периодически скользит по мне. Это было не простое человеческое любопытство. Его взгляд был быстрым, цепким и оценивающим — точно так хищник проверяет границы своей территории или оценивает поведение жертвы.       — Эдвард, — тихо сказала я, нарушая шум покрышек по мокрому асфальту. — Можно задать один вопрос?       — Попробуй, — ответил он немедленно, даже не поворачивая головы в мою сторону.       — Почему ты все время смотришь на меня так, будто отчаянно хочешь что-то сказать, но в самую последнюю секунду передумываешь?       Молчание, последовавшее за моим вопросом, длилось гораздо дольше, чем стоило бы по правилам обычного диалога. Я уже начала думать, что он проигнорирует вопрос, когда услышала тихий выдох:       — Потому что иногда гораздо лучше молчать, чем сказать слишком много.       — Звучит как официальный девиз клуба анонимных параноиков, — фыркнула я, решив разрядить обстановку. — А я-то уже приготовилась записывать твои страшные тайны в блокнот.       Он бросил на меня короткий взгляд. В этих нечеловеческих глазах всё ещё стоял лед, но где-то на самом дне промелькнуло что-то очень похожее на искру искреннего веселья.       Когда мы наконец подъехали к школе, просторная парковка уже абсолютно опустела. Первый урок шел полным ходом, и двор казался вымершим. Бледный, болезненный солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотный слой утреннего тумана, будто пытался прорезать его тупым серебряным ножом.       Я отстегнула ремень и уже потянулась к хромированной дверной ручке, но он снова заговорил, остановив меня на полпути:       — Белла.       Я замерла, чувствуя, как внутри всё инстинктивно сжимается в тугой комок от одного только тона его голоса. Он был бархатным, обманчиво мягким, но в каждой его вибрации отчетливо звучало тяжелое, не терпящее возражений предупреждение.       — Будь осторожна.       — С чем именно? — спросила я, медленно обернувшись к нему и чуть приподняв бровь.       — С… предположениями. — Он смотрел прямо на меня, и в замкнутом пространстве машины воздух снова стал наэлектризованным. — Поверь, иногда людям лучше не знать всей правды.       Я улыбнулась ему в ответ — совершенно спокойно, с почти безмятежной уверенностью человека, которому уже давно нечего терять.       — А иногда, Эдвард, правда — это единственное, что вообще способно защитить.       На одну долгую, звенящую секунду наши взгляды встретились. В его глазах клубились холод, скрытая тревога и что-то очень похожее на неподдельный интерес. В моих же читался открытый, ничем не прикрытый вызов.       Первым уроком по расписанию оказалась литература. В этом крылась какая-то злая, почти кинематографическая ирония судьбы, особенно учитывая тот факт, что я влетела в кабинет ровно в тот самый момент, когда мистер Мейсон, энергично и почти театрально размахивая потрепанным экземпляром романа Эмили Бронте «Грозовой перевал», с нескрываемым пылом декламировал классу фразу о «вихре страстей, который безжалостно поглощает человеческие души».       «Весьма неплохо описывает мое сегодняшнее утро», — мрачно подумала я, замирая на пороге.       — Простите за опоздание, — тяжело выдохнула я, сутулясь и изо всех сил стараясь не привлекать к себе лишнего внимания тридцати пар глаз. Воздух в небольшом кабинете был густым, тяжелым, пропитанным до боли знакомым запахом раскрошенного мелка, влажной верхней одежды и старой, пожелтевшей бумаги — та специфическая школьная смесь, которую я, к своему собственному удивлению, уже начала ассоциировать со стабильностью и относительной безопасностью.       Мистер Мейсон прервал свою пламенную речь и посмотрел на меня поверх оправы своих съехавших на нос очков. Его взгляд был строгим, оценивающим, но совершенно лишенным настоящей злости. Он относился к той редкой породе старых школьных учителей, которые искренне верят: публичное неловкое извинение и чувство стыда — это уже вполне достаточное наказание для подростка.       — Садитесь, мисс Свон. И, пожалуйста, постарайтесь, чтобы подобные задержки не стали вашей новой привычкой, — произнес он ровным тоном, жестом указывая мне на мое место.       Я поспешно, стараясь ступать как можно тише, прошла между рядами парт и заняла свое привычное место рядом с Анжелой. Она встретила меня тихим, понимающим взглядом карих глаз. За стеклами ее очков не было ни капли осуждения или раздражения из-за прерванной лекции — только мягкое, дружелюбное любопытство.       — Что случилось? — едва слышно прошептала она, наклонившись ко мне, как только я опустилась на жесткий деревянный стул и начала доставать принадлежности. — Ты же никогда не опаздываешь. Пунктуальность — твое второе имя.       — Моя машина решила трагически умереть прямо перед выездом со двора, — шепотом ответила я, с тихим шелестом разворачивая чистую тетрадь.       Анжела слегка нахмурилась, сочувственно поджав губы, а затем ее взгляд случайно скользнул поверх моего плеча, в сторону высокого окна, выходящего на школьную парковку.       — Подожди-ка… — она забавно прищурилась, всматриваясь сквозь пелену форксовского тумана и моросящего дождя. — Это же машина Каллена там, внизу?       Я даже не успела придумать правдоподобный или уклончивый ответ — в этот момент тучи на секунду расступились, и серебристый, почти слепящий блеск дорогого шведского автомобиля отразился прямо в стеклах ее очков. Вся тусклая классная комната будто на одно короткое мгновение наполнилась этим холодным, чужеродным светом.       — О, — только и смогла глубокомысленно выдать Анжела, когда до ее сознания окончательно дошел смысл увиденного. Ее глаза округлились.       — Даже не начинай, — я мгновенно оборвала ее мысль на корню, чувствуя, как где-то глубоко в груди поднимается тяжелое, усталое раздражение. — Он просто меня подвез. Абсолютно случайно оказался рядом, когда мой пикап издал предсмертный хрип.       — Конечно-конечно, абсолютно случайно, — Анжела понимающе улыбнулась, но уголки ее губ предательски дрогнули, выдавая гремучую смесь искреннего девичьего смущения и тайного веселья. — Просто… ты же понимаешь, да? Для Форкса это теперь новость номер один. До большой перемены об этом будет знать даже повариха в столовой.       Я обреченно закатила глаза, мысленно проклиная наблюдательность маленьких городов, и глубоко уткнулась в раскрытый учебник, старательно делая вид, что полностью и безвозвратно поглощена чтением текста.       Мистер Мейсон тем временем, дождавшись тишины, снова вернулся к своей прерванной лекции. Его поставленный баритон вибрировал в спертом воздухе кабинета, обволакивая мрачные строки готического романа громкими словами о безумии, о ядовитой ревности и о том, как самая сильная любовь может легко превратиться в сокрушительную, разрушительную силу, не щадящую никого на своем пути.       Любовь, как разрушение.       Я нервно сглотнула. Интересно, почувствовал бы наш многоуважаемый учитель всю масштабную иронию этой ситуации, если бы хотя бы на секунду осознал, кто именно находится сейчас в этом здании? Если бы он знал, что прямо перед ним сидит девушка, которая в своей прошлой жизни уже дважды пережила собственную смерть, а по соседним коридорам ходят существа, чья идеальная семья технически питается кровью, но ради интеграции в общество виртуозно делает вид, что ест в столовой слипшуюся лазанью?       — Кстати, — снова прошептала Анжела, не выдержав давящей тишины и словно прочитав мои мысли о Калленах. — Как вообще прошла ваша работа над историческим проектом вчера вечером?       Я медленно приподняла взгляд от страницы учебника, где Кэти с упрямством, ослепленным собственной страстью, яростно спорила с самим духом прошлого.       — Вполне нормально, — сказала я тихо, не поворачивая головы. — Джаспер оказался очень полезен. Он действительно сильно помог с материалом.       — Знаешь, у них вообще у всех, кажется, совершенно энциклопедические знания буквально обо всем, — Анжела задумчиво укусила пластиковый кончик своей шариковой ручки, глядя куда-то в пространство. — Каллены… они такие… ну, странные. Правда же? Такие пугающе красивые, невероятно умные, всегда безупречно вежливые. Но… — она замялась, подбирая слова и словно не решаясь закончить столь крамольную мысль.       — Но? — я вопросительно приподняла бровь, поощряя ее продолжить.       Она наклонилась еще ближе и понизила голос до едва различимого шепота:       — Иногда от их присутствия становится немного не по себе. Мурашки по коже. Как будто они… не совсем такие, как все мы. Словно они из другого мира.       — Я все же ставлю на банальное сектанство, — хмыкнула я наконец, выдавая свою заранее заготовленную версию. — У нас там, в солнечном Финиксе, было нечто подобное пару лет назад. Закрытые общины, строгие правила. Религия — это очень опасная штука, если вникать.       — Мисс Свон. Мисс Вебер, — тяжелый, лишенный всяких эмоций голос мистера Мейсона обрушился на нас внезапно, словно холодный топор средневекового палача, отсекая все посторонние разговоры. — Если вы две внезапно нашли на задних партах что-то гораздо более захватывающее и важное, чем наш детальный разбор психологических мотивов Хитклифа, то, пожалуйста, не стесняйтесь — поделитесь этим с классом. Мы все внимательно слушаем.       Я опустила голову, но вдруг почувствовала, как совершенно неуместная, кривая ухмылка сама собой расползается на моем лице. Мой уставший мозг мгновенно провел четкую параллель с мрачными подземельями Хогвартса и незабвенными занятиями по Зельеварению у профессора Снейпа. Интонация была пугающе похожей.       — Простите нас, сэр, — быстро и предельно вежливо сказала я, стирая ухмылку с лица. — Такого больше не повторится. Мы будем внимательны.       — Я тоже прошу прощения, — пискнула Анжела, стремительно краснея и пряча смущенную улыбку за воротником своего свитера.       — Просто прекрасно, — мистер Мейсон удовлетворенно, но строго кивнул, поправил очки и, развернувшись к доске, с упоением продолжил рассказывать притихшему классу о «мрачном, грозовом пространстве неконтролируемых человеческих страстей».       Следующим испытанием на прочность оказалась тригонометрия — два бесконечных, тягучих часа изощренной пытки человеческого разума. Числа, острые углы, монотонные графики — всё это неумолимо сливалось в одну сплошную серую массу, такую же беспросветную, как тяжелый форксовский туман за окном кабинета.       Джессика, целенаправленно севшая за соседнюю парту (потому что, цитирую её дословное заявление, «так я хотя бы не засну от скуки»), даже не пыталась притворяться, что её хоть немного интересуют тригонометрические функции вроде sin(x) или cos(x). Острие её карандаша увлеченно чертило в тетради вовсе не математическую синусоиду, а сложную, запутанную схему свежих школьных сплетен. Скосив глаза, я отчетливо видела там старательно выведенные слова «Эдвард», «Белла», «подвёз» и совершенно подозрительное, пугающее количество схематичных сердечек, соединяющих эти блоки.       — Так что там всё-таки случилось? — она резко наклонилась ко мне, заговорщицки понижая голос до хриплого шепота, который, впрочем, был недостаточно тихим — половина класса наверняка прекрасно всё слышала. — Он реально заехал прямо за тобой? У вас типа… тайная встреча? Свидание?       — Джесс, — я едва сдержала тяжелый, откровенно раздражённый вздох, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Мой пикап просто не завёлся. Эдвард случайно оказался рядом в этот момент. Вот и всё. Никакой драмы.       — Ага, конечно, «оказался рядом». — Она выразительно и крайне скептично изогнула выщипанные брови. — У Эдварда Каллена просто чудесная повседневная привычка ездить по утрам по той самой неприметной улице, где расположен ваш дом, да?       — Джессика, — мягко, но настойчиво вмешалась Анжела, сидящая прямо за нами и явно уставшая от этого допроса. — Может, мы просто не будем делать из этого раздутую сенсацию на пустом месте?       — Я вообще не делаю никакую сенсацию! — искренне возмутилась Джессика, хотя её глаза азартно сверкали в предвкушении подробностей. — Я просто по-дружески интересуюсь. Это же не кто-нибудь, это… Эдвард Каллен.       Я устало потерла ноющие виски пальцами.       — Может, мы всё-таки переключимся на математику?       — Она невыносимо скучная, — театрально вздохнула Джессика, откинувшись на спинку стула. — А вот вы — нет.       Я обреченно отвернулась и бросила взгляд на зеленую доску, где мистер Варнер с каким-то маниакальным упоением чертил гигантский прямоугольный треугольник, чтобы проиллюстрировать теорему: a² + b² = c²       Он выводил линии с таким размахом, будто собирался не просто объяснить материал, а войти с этим чертежом в историю мирового искусства. В любой другой, более спокойной ситуации это могло бы показаться забавным, но только не сейчас. Я кожей ощущала нарастающее, плотное напряжение в спертом воздухе класса, будто все эти приглушенные шепоты, смешки и любопытные взгляды постепенно, неумолимо сворачивались в один тяжелый, липкий ком — и этот ком был направлен исключительно на меня.       К концу второго, казавшегося вечным, часа занятий я уже абсолютно точно знала: по гулким коридорам школы на данный момент ходят как минимум десятки совершенно разных версий сегодняшнего утреннего инцидента. В некоторых из них я наверняка уже тайно встречаюсь с Эдвардом. В других — он героически спас меня от жуткого пожара, внезапного нападения дикого медведя или скоротечного сердечного приступа прямо на пороге дома. А в самых безумных, отдающих откровенным сюрреализмом фантазиях — я, вероятно, уже переехала к семейству Калленов и на постоянной основе живу там, в их «таинственном доме в лесу».       Информация в Форксе всегда распространяется в разы быстрее, чем самый заразный вирус. Хотя, если уж честно сравнивать эту атмосферу с замкнутым миром Хогвартса, то здесь люди были всё-таки более безобидными в своих сплетнях — по крайней мере, они не могли наслать проклятие.       Когда спасительный звонок наконец-то пронзительно прозвенел, разрушая напряженную тишину, я испытала не долгожданное облегчение, а лишь легкое, дезориентирующее головокружение. Окружающий мир, казалось, немного, едва заметно сместился со своей привычной оси за эти последние сутки — будто кто-то могущественный незаметно поменял все фундаментальные правила игры, но банально забыл сообщить об этом изменении самим участникам.       На испанском Джаспер выглядел… иначе.       Не просто усталым — он казался сотканным из чужих, холодных теней, которые плотно льнули к его фигуре, контрастируя с ярким флуоресцентным светом класса. Его движения, обычно плавные и завораживающие своей хищной грацией, сейчас были точными, но болезненно скованными. Взгляд казался пугающе темным, почти угольным, без привычных золотистых искр. В самой глубине его зрачков металась иррациональная, дикая буря, которую он подавлял с почти осязаемым, разрушительным для самого себя усилием. Даже его идеальная мраморная кожа сегодня выглядела иначе: она стала чуть более тусклой, матовой, словно сам свет инстинктивно отказывался к нему прикасаться.       Я вошла в класс, стараясь ступать как можно тише, не привлекая внимания, но он, разумеется, почувствовал меня задолго до того, как я приблизилась. Его плечи едва заметно напряглись, а глаза резко метнулись ко мне. На какую-то долю секунды в них мелькнуло что-то первобытное, голодное и отчаянное, прежде чем он судорожно моргнул и снова опустил взгляд к своей тетради. Это было похоже на реакцию человека, который вдруг осознал, что забыл надеть свою человеческую маску. От этого мимолетного, тяжелого взгляда по моей коже пробежал обжигающий электрический разряд, заставивший сердце сбиться с ритма.       — Buenos días, — пробормотала я, медленно опускаясь на стул рядом с ним. Воздух между нами мгновенно уплотнился.       — Buenos días, señorita Swan, — ответил он. Его бархатистый южный акцент прозвучал глуше, чем обычно. В этих словах скользило не просто изнеможение — казалось, будто каждый звук царапает ему горло, а само присутствие рядом со мной требует колоссальной концентрации.       На его столе лежала идеальная, выверенная до миллиметра стопка исписанных листов, конспекты и ручка. Всё было безупречно, как у закоренелого педанта, привыкшего к армейской дисциплине. И всё же в самом Джаспере сегодня сквозило что-то сломанное, надрывно-вибрирующее. Я чувствовала эту вибрацию кожей — странную смесь его ледяного холода и жара моей собственной крови, пульсирующей в венах слишком громко.       — Плохо спал? — спросила я очень тихо, инстинктивно наклонившись чуть ближе. В моем голосе звучала та специфическая осторожность, с которой опытный врач обращается к тяжело раненому пациенту, боясь задеть открытую рану.       Он замер. Я почувствовала, как он перестал дышать. Затем Джаспер чуть дёрнул уголком рта — это была горькая, изломанная полуулыбка, совершенно не коснувшаяся его темных, настороженных глаз.       — Что-то вроде того.       Повисла густая, тяжелая пауза. Он сидел неподвижно, но я физически ощущала его напряжение. Казалось, он прислушивался к чему-то далеко за пределами нашего узкого стола — может, к монотонному стуку сердец окружающих нас подростков, а может, пытался заглушить оглушительный шум собственных мыслей. Каждое мое движение, каждый вдох, казалось, тянули его ко мне невидимым магнитом, которому он отчаянно сопротивлялся.       — Слышал, у тебя были проблемы с машиной, — произнес он наконец, медленно, словно нехотя, перелистывая свои записи. Его пальцы двигались слишком осторожно, боясь порвать тонкую бумагу.       Я чуть нервно усмехнулась, чувствуя, как от его низкого тона по спине снова бегут мурашки:       — Новости быстро разносятся.       — В маленьком городе всегда так, — отозвался он. Его голос звучал ровно, почти ласково, но сквозь эту обманчивую мягкость пробивалась звенящая, как натянутая струна, напряженность. — Продолжим сегодня работу?       — Конечно, — я достала свой конспект, но не спешила его открывать, внимательно изучая профиль Джаспера. — Если ты… хорошо себя чувствуешь.       Он резко повернул голову. Его взгляд ударил в меня — короткий, пронзительный и острый, как скальпель. В этот момент граница между нами стала настолько тонкой, что мне показалось, будто я могу коснуться его мыслей.       — Почему ты спрашиваешь? — выдохнул он.       — Просто заметила, что ты выглядишь… уставшим, — я постаралась произнести это мягко, не выделяя слово интонацией, но от его эмпатии невозможно было ничего скрыть. Он мгновенно уловил мою тревогу и что-то еще — ту странную, необъяснимую тягу, которая заставляла меня не отстраняться от опасности, а тянуться к ней.       — Бессонница, — отрезал он коротко и отвернулся.       Его длинные, бледные пальцы на долю секунды впились в край парты с такой силой, что побелели костяшки, а пластик едва слышно скрипнул.       — Бывает.       «Да, особенно если ты не спишь вообще», — подумала я, глядя исподтишка на напряженную линию его челюсти и то, как неестественно замерли его плечи.       Постепенно класс наполнился привычным шумом: шелестом страниц, скрипом мела, ленивым, убаюкивающим бормотанием сеньоры Гофф, объясняющей спряжения неправильных глаголов. Но в нашем радиусе, между мной и Джаспером, существовал собственный вакуум. Тишина здесь была густой, наэлектризованной и почти осязаемой. Он сидел идеально прямо, как солдат в карауле, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Время от времени я замечала, как он едва уловимо, на какие-то миллиметры, отодвигается от меня, словно воздух между нами становился слишком тяжелым, перенасыщенным запахом моей крови и нашим невысказанным притяжением.       Иногда его взгляд скользил по классу — холодно, оценивающе, отстраненно. Он не просто смотрел на людей; он сканировал их, пробовал на вкус их эмоции. Плотность подросткового раздражения, липкую скуку, острые вспышки чужого любопытства. Я видела, как его пальцы невольно сжимались в кулак, когда кто-то за нашими спинами слишком громко и резко засмеялся.       Он терпел. Он боролся с собственной природой каждую секунду, находясь рядом со мной. Держал себя в стальных, безжалостных рамках.       Глядя на его застывший профиль, я машинально вспомнила слова, которые когда-то давно считала своей мантрой: «Сила — это не способность атаковать. Это умение не делать этого, когда можешь».       Похоже, для Джаспера Хейла сегодня это был не просто принцип, а жестокий, изнурительный спорт высшего класса.       Когда наконец пронзительно зазвенел звонок, разрывая эту гипнотическую, удушливую ауру, я шумно выдохнула, чувствуя головокружение, — словно всё это время находилась на огромной глубине и только сейчас вырвалась на поверхность, чтобы сделать судорожный глоток кислорода.       На перемене гул в столовой напоминал монотонное жужжание растревоженного улья. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами жареной картошки, мокрых нейлоновых курток и дешевого дезодоранта. Я поймала Анжелу и Бена у гудящих автоматов с газировкой — они уже устроились за своим обычным столиком у окна, спасаясь вдали от центральной столовой суматохи. Я со вздохом опустила на пластиковую столешницу свой поднос с яблочным соком и нетронутым йогуртом — мой стандартный набор под кодовым названием «я ничего не ем, но изо всех сил делаю вид, что стараюсь слиться с нормальными людьми».       — Эй, Белла, — Бен приветливо махнул рукой, едва не задев локтем свою стопку учебников. — Садись скорей. Мы как раз обсуждали, стоит ли идти на вечернюю игру. Под дождем это будет то еще зрелище.       — Конечно стоит, — мягко улыбнулась Анжела, поправляя очки. — Хочешь отвлечься от школы и всей этой серости — нет ничего лучше тупого, грязного футбола.       — Возможно, — эхом отозвалась я.       Я села напротив них, но мой взгляд, словно повинуясь собственной, независимой от меня гравитации, невольно скользнул через всю бурлящую столовую.       Каллены сидели за своим привычным угловым столом. Они всегда казались мне отдельным микрокосмосом — недосягаемым островом из хрупкого стекла и холодного, вечного мрамора, возвышающимся посреди подросткового шума, сплетен и чавканья. Они не разговаривали вслух, перед ними не было еды, и всё же между ними явно шёл какой-то непрерывный диалог — несловесный, слишком быстрый для человеческого восприятия, бьющий, как электрический импульс.       Эдвард сидел чуть поодаль от остальных. Его взгляд, темный и напряженный, безостановочно скользил по толпе, как у человека, страдающего от мигрени, который отчаянно ищет источник невыносимого шума в переполненной комнате. Розали, откинув с плеча идеальную золотую волну волос, что-то произнесла совершенно беззвучно, одними губами. Эмметт коротко, хищно усмехнулся в ответ, а Элис…       Элис заметила меня.       Она повернула голову слишком плавно, и на её фарфоровом лице расцвела улыбка — так, будто она заранее знала точную секунду, когда я посмотрю в их сторону. Сияюще, почти с заговорщицким теплом, от которого обычно становилось уютно. И всё же сегодня в её золотистых глазах читалось что-то ещё. Тень тревоги. Что-то вроде безмолвной мольбы: «Тише, Белла. Пожалуйста, сегодня — не вмешивайся. Просто стой в стороне».       Мое сердце пропустило удар, и я нервно перевела взгляд на Джаспера.       Он сидел ещё более отстранённо, чем обычно, словно всё его тело, каждая клетка его существа были болезненно обращены внутрь себя, сдерживая какой-то разрушительный процесс. Его бледные пальцы тихо, монотонно барабанили по пластиковой поверхности стола — это был не музыкальный ритм, а судорожный код Морзе, отчаянное послание самому себе: «держись, держись, держись, не сорвись».       — Белла? — Анжела легонько ткнула меня локтем, вырывая из оцепенения. — Ты опять где-то далеко. Планета Земля вызывает Изабеллу Свон.       — Прости, просто задумалась, — я быстро моргнула, заставляя себя вернуться в реальность с запахом хлорки и картофеля фри. — О проекте.       — Проект, — многозначительно протянул Бен, весело подмигнув. — Ты, Джаспер Хейл и испанский язык. Звучит как крайне интригующая комбинация. Он ведь вообще с людьми не разговаривает.       — Очень, — тихо пробормотала я, не удержавшись и снова бросив короткий взгляд в сторону стола Калленов.       В тот самый момент Джаспер словно физически ощутил прикосновение моего внимания. Его глаза — сегодня пугающе темные, лишенные золота — медленно поднялись и встретились с моими через весь зал. На одну долгую секунду — не больше. Но этого хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.       Взгляд у него был не просто напряжённым — он был отчаянно тревожным, звенящим, почти угрожающе предостерегающим. Как будто он кричал мне через пространство: «Держись подальше. Прячься. Сегодня — особенно».       Он резко отвернулся первым, сжав челюсти так сильно, что под кожей перекатились желваки.       Я сглотнула, почувствовав, как по позвоночнику медленно сползает ледяной холодок. Столовая продолжала гудеть, звенеть взрывами смеха, звоном вилок и громкими голосами, но внутри меня всё вдруг стихло. Стало тише, чем когда-либо. Что-то надвигалось — тяжелое, темное, неотвратимое. Я не знала, что именно, но чувствовала это всем своим существом, каждой нервной клеткой.       И Каллены знали это тоже.       И наконец — биология. Последнее испытание на сегодня.       Класс встретил меня знакомым удушливым запахом: пахло влажным металлом старых раковин, мелом и едким формалином, как и всегда. Но сегодня воздух казался неестественно густым, липким, с металлическим привкусом статического электричества на языке — словно за секунду до того, как в землю ударит молния. Мелкие, частые капли дождя всё ещё монотонно скатывались по мутному стеклу, и от этого узкое помещение казалось чем-то вроде прозрачной тюрьмы. Мокрые серые стены, холодный флуоресцентный свет, и тридцать ничего не подозревающих подростков, запертых вместе в тесной стеклянной банке с невидимой надписью «Школьный эксперимент на выживание».       Эдвард уже был там. Он сидел на нашем обычном месте у окна.       Казалось, он весь был соткан из чистой, концентрированной боли и напряжения: идеальная линия спины была неестественно прямой, белые пальцы намертво сцеплены в замок на пустой парте, плечи чуть приподняты — словно тело помимо его воли уже изготовилось к молниеносному прыжку, к смертельной атаке или к паническому бегству. Каждая черта его лица, каждый миллиметр его застывшей позы кричали о внутренней, кровопролитной борьбе, о контроле, который давался ему невыносимо дорогой ценой.       Я остановилась у самого порога, не решаясь сделать шаг, и на мгновение просто наблюдала за ним. Уголки его бледных губ были безжалостно сжаты в прямую, жесткую линию, а взгляд, направленный в пустоту перед собой, был таким пугающе сосредоточенным, будто он пытался удержать рушащийся мир не словами, а одной лишь сверхъестественной силой мысли.       Я осторожно отодвинула скрипнувший стул и опустилась на своё место рядом с ним. Расстояние между нами составляло не больше фута, но воздух в этом зазоре казался наэлектризованным, плотным и обжигающе ледяным.       — Привет, — сказала я тихо, почти неуверенно, стараясь не делать резких движений. Мой голос едва пробился сквозь гул переговаривающихся одноклассников. — Спасибо ещё раз за помощь утром.       Он не шелохнулся. Казалось, даже его дыхание замерло. Затем он кивнул коротко, не поворачивая головы сразу, словно каждое движение требовало сложнейшего обдумывания и колоссального контроля над задеревенелыми мышцами.       — Не за что.       Повисла тяжелая пауза. Его голос прозвучал неестественно глухо, сдавленно, в нем не было той привычной бархатистой легкости и насмешливой мелодичности, к которой я начала привыкать. Он смотрел прямо перед собой на исцарапанную поверхность парты.       — Розали хорошо разбирается в механике, — вдруг произнес он, и эти слова разрезали тишину между нами. — Она могла бы посмотреть твою машину.       Я часто моргнула, совершенно не ожидая такого резкого поворота в нашем натянутом диалоге. Образ ослепительно красивой, надменной блондинки, копающейся в двигателе моего старого пикапа, никак не укладывался в голове.       — Правда? — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться.       Он медленно повернул голову.       — Почему тебя это удивляет? — в его тоне появилась едва ощутимая искра. Это не была агрессия или раздражение, нет, скорее внезапный вызов, острая психологическая проверка. Его черные глаза впились в мое лицо. — Потому что она девушка?       — Потому что она, кажется, не особо меня жалует, — честно ответила я, не отводя взгляда, хотя мне отчаянно хотелось сжаться под этим пронизывающим взором.       Он чуть наклонил голову набок, и его взгляд стал еще более цепким, прорезая меня насквозь, будто он хотел добраться до самой сути моих мыслей, вскрыть их скальпелем. Тень какой-то сложной эмоции скользнула по его бледному лицу.       — А, это… — он замолчал, поджав губы. Было видно, как напряглась его челюсть, будто он выбирал слова с хирургической точностью, взвешивая каждый слог на невидимых весах. — Роуз просто осторожна с… новыми людьми.       В этот самый момент тяжелая дубовая дверь кабинета со скрипом распахнулась. Мистер Баннер вошёл в класс, неся перед собой громоздкий пластиковый поднос, плотно уставленный тяжелыми лабораторными микроскопами. Громкий стук подноса об учительский стол мгновенно обрубил наш разговор, будто кто-то грубо выдернул провод из розетки. Невидимая нить напряжения, натянутая между нами, лопнула.       — Сегодня, дети, мы будем изучать органическую ткань под микроскопом, — объявил мистер Баннер, поправляя очки. Он произнес это с тем специфическим, слегка изношенным энтузиазмом человека, который повторял эту фразу сотню раз за свою карьеру, но всё ещё питал робкую надежду, что хоть кто-то в классе искренне впечатлится. — Подпишите отчёты и работайте в парах.       Мы с Эдвардом пододвинули микроскоп на середину стола. Мы действовали поразительно слаженно, но в абсолютном, звенящем молчании. Каждое наше движение было точным, выверенным до миллиметра — как будто наши руки заранее знали нужную последовательность без единого слова. Он подавал слайды, я протирала покровные стекла, он брал пинцет. Наши пальцы ни разу не соприкоснулись, но я чувствовала его присутствие всем своим телом; от его кожи исходили волны неестественного холода. Клетки под увеличительным стеклом выглядели как хрупкие, полупрозрачные структуры чужой памяти — такие же геометрически правильные, такие же уязвимые перед грубым вмешательством.       Когда над дверью пронзительно прозвенел звонок, возвещающий об окончании урока, я ощутила почти физическое облегчение, словно из моих легких выпустили застоявшийся воздух.       Эдвард собрал свои вещи с нечеловеческой, пугающей скоростью. Это было одно резкое, безупречно отточенное движение, смазавшееся в воздухе, словно всё уже было спланировано и решено заранее. Не сказав ни слова, даже не бросив на меня прощального взгляда, он встал и вышел в коридор.       Просто исчез, растворился в потоке учеников.       Я осталась сидеть на своем стуле еще несколько долгих секунд, неподвижно глядя на пустое место рядом. Деревянная поверхность парты всё ещё хранила остаток его присутствия — странный ледяной холод, слабый, но отчетливый запах озона и кедра, и что-то еще, едва заметное, неуловимое, как быстро тающий след на морозном стекле после чужого дыхания.       Я медленно собрала рюкзак и вышла в шумный коридор. Анжела догнала меня у самых шкафчиков, когда мы вместе направились в сторону раздевалок на физкультуру.       — Всё в порядке? — спросила она мягко, чуть понизив голос. Она смотрела на меня осторожно, с искренним участием, как будто боялась потревожить хрупкое равновесие. — Вы с Эдвардом казались… очень напряжёнными сегодня.       — Всё нормально, — я заставила себя посмотреть на нее и постаралась улыбнуться, но физически чувствовала, как натянуто и фальшиво дрогнули уголки моих губ. — Просто… сложный день. Голова болит.       — М-м, — понимающе протянула она, перехватывая свою сумку поудобнее, и не стала расспрашивать дальше.       В этом было главное и самое ценное отличие Анжелы от той же Джессики: она обладала редким тактом и умела не лезть с допросами туда, где другой человек был явно ещё не готов открыться.       Последующий урок физкультуры прошел для меня в каком-то глухом автоматическом режиме. Я монотонно бежала по влажной беговой дорожке стадиона, ощущая, как сырой, промозглый ветер больно режет щеки. Мое тело двигалось исключительно по инерции, переставляя кроссовки по красной резине. Где-то на далеком фоне моего затуманенного сознания звучали взрывы чужого смеха, глухие удары волейбольного мяча, резкие трели учительского свистка — но всё это казалось бесконечно далёким, приглушенным словно под толщей воды. Я была здесь, но одновременно отсутствовала, словно отделилась от самой себя и безучастно наблюдала за бегущей фигурой со стороны.       Уроки наконец-то закончились, и тяжелые двери школы выпустили толпу учеников на улицу. Затянутый утренний дождь стих, оставив после себя лишь густую, тяжелую влажность. На школьной парковке воздух отчетливо пах мокрым асфальтом, прелыми осенними листьями и резким, свежим ароматом хвои, доносящимся от плотной стены леса, окружавшей Форкс.       Я шла к своему привычному парковочному месту с тяжелым сердцем. В голове уже крутились варианты: придется ли вызывать такси, которое сдерёт с меня половину сбережений, или же смириться с неизбежным и брести домой пешком под грозящим снова сорваться ливнем. Но, к моему величайшему удивлению, мой пикап преспокойно стоял на своём обычном месте. Старый, громоздкий, покрытый паутиной мелких царапин и верный, как преданная собака, — он выглядел совершенно целым.       Подойдя ближе, я заметила нечто инородное. На лобовом стекле, аккуратно зажатая под старым дворником, белела записка.       Это был небольшой, идеально ровно сложенный пополам лист плотной бумаги. Я вытащила его дрогнувшими пальцами и развернула. Текст был написан резким, размашистым, но безупречно каллиграфическим почерком:       «Всего лишь ослабленные контакты аккумулятора. Р.Х.»       Я медленно подняла взгляд от бумажки, обводя глазами парковку, — и тут же увидела её.       Розали стояла на противоположном конце стоянки. Её фигура казалась совершенным воплощением какой-то неземной, почти пугающей холодной красоты. Белокурые волосы падали на плечи тяжелой, идеальной волной, блестя в тусклом свете пасмурного дня, как жидкое стекло. Ослепительно белая, фарфоровая кожа контрастировала с тёмной одеждой, а глаза скрывали массивные чёрные солнцезащитные очки, хотя солнца не было и в помине.       На её лице застыло выражение, с которым обычно смотрят на назойливых насекомых или непрошенных гостей, случайно забредших на частную территорию. Она даже не пыталась притворяться дружелюбной — просто стояла, грациозно опершись о водительскую дверь машины, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая крайнюю степень скуки.       Но когда наши взгляды встретились сквозь расстояние и ряды машин, она сделала то, чего я никак не ожидала. Она едва заметно кивнула.       Без малейшего намека на улыбку. Без единого слова или попытки сблизиться. Просто короткий, сухой, но странно честный, почти деловой кивок.       «Интересно», — подумала я, застыв с запиской в руке. И вдруг, к своему собственному удивлению, я почувствовала… уважение? В этой ледяной прямоте, в её нежелании надевать маску фальшивой вежливости ради приличий было что-то невероятно обезоруживающее. Она починила мою машину, но не собиралась становиться моей подругой, и эта честность подкупала.       Я уже собиралась открыть тугую дверцу пикапа и сесть в кабину, когда краем глаза уловила движение. Это был Джаспер.       Он приближался ко мне, но двигался иначе, чем всегда. Немного медленнее, словно каждый шаг по мокрому асфальту давался ему с трудом. Его движения оставались хищно точными, плавными, но из них напрочь исчезла та пугающая, невесомая лёгкость, которая отличала всех Калленов. Я инстинктивно всмотрелась в его лицо. Его глаза сейчас казались почти чёрными, беспросветными, как густая нефть.       Он выглядел так, будто сам процесс дыхания, нахождения здесь, среди людей, требовал от него колоссального, мучительного усилия воли.       — Белла, — произнёс он тихо, останавливаясь на почтительном расстоянии пары метров от меня.       Его голос звучал неестественно осторожно, глухо, будто он боялся, что одним неосторожным выдохом или малейшим нарушением дистанции разрушит хрупкое равновесие этого мира.       — Насчёт сегодняшней работы над проектом… — начал он, не сводя с меня своего взгляда.       — Всё в порядке? — я задала этот вопрос машинально, хотя, глядя на его потемневшие глаза и напряженную линию челюсти, уже знала ответ.       Он на мгновение отвёл взгляд в сторону леса, словно пытаясь сосредоточиться.       — Мне нужно… отлучиться по семейным делам.       Фраза звучала безупречно обыденно, заученно, как официальная отговорка. Но в тембре его голоса, в микроскопических паузах между словами чувствовалось нечто иное. Как будто за этим фасадом скрывалось совершенно другое, первобытное значение. Он подбирал слова с маниакальной осторожностью, будто панически боялся сказать лишнее и выдать правду.       — Прости за позднее предупреждение, — добавил он, и его пальцы слегка сжались в кулаки, прячась в карманах куртки.       «Семейные дела», — мысленно повторила я, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. — «Конечно. Охота, вероятно. Причем срочная».       — Ничего страшного, — я поспешно кивнула, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринужденно. — Завтра наверстаем.       — Да, завтра, — он на секунду замер, словно борясь с собственным телом, а потом добавил тихо, почти шепотом, в котором проскользнула искренняя тревога: — Береги себя, Белла.       Я даже не успела открыть рот для ответа — он уже отвернулся и быстро зашагал прочь, сливаясь с тенями.       Я осталась стоять под моросящим дождем, наблюдая, как серебристый «Вольво» плавно и бесшумно выезжает с парковки. Машина скользила по асфальту, увозя всех Калленов прочь — и в этот момент мне показалось, что они исчезают не просто с территории старшей школы Форкса, а стираются с самой карты мира, возвращаясь в свою тайную, недоступную для меня реальность.       Дождь снова начал накрапывать. Холодные капли падали медленно, неуверенно, ударяясь о металл капота, как будто небо не решалось, стоит ли снова превращаться в настоящую бурю.       Я стряхнула с себя оцепенение, открыла дверь и забралась на холодное сиденье. Повернула ключ зажигания, и старый мотор пикапа мгновенно отозвался громким, привычным рёвом, который сейчас показался мне самым уютным звуком на свете.       На секунду, перед тем как переключить передачу, я глянула в зеркало заднего вида. Там отражалась лишь пустая дорога, затянутое серыми тучами небо и едва заметный след мокрых шин, уходящий вдаль, в сторону плотной стены вечнозеленого леса.       Да. Сегодня у меня были другие планы. И, возможно, это было к лучшему.       Спустя пятнадцать минут я припарковалась у Спортивного центра Форкса. Здание, хоть и совершенно не впечатляло своими размерами или архитектурой, обладало какой-то особенной, почти домашней, утилитарной аурой. Едва переступив порог, я глубоко вдохнула. Здесь всегда пахло одинаково: влажной резиновой крошкой на полу, застарелым потом, холодным металлом блинов для штанги и резким, дешёвым лимонным моющим средством. Этот простой, сугубо человеческий аромат странным образом успокаивал меня. Он ассоциировался у меня с контролем, с возвращением в собственное тело, с грубым, но необходимым напоминанием о его физических границах, которые так легко забывались рядом с бессмертными.       Пространство зала было скромным, функциональным и тесным. У окна гудели несколько старых беговых дорожек, в центре громоздилась пара блочных тренажёров и длинная стойка с облупившимися гантелями. За стеклянной перегородкой находился небольшой бассейн, выложенный голубой плиткой, в котором прямо сейчас лениво, словно в замедленной съемке, плавали два местных подростка. А в самом дальнем, темном углу зала висела старая, видавшая виды, обмотанная скотчем боксерская груша.       Я прошла в тесную раздевалку и молча переоделась в спортивную форму — натянула потертые серые штаны, простую хлопковую майку, а волосы туго стянула на затылке в высокий хвост, чтобы не мешали.       Перед тем как выйти в зал, я остановилась перед раковиной. Потрескавшееся зеркало в раздевалке встретило меня отражением, которое, как это часто бывало в последнее время, показалось мне немного чужим и незнакомым. Оттуда на меня смотрела девушка с неестественно бледной кожей, глубокими тенями под усталыми глазами и губами, упрямо сжатыми в тонкую, прямую линию.       Я медленно подняла руку и провела кончиками пальцев по своей холодной щеке — простое, инстинктивное движение, будто я физически проверяла, настоящая ли я, на месте ли я вообще, или тоже начинаю растворяться в тумане этого странного города.       Зал был почти пуст, погружен в тускловатый свет флуоресцентных ламп, которые тихо гудели под потолком. Лишь несколько человек увлеченно истязали себя на скрипучих блочных тренажёрах в противоположном конце помещения. Из старых, подвешенных по углам колонок хрипло рвалась классическая рок-композиция — тяжелые, вибрирующие удары бас-барабана и надрывный гитарный рифф идеально резонировали с моим собственным, ускоряющимся пульсом. Я подошла к старому, потертому снаряду, висящему в полумраке. Замотала кисти бинтами, чувствуя, как грубая ткань стягивает кожу, даря ощущение защиты. Боксерские перчатки скользнули на руки с глухим шорохом, обхватив запястья туго и привычно, словно старые доспехи или, скорее, как вторая кожа, без которой я сейчас чувствовала бы себя уязвимой.       Удар. Сначала пробный, пристрелочный.       Ещё удар. Уже жестче, с вложением корпуса.       Серия. Левый джеб, правый кросс, уход.       Тяжелый, спертый воздух зала разрезали короткие, злые звуки. Сухие, чёткие, отрывистые хлопки искусственной кожи о плотную набивку груши эхом отскакивали от влажных стен. Физические упражнения всегда были для меня лучшим, если не единственным, способом прочистить голову и вернуть себя в собственное тело. Каждое резкое движение, каждая точка жесткого, обжигающего касания перчатки с поверхностью неподатливого снаряда работали как тумблер. С каждым выбросом руки я будто методично сдирала, сбрасывала с себя липкую паутину лишних мыслей, как змея сбрасывает старую, омертвевшую кожу.       Стук. Резкий вдох сквозь стиснутые зубы.       Стук. Шумный, форсированный выдох.       Ритм.       Постепенно неповоротливое, уставшее тело брало абсолютный контроль над мечущимся сознанием. Кровь бежала по венам быстрее, разгоняя кислород; плечи и спина отзывались тупой, но такой правильной, горячей болью. Сердце в груди било ровнее, чётче, как часовой механизм. В этой монотонной жестокости было что-то глубоко терапевтическое, даже очищающее — простая, честная, примитивная физическая работа выступала единственным щитом против вязкого хаоса моих мыслей. Я позволила себе немного ускориться, игнорируя протест нетренированных связок. Удары становились всё более тяжелыми, мощными, дыхание — глубоким и рваным. В каждом выпаде, в каждом повороте бедра я отчаянно пыталась физически выбить из себя скопившееся напряжение, ледяную тревогу и парализующую настороженность последних дней. Всё то, что было невозможно или просто страшно озвучить вслух, всю эту мистическую недосказанность, я конвертировала в слепую кинетическую энергию.       Два часа изнуряющей работы пролетели совершенно незаметно, словно время в этом углу спортзала схлопнулось. Музыка в колонках сменилась трижды, сменяя агрессивный рок на тягучий гранж, но я этого даже не зафиксировала.       Когда я наконец остановилась, тяжело опустив свинцовые руки, пот заливал глаза и солеными ручьями стекал по вискам и шее. Мышцы мелко дрожали от сильного перенапряжения, легкие горели, но где-то глубоко внутри стало чуть легче. Эта легкость, конечно, была хрупкой, иллюзорной — как звенящая тишина после разрушительной грозы, когда свинцовые облака ещё не рассеялись, но тяжелый ливень уже прошел, дав короткую передышку. Я стянула влажные перчатки, вытерла разгоряченное лицо жестким полотенцем и глубоко вдохнула. Резкий, промышленный запах хлорки из бассейна и металлический дух ржавых гантелей сейчас казались мне почти утешительными. В раздевалке, под холодным светом ламп, моё отражение в треснутом зеркале выглядело уже не таким призрачным. Чуть больше красок на щеках. Чуть больше жизни. Может, даже… я казалась себе более собранной.       Но стоило мне повернуть ключ в замке и переступить порог дома, как это хрупкое ощущение контроля начало стремительно рассыпаться в прах. Дом встретил меня глухой, давящей пустотой и привычной тишиной — Чарли всё ещё был на дежурстве. Телевизор в гостиной смотрел на меня черным экраном, старые часы на кухне раздражающе громко тикали, а воздух в коридоре был абсолютно неподвижным. Я медленно поднялась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, машинально бросила тяжелую спортивную сумку на спинку стула и, даже не потрудившись включить свет, бессильно опустилась на застеленную кровать.       И именно тогда — когда я осталась абсолютно одна, лишенная маскирующего шума тренажеров, без спасительного ритма глухих ударов, без заземляющей тяжести снарядов — воспоминания и страхи нахлынули на меня с новой, сокрушительной силой, прорвав выставленную плотину.       Всё то, что я два часа с такой яростью пыталась выбить из себя стертыми в кровь костяшками, вернулось, заполнив собой тени в углах моей комнаты. Перед мысленным взором мгновенно вспыхнули глаза Джаспера — ненормально тёмные, пугающе тревожные, сдерживающие первобытный голод; пронзительный, считывающий душу взгляд Эдварда, от которого невозможно было спрятаться; и этот странный, оставляющий мороз по коже, лёгкий, почти невесомый поцелуй ледяного воздуха, который всегда сопровождал их появление. На меня снова обрушилось тяжелое, парализующее осознание: я стою на самом краю чего-то фатального, неизбежного. Чего-то такого древнего и огромного, что было гораздо больше и страшнее, чем просто чужие семейные тайны вампиров.       Я сжалась в комок, уронила тяжелую голову на подтянутые к груди колени и крепко зажмурила глаза до цветных пятен. Усталость, ноющая боль в мышцах и физическое истощение совершенно не помогали не думать. Наоборот — в абсолютной тишине пустой комнаты эта усталость только снимала последние барьеры, делая голоса моих страхов и мыслей ещё громче, ещё отчетливее.