Часть 14

      Понедельник встретил Форкс привычной, почти удушающей серой пеленой низких, тяжелых облаков, словно кто-то могущественный и равнодушный нарочно накинул на город старый выцветший саван, оставив его в состоянии вечного, беспросветного утра. Здесь солнце так и не решалось подняться выше изломанной линии хвойных гор, предпочитая прятаться за плотным слоем тумана. Воздух был насквозь пропитан липкой холодной влагой, он оседал на коже мелкими каплями и пах мокрым, раскрошенным асфальтом, прелой хвоей, гниющей древесиной и чем-то неизменно, до боли форксовским — той уникальной смесью непрекращающегося дождя, звенящего одиночества и безнадежно затянувшегося межсезонья, когда зима никак не может вступить в свои права, а осень отказывается уходить.       Ледяной, пробирающий до самых костей ветер безжалостно гонял по бледному небу рваные, грязно-свинцовые тучи, и в эти минуты казалось, что сам мир вокруг застыл в оцепенении, повиснув в бесконечной паузе между судорожным вдохом и тяжелым выдохом. Чтобы заглушить эту давящую тишину, я выкрутила громкость на максимум — в наушниках надрывно и яростно гремела «Highway to Hell». Эта старая, проверенная временем ударная доза грязного гитарного ритма всегда помогала мне не думать, вытесняя тревогу. Музыка пульсировала в висках, вибрировала под кожей, тесно сплетаясь с еще свежими, яркими воспоминаниями о минувших выходных: с оглушительным гулом многотысячной толпы, резким, почти стерильным запахом искусственного льда и обжигающим горло кофе, выпитым на рассвете у какой-то безымянной заправки.       Как бы я ни пыталась сосредоточиться на мокрой дороге и предстоящих уроках, Сиэтл упрямо не выходил из мыслей, прокручиваясь перед глазами, как заевшая кинопленка.       Хоккейный матч университетской команды, на который я поехала скорее от безысходности, оказался неожиданно… пульсирующим, первобытно живым. В этом жестоком спорте было что-то дикое, первозданное, почти магическое, хотя ни капли настоящей магии там не было и в помине. Огромная толпа на трибунах сливалась в единый, дышащий организм — она жила одним дыханием, синхронно ревела от возмущения, истерично смеялась, срывала голоса в крике и буквально падала в экстаз восторга от каждой забитой шайбы. Резкий, хищный скрежет заточенных лезвий коньков по изрезанному льду звучал под сводами арены как лязгающий металлический марш, как древняя барабанная дробь, пробуждающая в людях самые глубокие инстинкты соревнования и животной страсти.       А Лиам… он двигался по этому сверкающему льду так, словно был рожден только для того, чтобы скользить по нему. Его крупное, мускулистое тело представляло собой сплошной сгусток сконцентрированной энергии — абсолютная точность, взрывная скорость, сокрушительная сила и какая-то тяжелая, хищная грация, в которой безошибочно угадывалось что-то звериное. Ослепительно-белый свет галогеновых прожекторов то и дело выхватывал из хаоса игры его резкий профиль; темные, насквозь мокрые волосы, блестящие от пота и мелкой ледяной крошки, липли к лицу, а в глазах горел такой упрямый, маниакальный азарт, будто в эти секунды он сражался вовсе не за цифры на табло, а за что-то неизмеримо большее, глубоко личное. За саму свою жизнь.       В какой-то момент, сжимая в руках остывший бумажный стаканчик, я поймала себя на горькой, ностальгической мысли, что наблюдаю за его маневрами точно так же, как когда-то, в прошлой, безвозвратно ушедшей жизни, с замиранием сердца следила за головокружительной игрой квиддичистов.       Только здесь всё было по-другому — жестче, реальнее. Без летающих метел, рассекающих воздух, без неуловимого золотого блеска снитча и заколдованных бладжеров. Без единой искры магии, но с тем же бешеным, бьющимся в самое горло пульсом настоящей жизни. И, может быть, именно эта суровая, земная реальность и делала происходящее таким прекрасным.       С ним, с Лиамом, всё было поразительно просто. Он был человеком, сотканным из прямых линий и понятных мотивов. Он никогда не задавал неудобных, ранящих вопросов, не пытался вскрыть мои старые шрамы. Не искал во мне какую-то надуманную загадку или тайну, которую нужно непременно разгадать. Не смотрел слишком пристально, пытаясь заглянуть в душу, и не ловил повисшие в воздухе неловкие паузы. Мы могли болтать о совершенных глупостях, спорить о правилах хоккея, обсуждать старые рок-группы, и, кажется, оба интуитивно понимали главное — нам не нужно ничего усложнять. Он был замечательным, надежным другом, рядом с которым можно было просто выдохнуть.       И всё же, как это всегда бывает в моей искаженной реальности, простое совершенно не означает лёгкое. Эта простота была лишь временной передышкой, пластырем на открытой ране.       Гравийная парковка школы Форкса встретила меня привычной, монотонной суетой понедельника. Воздух гудел от сонных голосов подростков, со всех сторон раздавались глухие хлопки автомобильных дверей, мерный шорох тяжелых ботинок по мокрому, грязному гравию и кашель непрогретых двигателей. И на фоне всего этого серого, обыденного уныния и густого утреннего тумана припаркованный в отдалении серебристый «Вольво» Калленов выглядел как инородный объект, как отполированный кусок ледяного космического металла, случайно выпавший из совершенно другого измерения. Он был вызывающе чистым, холодным, идеальным и почти пугающе нереальным.       Элис, как и всегда, появилась первой. Она выпорхнула из салона легкая и невесомая, как стремительная стрекоза. Её короткие, торчащие во все стороны темные волосы на долю секунды ярко вспыхнули в тусклом, рассеянном свете автомобильных фар, и мне вдруг почудилось, что вокруг её бледного лица на мгновение возник слабый, электрический ореол. Она грациозно повернулась и улыбнулась — может быть, просто в никуда, своим собственным мыслям, а может быть, эта улыбка была направлена прямо в мой бок, прожигая сквозь куртку. Этот ее короткий, едва уловимый жест был одновременно и вежливым приветствием, и леденящим кровь напоминанием: мы всё видим. Мы знаем, что ты здесь.       А затем, бесшумно открыв пассажирскую дверь, из машины вышел Джаспер.       Я до сих пор не знаю, почему именно его появление каждый раз заставляло меня судорожно затаить дыхание и инстинктивно вжаться в сиденье. Возможно, всё дело было в том, что в каждом его, даже самом скупом движении, крылось что-то смертельно опасное. Это не была грубость или показная сила — нет, он двигался с той текучей, гипнотической изящностью, которая у обычных людей не встречается в принципе. Каждое его действие, от поворота головы до шага, напоминало выверенный веками, смертоносный ритуал. Он ступал по земле так, будто его тело представляло собой туго сжатую пружину, и казалось, что он всегда, ежесекундно рассчитывает не только свой следующий шаг, но и все возможные последствия этого шага в радиусе мили.       Его плечи были неестественно, напряженно прямыми, словно он носил невидимый военный мундир. А взгляд… этот взгляд был отстраненным, направленным куда-то внутрь себя, но при этом пугающе, нечеловечески внимательным. Он скользил по парковке, сканируя пространство, словно постоянно слышал и чувствовал то, что всем остальным было абсолютно недоступно. Тональности чужих эмоций, биение сердец, пульсацию страха в чужих венах.       Я резко выдохнула, почувствовав, как стая колючих, ледяных мурашек стремительно пробежала вдоль позвоночника, оставляя после себя пот. Пальцы, сжимающие руль, побелели. Что это, черт возьми, со мной происходит?       — Белла! — чей-то пронзительный, почти звенящий голос бесцеремонно ворвался в пространство между мной и этим пугающим, гипнотическим наблюдением за Калленами, вдребезги разбивая стеклянную иллюзию утренней тишины.       Я вздрогнула, поспешно отводя взгляд. Передо мной стояла Джессика — сияющая, румяная от утреннего холода, с зажатым в руке телефоном и выражением лица, в котором читался целый спектр эмоций: от нетерпеливого любопытства до предвкушающего восторга. На фоне серого, унылого Форкса она казалась слишком громкой, слишком яркой и совершенно неуместной.       — Ты просто обязана рассказать мне всё про того хоккеиста! — выпалила она, едва переводя дыхание, словно бежала через всю парковку. — Майк сказал, что видел вас уходящими в субботу. Он просто… ммм! Настоящая гора мышц, да?       — Джесс… — я тяжело выдохнула, инстинктивно скрестив руки на груди, пытаясь защититься не столько от пронизывающего ветра, сколько от её напора. — Мы просто разговаривали. Между нами ничего такого нет.       — Да-да, конечно, — она многозначительно протянула слова, скептически изогнув бровь. Её глаза азартно сверкнули с чисто журналистской жаждой сенсации. — Всего лишь пили кофе на рассвете после клуба. О, Белла, Белла, ты даже не представляешь, как романтично и кинематографично это звучит! Скромная новенькая и звезда льда!       — Именно так и было — абсолютно прозаично, — я обошла свой пикап, хлопая дверцей и поспешно натягивая на голову влажный капюшон куртки, чтобы спрятаться от начинающей моросить изморози. — Просто дружеская беседа двух людей, которым не спалось. Никакой драмы.       Джессика звонко прыснула от смеха, явно собираясь выдать очередную колкость или потребовать деталей, но, к моему огромному облегчению, не успела.       Сзади, разрезая привычный утренний гомон школьного двора, низко и бархатисто оборвался гул мощного двигателя машины Калленов. Звук исчез так резко, будто его отрезали ножом. Я замерла, невольно оборачиваясь через плечо, и мой взгляд мгновенно зацепился за знакомые фигуры.       Краем глаза я уловила странное движение: Джаспер, только что сделавший первый шаг по направлению к школе, вдруг застыл. Он замер прямо на полушаге, и в этом не было ничего человеческого. Затем он слегка наклонил голову в нашу сторону — грациозно, медленно и неестественно плавно, словно хищник, прислушивающийся к шороху в кустах. Он не обернулся полностью, не проявил явного интереса, и его лицо оставалось скрытым за пеленой густого утреннего тумана и теней от капюшона. Но в этой застывшей на долю секунды позе читалось нечто глубоко пугающее. Воздух между нами словно натянулся. Казалось, будто холодный влажный ветер донёс до него не приглушенные расстоянием звуки нашего легкомысленного разговора с Джессикой, а саму мою мысль. Или, что еще хуже, паническую пульсацию моего внезапно участившегося сердцебиения, отдающуюся в ушах.       Наваждение разрушила Элис. Она легко, почти игриво кивнула мне мимоходом, сверкнув короткой улыбкой, а затем решительно схватила Хейла за локоть. Миниатюрная девушка потащила его к школе буквально силком, что-то быстро и непреклонно выговаривая ему вполголоса. Джаспер поддался не сразу, словно сбрасывая оцепенение, и только тогда они скрылись в толпе учеников.       — Ты видела, как они на тебя посмотрели? — вдруг нервно прошептала Джессика, придвинувшись ко мне вплотную. В её голосе прежний сплетнический восторг резко сменился искренней тревогой. — Особенно этот… ну, ты поняла. Блондин. С лицом идеальной модели, высеченной из мрамора, и глазами настоящего хищника. Брр, у меня аж мурашки по спине побежали.       Она зябко передернула плечами, обхватив себя руками.       — Его зовут Джаспер, — машинально поправила я, всё ещё глядя вслед исчезнувшей паре и чувствуя, как те же самые ледяные мурашки безжалостно царапают мою собственную кожу под курткой. — И, кажется, он просто задумался о своем.       — Или он услышал твою пламенную речь про «просто друга», — нервно подмигнула Джесс, отчаянно пытаясь вернуть разговору прежний легкий тон, но всё еще потирая предплечья. — Не знаю, Белла. В этом городе, и особенно в этой школе, я уже ни в чём не уверена. Пойдем скорее на урок, пока мы окончательно не превратились в сосульки.       Спустя десять минут, сбежав от промозглого холода парковки, я сидела в кабинете. На испанском я заняла свое привычное место в самом конце ряда, у окна — там, где солнце, если вдруг решалось пробиться сквозь вечные свинцовые облака Форкса, отражалось на влажном стекле блеклым, размытым пятном света. Мой стол был стар, отполирован десятками локтей и шершавых тетрадей до мягкого матового глянца.       Я всегда садилась именно сюда. Из этой защищенной точки класс казался будто замкнутой, безопасной вселенной, куда не проникали чужие пугающие взгляды. Здесь царила уютная обыденность: сухой запах мела, давно треснувшие края зеленой доски, пыльная жалюзийная тень, полосами ложащаяся на стену, и слабый, успокаивающий аромат дешёвого кофе, которым сеньора Гофф неизменно спасала свои утренние занятия. Я открыла учебник, стараясь сосредоточиться на спряжении глаголов, но перед глазами всё ещё стояла неестественно застывшая фигура Джаспера в пелене тумана.       Дверь приоткрылась с едва слышным, протяжным скрипом, который, казалось, разрезал сонную атмосферу класса пополам — и Хейл вошёл. Как всегда — абсолютно бесшумно, словно его подошвы не ступали по потертому линолеуму, а скользили в миллиметре над ним. Его тень, неестественно длинная и пугающе резкая, на долю секунды легла на ряды парт, перечеркнув их, прежде чем бесследно раствориться в тусклом, процеженном сквозь тучи сером утреннем свете. Он опустился на стул рядом со мной, и пространство вокруг нас мгновенно изменилось. Воздух будто стал гуще, плотнее, наполнился странным статическим электричеством. Ощущение было таким, как если бы кто-то на секунду выключил гравитацию во всей комнате и тут же включил её снова, но при этом выкрутив тумблер чуть сильнее прежнего. Меня неумолимо тянуло в его сторону.       Хейл пах… не одеколоном, не морозной свежестью, не резкой мятой или сладковатой древесиной, как обычные парни его возраста. Этот запах вообще нельзя было отнести ни к одной категории привычных человеческих ощущений, и всё же он дурманил. Он напоминал мне о старинной, закрытой для посторонних библиотеке, где под толстым стеклом витрин хранят хрупкие рукописи — пожелтевшие от эпох, но всё ещё хранящие в себе чью-то жизнь. От него веяло чистым, кристальным холодом остановившегося времени, потертой сухой кожей антикварных переплётов и озоном далеких, забытых бурь, в которых когда-то гремела сама история. И если бы кто-то шепнул мне, что именно так пахнет сама вечность — я бы, не задумываясь, поверила. Я поймала себя на том, что дышу чуть глубже, чем нужно, неосознанно пытаясь впитать этот аромат.       — Buenos días, — произнёс он негромко.       Но звук его голоса был таким, что каждая гласная, каждое легкое придыхание будто физически коснулось моей кожи и глухим эхом отозвалось где-то под ребрами. Его голос напоминал тёмный, дикий мёд — тягучий, глубокий, с едва уловимой, бархатистой шероховатостью на слух. В этом тембре крылась тяжелая, скрытая сила и затаенная память о прошлом, к которому он запрещал себе возвращаться.       — Buenos días, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы тон звучал ровно и отстраненно.       Мои губы едва шевельнулись, а внутри всё почему-то предательски завибрировало, откликаясь на его близость, как туго натянутая гитарная струна, по которой случайно скользнули пальцем.       Я поспешно достала учебник, перелистнула пару страниц деревянными пальцами, отчаянно делая вид, что полностью поглощена поиском нужного параграфа. Но моё внимание, словно намагниченное, возвращалось к нему. Это происходило помимо моей воли; я была лишь стрелкой сломанного компаса, который, игнорируя магнитные полюса Земли, неизменно искал свой единственный, личный север в лице сидящего рядом парня.       Сеньора Гофф начала урок. Её привычно бодрый, почти театральный тон разносился по кабинету: она увлеченно вещала что-то о сложных правилах спряжения глаголов в прошедшем времени. Но я ловила себя на том, что смысл её фраз ускользает от меня, буквы осыпаются, а испанская речь растворяется в ровном, белом шуме. Вся моя концентрация, всё моё существование в этот момент сжалось до крошечного островка тишины — тех нескольких десятков сантиметров пространства, что отделяли моё плечо от плеча Хейла.       Он сидел немного боком ко мне, застыв в той обманчиво ленивой, расслабленной позе, которая выдает абсолютную уверенность в себе, не нуждающуюся ни в каких демонстрациях. Его рука — пугающе белая, с тонкими, изящными пальцами, скрывающими стальную хватку, — медленно вертела желтый карандаш. Движение было лёгким, плавным, почти рассеянным. Но даже в этой мелочи я видела гипнотическую, небрежную точность. Ту смертоносную грацию, что присуща гениальному музыканту, когда тот бездумно, по привычке перебирает струны инструмента, точно зная, что каждая нота прозвучит безупречно. Это было контролируемое, текучее движение человека, который слишком много раз держал в своих руках нечто куда более опасное, чем кусок дерева с грифелем, — и теперь искал в этих безвредных, хрупких предметах странное, успокаивающее утешение.       Я даже не заметила того мгновения, когда он склонился чуть ближе. Воздух между нами стал обжигающе ледяным.       — ¿Cómo fue tu fin de semana? — спросил он.       Фраза прозвучала так тихо, бархатно и интимно, что даже сухой шелест переворачиваемых на соседней парте страниц казался оглушительным по сравнению с его голосом. Его дыхание не коснулось моей щеки, но я всё равно почувствовала фантомное прикосновение.       Я чуть приподняла брови, не в силах скрыть удивления. Вот уж чего я совершенно не ожидала в это тоскливое утро — так это того, что Джаспер Хейл по собственной инициативе нарушит свою привычную изоляцию, чтобы поинтересоваться моими выходными.       — Interesante, — ответила я, чуть растягивая слоги, словно пробуя на вкус то, как это слово повисает в наэлектризованном воздухе между нами. — Fui a Seattle. El hockey es… fascinante.       Он медленно повернул голову. На какое-то бесконечно долгое мгновение я утонула в его взгляде. Я уловила странный, вспыхнувший отблеск в глубине его жидких золотых глаз — не то внезапную искру искреннего любопытства, не то какую-то темную, глубинную, почти хищную заинтересованность, от которой по позвоночнику скользнул приятный озноб.       — ¿El hockey? — повторил он, чуть понизив голос, словно пробуя моё заявление на прочность и проверяя, не ослышался ли он. — No sabía que te gustaban los deportes.       Я легко пожала плечами, опуская глаза в книгу и изо всех сил делая вид, что мне абсолютно всё равно. Хотя на самом деле мне было катастрофически не всё равно — каждое его слово, каждое изменение интонации словно резонировало в плотном воздухе, безошибочно задевая самые потайные, трепещущие струны внутри меня.       — Есть много вещей, которые ты обо мне не знаешь, — ответила я тихо, по-английски.       Я смотрела прямо на исписанную зеленую доску, но каждой клеточкой кожи, каждым волоском на руках ощущала тяжесть его немигающего, проницательного взгляда, изучающего мой профиль.       Краем глаза я заметила, как уголок его бледных губ едва заметно дрогнул. Это не было полноценной улыбкой — скорее призрачным намёком на неё. Мимолетная тень, слабое воспоминание о том, что значит улыбаться, предназначенное в этот момент только для меня одной. И от этой крошечной, почти незаметной детали моё сердце предательски сбилось с ритма.       Мы были вынуждены вернуться к заданию, хотя ни один из нас не мог собрать мысли воедино. На глянцевой странице учебника красовался до абсурда примитивный текст — короткий, лишенный всякой жизни диалог двух воображаемых туристов, обсуждающих банальную поездку в Мадрид, погоду и местные достопримечательности. Строчки расплывались перед глазами. Его пугающе бледная рука с идеальными очертаниями всё ещё крутила желтый карандаш, и это монотонное, гипнотическое движение отвлекало сильнее любого шума. Моё сердце, казалось, забыло, как нужно биться правильно: оно отбивало рваный, загнанный ритм, словно пыталось разорваться надвое. Одна его часть отчаянно цеплялась за спасительные страницы учебника, а другая металась в том наэлектризованном, плотном пространстве, где мы оба сидели, вынужденные дышать одним воздухом.       Время от времени он разрушал тишину, задавая мне тихие вопросы на испанском.       — ¿Qué opinas? ¿Cómo se dice esto?       Каждая его фраза звучала безупречно, но дело было не в словах. Каждый раз, когда наши реплики пересекались, между ними повисала неестественно тяжелая, тягучая пауза, которая длилась на долю секунды дольше, чем позволяли рамки обычного школьного этикета. Это была не просто тишина. Это был вакуум, до краев наполненный чем-то невидимым, непроизнесённым, скрытым глубоко под кожей — тем, что пугало и притягивало одновременно.       Внезапно сеньора Гофф, увлеченная проверкой работы учеников, приблизилась к нашему столу. Я даже не успела повернуть голову, как почти физически ощутила, что Джаспер изменился. Он напрягся весь, мгновенно и абсолютно бесшумно, подобно стальной пружине смертоносного механизма, готового сорваться. Тёплая, суетливая человеческая энергия учительницы, пульсация её вен и запах её духов вторглись в его личное пространство, и я боковым зрением увидела, как он делает резкий, неестественно осознанный вдох. Его грудная клетка поднялась, словно он из последних сил заставлял себя дышать, отчаянно борясь с чем-то темным и первобытным внутри себя.       Я изо всех сил сделала вид, что ничего не замечаю, уставившись в текст до рези в глазах. Но внутри липким холодком растекалась пугающая догадка: он, должно быть, сейчас так же остро чувствует запах моей крови. А я, по какой-то жестокой иронии судьбы, не чувствую совершенно ничего, кроме предательского, сладковатого головокружения от его опасной близости.       «Поттер, драккл тебя дери! — мысленно рявкнула я на себя, пытаясь собрать расползающееся сознание. — Соберись немедленно! Что, во имя Мерлина, с тобой происходит?»       Когда урок, казавшийся бесконечной пыткой, наконец подошел к концу, сеньора Гофф звонко попросила нас прочитать составленные диалоги вслух. Мне выпало начинать. Я читала свою часть, впиваясь пальцами в края парты, стараясь не заикаться и держать ровный тон, но язык казался чужим и неповоротливым, слова путались, а ладони стали предательски влажными. Потом начал читать он. Его испанский не имел ничего общего с угловатым школьным произношением. Он звучал как старинная, благородная музыка. В каждом звуке, в каждом мягком раскатистом согласном слышалась безупречная дикция человека, который учил этот язык не по пыльным словарям, а перенимал его прямо из уст людей, живших за сотни лет до моего рождения, в эпоху конкистадоров и грандов.       Прозвенел спасительный звонок, резким треском разрезав чары. Я торопливо, почти панически стала сбрасывать тетрадь и ручки в сумку, лишь бы чем-то занять руки и не дать себе повода задержать на нем взгляд ни на секунду дольше. Но вдруг он произнёс — негромко, на грани шепота, который был слышен только мне:       — Eres diferente hoy.       Я замерла, так и не донеся учебник до рюкзака. Пальцы свело от напряжения, а глаза упрямо опустила на изрезанную поверхность столешницы.       — Наверное, просто выспалась, — бросила я сдавленным голосом, отчаянно стараясь, чтобы эта жалкая ложь прозвучала легко и непринужденно.       — Нет, — ответил он. Краем глаза я увидела, как он чуть наклонил голову, изучая мой профиль, и его голос опустился на октаву ниже, проникая прямо под ребра. — Не в этом дело.       В этот самый момент пришло ясное, пугающее осознание: между нами только что натянулась невидимая нить. Она была тонкой, как призрачная паутина, и прозрачной, как сам воздух, но именно от этого становилась невероятно опасной. Я понимала, что теперь всё изменилось — стоило мне сделать хотя бы один неверный шаг, малейшее движение не в ту сторону, и эта нить могла либо с треском оборваться, оставив после себя пустоту, либо затянуться вокруг моего горла слишком крепко, чтобы я могла дышать.       Когда я наконец вырвалась из класса в шумный коридор, моё сердце билось так часто и гулко, будто я только что пересекла финишную черту изматывающего марафона. А там, за спиной, в прохладной тени школьного коридора, я почти кожей чувствовала его тяжелый, немигающий взгляд. Он был холодным и предельно сосредоточенным, но на самом дне этого холода скрывалось странное, неуловимое, пугающее тепло.       Может быть, мне всё это только показалось, и мой разум играл со мной злые шутки.       А может — нет.              После уроков коридоры средней школы Форкса начали стремительно пустеть, словно из здания выкачали весь воздух. Звуки торопливых шагов и хлопающих дверец шкафчиков гулко отзывались под низкими сводами, а обрывки чужих разговоров и беззаботный смех быстро растворялись в глухом эхо пустых коридоров. Специфический, въевшийся в самые стены запах влажного мелка, мокрых курток и дешёвого лимонного дезинфицирующего средства витал в спертом воздухе, тяжелым грузом напоминая о серой школьной рутине. Я медленно спустилась по бетонным ступенькам крыльца, вяло и почти безучастно придерживая тяжелый рюкзак на одном плече. Выйдя на забитую машинами парковку, я с облегчением вдохнула прохладный, влажный воздух. Это был совершенно особенный запах, свойственный только Форксу — густой, до краев насыщенный недавним дождём, терпкой горечью сосновой хвои, прелой землей и чем-то солоноватым, почти морским. Редкое для этих мест солнце медленно и неохотно опускалось за зубчатую линию вечнозеленых деревьев, пробиваясь сквозь плотную пелену облаков и окрашивая серый мир в приглушённые, теплые янтарные тона. В этот предвечерний час всё вокруг мимолетно становилось мягче, теряло свои резкие очертания — даже длинные тени на мокром асфальте, даже уставшие после занятий люди.       И именно в ту секунду, когда я уже нащупала в кармане ключи и собиралась дойти до своего ржавого, неповоротливого старенького пикапа, позади меня послышались удивительно тихие шаги. Они были совершенно не похожи на обычную человеческую походку — не торопливые, не тяжелые и не решительные. Скорее, они были пугающе выверенными, словно идущий позади меня человек не просто шагал по гравию, а с математической точностью выбирал идеальный момент и траекторию, чтобы приблизиться, не издав при этом ни единого лишнего звука.       — Белла.       Я резко обернулась, едва не выронив ключи. Джаспер стоял всего в нескольких шагах от меня, залитый последними, угасающими отблесками холодного солнца. Его волосы, которые в тусклом школьном свете обычно казались просто цвета спелой пшеницы, сейчас, под лучами заката, неожиданно отливали глубоким медным светом. Казалось, будто само закатное пламя нашло себе временный приют в этих мягких, безупречно уложенных прядях. И в этот короткий, застывший момент, впервые за всё время нашего странного знакомства, он показался мне живым. Почти настоящим, уязвимым человеком из плоти и крови.       Он сделал еще один плавный шаг ближе, совершенно не торопясь, но при этом четко сохраняя ту невидимую, странную дистанцию, что всегда непреодолимой стеной стояла между нами. Это было расстояние, которое можно было измерить не метрами или сантиметрами, а абсолютной, звенящей осторожностью хищника.       — У нас остался проект по истории, — сказал он ровно и спокойно, но в его бархатном голосе вдруг проскользнула совершенно новая, непривычная для моего слуха интонация. В ней слышалась неожиданная мягкость, словно он сознательно опустил свои невидимые щиты и позволил себе подойти ко мне немного ближе, чем требовала обычная вежливость. — Я мог бы заехать за тобой через час.       Его взгляд был абсолютно прямым, но при этом совершенно не давящим. Я смотрела в его лицо и вдруг с пугающей ясностью поняла, что в этих глубоких янтарных глазах нет ни единого случайного движения. Эти глаза жили своей собственной — тихой, древней и бесконечно хищной жизнью, в которой каждое произнесенное слово, каждый жест и даже имитация вдоха были холодным рассудком рассчитаны на много ходов вперед.       — Нет проблем, — как можно более равнодушно пожала я плечами, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул, и пытаясь не выдать того факта, что мое сердце только что сделало глухой, болезненный сбой о ребра.       — Hasta luego, entonces, — произнёс он. Он сказал это с таким мягким, тягучим и почти старомодным акцентом, будто произносил фразу не на современном испанском, а на языке какой-то давно ушедшей эпохи, где каждое брошенное слово ещё имело колоссальный вес. Произнеся это, он слегка наклонил голову. В этом простом прощальном жесте было столько врожденного благородства и выверенной вежливости, что он казался ожившим отголоском совершенно другого века.       Когда он бесшумно развернулся и ушёл, на парковке внезапно образовалась звенящая, давящая пустота. Возникло стойкое физическое ощущение, будто из окружающего воздуха разом вытащили что-то невероятно важное, плотное и электрическое.       Вернувшись домой, я прямо у входной двери сбросила влажные кеды, небрежно швырнула потяжелевший рюкзак на продавленный диван в гостиной, и моей первой, пульсирующей в висках мыслью было одно: немедленно в душ. Мне отчаянно хотелось смыть с себя этот долгий день, приставучий запах школы, накопившуюся усталость и, самое главное, ту странную, покалывающую под кожей электрическую дрожь, которую оставило после себя присутствие Джаспера. Горячая вода с шипением стекала по моим плечам и спине, обжигая кожу и немного приглушая хаотичный поток мыслей. Я закрыла глаза, упорно пытаясь убедить саму себя, что всё происходящее — это просто рутина. Всего лишь дурацкий школьный проект. Всего лишь история. Всего лишь вынужденный партнёр по заданию. Но как бы я ни старалась включить логику, в голове всё равно навязчиво крутились яркие обрывки недавнего разговора: низкий тембр его голоса, этот немигающий янтарный взгляд, то, как именно он произносил моё имя — так, будто каждое произнесенное им слово касалось меня изнутри, обходя все физические преграды. В какой-то момент мне захотелось со всей силы отвесить себе звонкую пощёчину. О чем ты вообще думаешь, клиническая дура? Они — хладнокровные вампиры, ты что, забыла? Может быть, вампиры способны выделять в воздух какие-то специфические феромоны, чтобы привлекать добычу, пусть даже они делают это совершенно неосознанно? В конце концов, я заперта в теле подростка, хотя по своему внутреннему ощущению и прошлому опыту я ушла от этого биологического возраста не так уж далеко. Гормоны берут свое. Однако, если все дело исключительно в глупой подростковой физиологии и химических реакциях, почему тогда я совершенно не реагирую подобным образом на присутствие остальных Калленов? Почему тот же Эдвард, при всей его объективной, идеальной красоте, не вызывает во мне ничего похожего на этот животный трепет?       Выйдя из ванной с мокрыми волосами, я подошла к кухонному столу, вырвала из блокнота лист бумаги и быстро, размашистым почерком написала короткую записку для отца, который должен был скоро вернуться со смены:       «У Калленов. Работаем над проектом по истории. Вернусь к ужину».       Ровно через час — секунда в секунду, словно у него в голове тикал швейцарский хронометр, — на подъездной дорожке моего дома материализовался его автомобиль. Я даже не услышала шума мотора. Черный, хищный, спортивный и до неприличия блестящий даже под тусклым, болезненным светом нашего единственного уличного фонаря, он выглядел как нечто живое и крайне опасное. Слишком гладкий, слишком безупречный, слишком инопланетный для маленького, потемневшего от бесконечных дождей дома Чарли. Машина стояла неподвижно, как затаившийся перед прыжком хищник — тихая, пульсирующая мощь, скрытая под блестящей стальной кожей.       Джаспер не сигналил. Не стучал в дверь. Не присылал дурацких сообщений в духе «я внизу». Он просто ждал в абсолютной тишине, словно уверенный, что я и так почувствую его присутствие.       И, черт возьми, я действительно вышла — слишком быстро, едва не запнувшись о порог, словно невидимый магнит потащил меня к этой черной дыре на колесах.       «Отличная работа, Белла, — мысленно фыркнула я. — Покажи древнему хищнику, как сильно ты торопилась».       Я потянула на себя тяжелую дверцу и скользнула на пассажирское сиденье. Он сидел за рулём, небрежно откинувшись на спинку, и в полумраке салона его глаза казались тлеющими янтарными углями.       — Знаешь, в нормальном человеческом мире принято хотя бы из вежливости посигналить, — заметила я, с громким щелчком застегивая ремень безопасности. — Или ты боялся спугнуть местных белок?       Уголок его губ едва заметно дрогнул.       — Я не хотел беспокоить твоих соседей, — ответил он. Его голос обволакивал, как прохладный шелк. — К тому же, я знал, что ты уже стоишь у двери.       — Жутковато, Хейл. Напомни мне купить шапочку из фольги.       Когда я закрыла дверь, отрезая нас от промозглого форкского вечера, в салон хлынул влажный запах хвои. Но здесь, внутри, безраздельно властвовал совершенно другой аромат — холодный, дурманящий, пришедший будто из другой эпохи. Смесь дорогой старой кожи, озона перед грозой и чего-то… металлического, кристально чистого. Воздух в салоне казался густым, наэлектризованным, и я поймала себя на том, что дышу чуть осторожнее, словно боясь нарушить эту интимную плотность. Пространства между нами было катастрофически мало, и от близости его ледяного плеча по моей коже бежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.       Джаспер плавно, без единого рывка вывел машину на шоссе, и из динамиков полилась музыка. Глубокие, гипнотические, хрипловатые аккорды гитары заполнили салон — Jefferson Airplane, «White Rabbit». Психоделическая мелодия текла, будто сюрреалистичный сон, странный и тревожный, как само наше присутствие в одной машине.       — Серьезно? Вудсток? — я изогнула бровь, бросив на него откровенно ироничный взгляд. — Только не говори мне, что у тебя в багажнике спрятаны брюки-клёш и круглые цветные очки.       Он издал тихий звук — это был не совсем смешок, но что-то очень близкое к нему. В замкнутом пространстве автомобиля этот низкий бархатный звук ударил мне прямо по нервным окончаниям.       — Любишь классический рок? — спросил он негромко, грациозно проигнорировав мою шпильку насчет штанов.       Я повернулась к нему, нагло разглядывая. Отблески приборной панели и пролетающих мимо редких фонарей скользили по его профилю. Чёткие линии, словно выточенные из холодного мрамора безумным скульптором-перфекционистом. Легкая, почти снисходительная складка у губ. В нём чувствовалась пугающая внутренняя сосредоточенность, словно он всегда находился где-то глубже, на несколько слоев реальности ниже, чем позволял себе быть здесь, со мной.       — Есть что-то особенное в этой музыке, — сказала я, чуть подавшись в его сторону и внимательно следя за тем, как его руки уверенно держат руль. — В ней будто хранится память о времени, когда всё ещё казалось возможным. Когда люди верили, что могут изменить мир, и их мечты звучали громче страха. А еще под нее, наверное, было очень удобно закидываться запрещенными веществами.       Он наконец-то повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы кислород в моих легких внезапно испарился. В его янтарном взгляде вспыхнула откровенная насмешка пополам с чем-то темным, тяжелым и невероятно притягательным.       Снова устремив взгляд на мокрую дорогу, он чуть заметно улыбнулся. Его длинные бледные пальцы начали отбивать ритм по кожаной оплетке руля — абсолютно точный, но почти неслышимый, как дыхание призрака.       — Интересная мысль, — произнёс он тягуче. — И весьма глубокая для той, кто секунду назад шутил про наркотики. Большинство твоих сверстников предпочитают то, что легче слушается. Без подтекста. Без смысла. То, что не заставляет их мозг напрягаться.       — О, ну простите, что порчу общую статистику деградации, — я криво улыбнулась, откидывая голову на подголовник и не отрывая взгляда от его лица. — За последние недели от вашей семьи я слишком часто слышала, что не очень похожа на большинство. Начинаю думать, что это ваш до тошноты вежливый способ сказать, что я просто со странностями.       — Ты не со странностями, Белла, — его голос стал еще тише, почти перейдя на бархатный шепот, от которого у меня внутри всё туго сжалось в предвкушении. — Ты просто… очень интригующая аномалия.       Дорога тянулась между сосен, серо-зелёных и почти бесконечных. Туман поднимался с земли лёгкими лентами, свиваясь в плотные молочные облака, которые разбивались о капот его машины. Лес будто дышал рядом, и в этом дыхании было что-то древнее, первозданное. Джаспер вел машину уверенно, не спеша. Его движения были раздражающе плавными, почти кошачьими — точными, экономными, без единого лишнего жеста.       Я стиснула зубы, глядя на то, как его длинные бледные пальцы лежат на руле.       «Прекрати пялиться на его руки, идиотка», — мысленно рявкнула я на саму себя, чувствуя, как по шее ползет предательский жар.       Меня бесила собственная реакция. Бесило то, как моё тело, вопреки всякому здравому смыслу, тянулось к этому ледяному, смертоносному хищнику. Как пульс ускорялся каждый раз, когда он переключал передачу, и его плечо оказывалось на миллиметр ближе к моему.       Иногда он поглядывал на меня, когда думал, что я не замечаю. Но я замечала. И каждый раз этот короткий, тяжелый взгляд прошивал меня насквозь, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел.       Мы говорили о школе, о преподавателях, о предстоящем проекте — до тошноты сухие темы.       — Мистер Мейсон уверен, что мы должны прочувствовать трагедию Конфедерации, — протянула я, пытаясь скрыть дрожь в голосе за стеной привычного сарказма. — Спорим, он до сих пор тайно шьет по ночам флаг южан из старых штор?       Джаспер тихо хмыкнул, и этот звук вибрацией отдался где-то у меня под ребрами. Черт бы его побрал. Под нашими дежурными фразами искрило скрытое напряжение — густое, осязаемое, как статическое электричество между пальцами. Стоит неосторожно коснуться — и ударит током так, что мало не покажется. И всё же, несмотря на эту сводящую с ума химию, рядом с ним было необъяснимо спокойно. Время словно увязло в янтаре его глаз.       Особняк Калленов вырос из тумана внезапно — белый, ослепительно чистый, будто вырезанный из самого света. Огромные окна отражали последние полосы заката, и казалось, что стекло вот-вот расплавится под этой тяжестью золота.       — Остальные уехали, — сказал Джаспер, заглушая двигатель. В замкнутом пространстве тишины его голос прозвучал чуть глуше, интимнее, чем обычно. — Карлайл на дежурстве, Эсме поехала выбирать материалы для нового проекта, а остальные… — он чуть замялся, — решили устроить семейный поход.       — Семейный поход? — я изогнула бровь, сдерживая нервный смешок. — С палатками, песнями под гитару и жаркой маршмэллоу? Звучит…заманчиво.       Уголки его губ дрогнули в полуулыбке. Я оценила его попытку сохранить легенду, но еще больше я оценила то, как его взгляд на секунду потемнел от моей шутки.       Дом встретил нас пугающе безмятежной тишиной. Воздух внутри был неподвижен, как в стерильном музее. Солнечные лучи дробились на золотистые осколки и ложились на пол полосами, похожими на старинные шрамы света. Пространство дышало гармонией, в которой уют и острая тревога сосуществовали бок о бок.       Джаспер шел впереди к гостиной. Я заметила, как он намеренно притуплял свою природную грацию — делал шаги чуть менее плавными, движения чуть резче.       — Можешь не стараться, — бросила я ему в спину. — Твой режим «обычного неуклюжего парня» не работает. Ты всё равно выглядишь так, будто сейчас начнешь вальсировать с мебелью.       Он обернулся, вскинув бровь, и в его глазах блеснула откровенная насмешка.       — А ты, как я погляжу, сегодня в режиме максимальной обороны? — парировал он, подходя к низкому стеклянному столику.       «Потому что ты стоишь слишком близко, и я забываю, как дышать!» — хотелось крикнуть мне, но вместо этого я лишь пожала плечами и плюхнулась на диван, скрестив руки на груди.       На столике легли разложенные мной книги и тетради. Наш «проект по истории» выглядел бы обыденно, если бы не его участники. Джаспер разложил передо мной старую карту. Бумага, пожелтевшая и потрепанная, казалась чем-то живым.       — Видишь вот эту линию? — он указал карандашом на изломанные изгибы фронта, наклонившись ко мне так близко, что меня окутало его ледяным, головокружительным ароматом. Я до боли впилась ногтями в ладони, чтобы не податься навстречу этому запаху. — Здесь южане продвигались слишком быстро. Им пришлось двигаться под дождём — а это гибель для кавалерии. Мокрый порох, грязь по колено, усталость… В таких условиях даже храбрость превращается в бремя.       — Наверняка это было отвратительно, — тихо произнесла я, гипнотизируя взглядом карту, лишь бы не смотреть на линию его скул. — Сражаться против своих. Грязь, кровь и никакого романтизма, который так любят приплетать историки.       Он медленно повернулся ко мне. Я заставила себя поднять глаза и тут же пожалела об этом. Его взгляд — прозрачный, вековой, тяжелый — пригвоздил меня к месту. В этой близости не было ничего безопасного.       — Иногда, Белла, — произнес он низким, вибрирующим шепотом, от которого по моему позвоночнику пробежала толпа мурашек, — самые страшные войны — не те, где льется кровь, а те, где тебя заставляют выбирать между своими.       В его голосе не было ни капли фальши или театрального пафоса, свойственного тем, кто знает о сражениях лишь по книгам. Только сухая, хирургически выверенная правда солдата, видевшего самое дно человеческой — и не только — жестокости.       Я невольно вздрогнула. И на этот раз причиной стала не его дурманящая близость, не сводящий с ума аромат холодного кедра и не собственная глупая, предательская физиология. Я вздрогнула, потому что его спокойные слова безжалостной плетью хлестнули по моей собственной, так глубоко запрятанной памяти, сорвав с нее защитные бинты.       Волшебная война. В ноздри внезапно ударил фантомный, но до тошноты реальный запах горелого камня, озона и запекшейся крови. Перед глазами на долю секунды вспыхнули руины Хогвартса: почерневшие гобелены, выбитые витражи, каменная крошка под ногами. Уродливые, рваные шрамы на душах тех, кто выжил. Лица тех, кто когда-то делил с тобой дубовый стол в Большом зале, смеялся над глупыми шутками, а потом, с искаженным от ненависти лицом, направлял на тебя палочку, с конца которой уже срывался слепящий зеленый луч. Я почти физически услышала этот звук — свист рассекаемого заклинаниями воздуха, гул обрушающихся стен, предсмертные крики. Легкие сдавило спазмом. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до боли, заставила себя моргнуть, судорожно выдохнуть и затолкать весь этот ад обратно на задворки сознания, натянув привычную, непроницаемую маску безразличного спокойствия.       Джаспер всё понял. Точнее, благодаря своему дару, он это почувствовал — ту ледяную, удушающую волну первобытного ужаса и застарелого горя, которая только что накрыла меня с головой. Его золотистый взгляд мгновенно изменился. Стал глубже, внимательнее, почти человечнее и мягче. Так смотрит полевой врач, привыкший безошибочно распознавать чужую агонию по мельчайшему спазму мышц на лице. Но он не произнес ни слова. Не стал задавать вопросов, на которые я бы не смогла ответить. Он просто позволил мне дышать, позволил сохранить свои уродливые тайны, окружив меня едва уловимой, успокаивающей аурой безмятежности.       Тем временем сумерки медленно, словно нехотя, опускались на Форкс. Огромная гостиная Калленов постепенно наполнялась тенями — мягкими, размытыми и тягучими, как сигаретный дым. Хейл даже не шелохнулся, чтобы включить свет. Он словно инстинктивно понимал, что мне гораздо легче находиться здесь и сейчас, когда безупречное, стерильное пространство погружается в спасительную полутьму. В темноте контуры стираются. В темноте не нужно притворяться. В темноте слова всегда кажутся немного честнее.       — Скучаешь по дому? — вдруг спросил он. Его голос прозвучал тихо, бархатисто, почти сливаясь с шумом надвигающейся бури за окном.       — Дом — это… — я на мгновение замялась, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы не сказать лишнего. — Это ведь не просто кирпичи и крыша. Это чувство. Иногда то место, где ты вырос, где знал каждый скрип половицы, безвозвратно перестаёт быть домом. Особенно когда в нём скапливается слишком много призраков и воспоминаний, от которых хочется сбежать на другой край света.       — Понимаю, — произнёс он. И в его интонации не было вежливого сочувствия. Он произнес это с такой свинцовой тяжестью, будто понимал это абсолютно буквально, на собственном проклятом опыте. — Нередко для того, чтобы просто выжить и не сойти с ума, нужно уйти от того, что когда-то заменяло тебе весь мир.       Мы снова замолчали. Но теперь тишина между нами была совершенно другой. Она утратила свою колючую неловкость, став густой, обволакивающей, наполненной невысказанным смыслом. За огромным панорамным окном тревожно шелестели ветви вековых сосен, а по стеклу начал монотонно барабанить ледяной дождь. Казалось, весь остальной мир за стенами особняка просто застыл, давая нам, двум сломанным созданиям, возможность говорить, даже когда губы сомкнуты.       — Часто мне кажется, — тихо произнесла я, задумчиво разглядывая узкую полосу угасающего света, пересекающую паркет, — что прошлое похоже на старую, выцветшую фотографию. Сначала ты смотришь на нее и видишь только знакомые лица, улыбки. А потом приглядываешься — и начинаешь замечать на заднем фоне мелкие, жуткие детали. Тени, которых там быть не должно. И понимаешь, что всё было не так, как ты запомнил.       Уголки его губ дрогнули. Он чуть улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз — она была горькой, как полынь.       — Ты говоришь совсем не как обычный подросток из маленького городка.       Я медленно повернула к нему голову, встречая его немигающий взгляд.       — А ты смотришь на мир совсем не как обычный старшеклассник.       Одно короткое мгновение — и воздух между нами, казалось, задрожал от напряжения. В этом долгом, неразрывном визуальном контакте было нечто такое, что невозможно описать словами. Глубокое распознавание. Узнавание себе подобного. Почти осязаемая, разделенная на двоих боль. Как будто два бесконечно уставших ветерана, давно бредущие сквозь тьму совершенно разными путями, вдруг подняли головы и осознали, что их дороги всё это время пролегали параллельно.       — Музыку? — неожиданно предложил он, мягко разрывая эту звенящую нить между нами.       Я молча кивнула, благодарная за передышку.       Джаспер грациозно поднялся и подошёл к массивной старинной стойке с винилом — настоящей сокровищнице, собравшей целые музыкальные эпохи. Я завороженно наблюдала за ним. Его движения были удивительно точными, текучими, почти ритуальными. Каждое касание его бледных пальцев к конвертам было осторожным и благоговейным, словно эти пластинки были хрупкими священными артефактами. Тихий щелчок проигрывателя, шуршание иглы — и вскоре из колонок поплыли первые, невероятно мягкие, обволакивающие ноты «Kind of Blue».       Майлз Дэвис медленно заполнил полутемную гостиную. Низкие, тоскливые вибрации трубы и саксофона словно проникали прямо под кожу, резонируя с ритмом дыхания.       — Джаз? — я удивлённо приподняла бровь, и на моем лице мелькнула слабая, искренняя улыбка. — Признаться, я была уверена, что ты больше по Баху. Или Вагнеру.       — Джаз честнее, — просто ответил он, возвращаясь на свое место и опираясь спиной о подлокотник дивана. — В классике всё подчинено строгим правилам, шаг в сторону — и гармония рушится. А в джазе всегда есть законное место ошибке. В нём всё держится на импровизации, на умении выкрутиться из неверной ноты и превратить её в искусство. Как в жизни.       — Хочешь сказать, в твоей жизни, расписанной по нотам, есть место случайностям? — иронично спросила я.       Он долго молчал, слушая переливы трубы. Затем медленно повернулся ко мне, и в мерцающем сумраке его хищный взгляд внезапно показался почти человеческим, уязвимым.       — В последнее время — всё чаще.       Музыка между нами густела, дурманя, как крепкое старое вино. Воздух в комнате стал тяжелым, заряженным чем-то невидимым, чуть опасным, но таким притягательным, что это было невозможно игнорировать. Казалось, само огромное пространство дома начало дышать — в такт хрипловатому саксофону, в такт его редким, плавным движениям, в такт моему участившемуся пульсу.       — Белла, — его голос понизился до едва слышного, вибрирующего шёпота, который заставил волоски на моих руках встать дыбом. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему некоторые встречи ощущаются не как случайность, а как нечто… предопределённое? Словно так и было задумано с самого начала?       Слово «предопределённое» резануло по слуху хуже визга мандрагоры. Я невольно усмехнулась, не отрывая взгляда от пляшущих на стене теней. Перед внутренним взором мгновенно возникла пыльная, душная комната на вершине Северной башни Хогвартса, запах дешевого хереса и сухой, надтреснутый голос Сивиллы Трелони. «Грядёт та, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда…» Пророчество, которое вынесло приговор Гарретт Поттер, когда та была еще младенцем в колыбели. Предопределение, отобравшее у меня семью, детство и право на нормальную жизнь.       Я фыркнула, чувствуя, как защитный сарказм привычной броней ложится на плечи.       — Знаешь, Джаспер, — протянула я с нарочито легкой, кривоватой усмешкой, поворачиваясь к нему, — каждый раз, когда кто-то заводит при мне речь о судьбе и предопределенности, я начинаю инстинктивно оглядываться в поисках сумасшедшей старушки со стеклянным шаром, которая попытается предсказать мне мучительную смерть в следующий вторник. Так что я предпочитаю верить, что мы просто оказались в одной комнате из-за плохой погоды и твоего отвратительного вкуса на темы для рефератов.       Мы работали долго. Время словно растворилось, растянулось, как старинная, зажеванная видеокассета, где кадры плавно перетекают один в другой, теряя контуры. Листы бумаги постепенно заполнялись заметками, датами, схемами сражений Гражданской войны, о которых я, признаться, до сегодняшнего дня знала ровно столько же, сколько среднестатистический флоббер-червь знает о квантовой физике.       Но проблема заключалась не в скучности темы. Проблема сидела напротив.       Я раз за разом ловила себя на том, что совершенно бессовестно пялюсь. Не столько слушаю его слова, сколько наблюдаю за самим процессом — за тем, как он двигается, как перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки, как он иногда останавливается посреди фразы, словно внутренне проверяя каждое слово на вес и достоверность. Мой взгляд предательски залипал на линии его челюсти, на длинных бледных пальцах, элегантно крутящих карандаш.       «Браво, — мысленно рявкнула я на саму себя, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с глупым подростковым смущением. — Ты почти пережила Волшебную войну, выстояла против самых жутких тварей Британии, чтобы теперь сидеть и пускать слюни на парня, который технически годится тебе в прадедушки? Отличная работа, просто десять баллов Гриффиндору!»       Я злилась на свою физиологию, на это проклятое, иррациональное притяжение, от которого по позвоночнику бежали мурашки каждый раз, когда наши взгляды пересекались. Но у него был талант — говорить о вещах, которые другие пересказывали бы сухим языком учебника, так живо, с таким чувством прожитого опыта, что сопротивляться было невозможно. Даже когда он говорил о стратегии, о положении войск при Геттисберге, в его голосе звучала тихая, неуловимая боль, будто в каждом названии города он до сих пор слышал стоны раненых.       Иногда он вставал, бесшумно скользил по комнате, ставил новую пластинку — и на мгновение стерильное пространство особняка оживало. Скрип иглы по винилу, приглушённый треск — и вот уже мир снова наполнялся звуками. Майлз Дэвис сменял Колтрейна, потом играл Луи Армстронг, затем что-то редкое, дремучее — старый блюз начала двадцатого века, такой, что звуки казались вырезанными из самой пыли времени.       — Музыка — это единственное, что не предаёт, — сказал он однажды, не поднимая взгляда от старой потертой обложки. — Она переживает всех нас. Даже тех, кто думал, что бессмертен.       Я хмыкнула, подавляя желание закатить глаза от этого внезапного философского пафоса.       — Да ладно? А по-моему, иногда она предает похуже старых друзей, — парировала я, чувствуя, как сарказм сам прыгает на язык. — Предает тем, что слишком точно напоминает. Слишком ясно возвращает туда, куда совершенно не хочется возвращаться. Услышишь случайно в супермаркете какую-нибудь дурацкую попсу — и вот ты уже снова вспоминаешь, как в пятнадцать лет рыдала в туалете из-за того, что мир катится в бездну. Очень предательская штука.       Он поднял на меня взгляд — долгий, внимательный, тяжелый, как ртуть. Воздух между нами мгновенно наэлектризовался, стягиваясь невидимой, вибрирующей струной.       — Ты говоришь, как человек, который слишком много видел, — произнес он с такой интонацией, будто читал меня насквозь.       — А ты, — я чуть склонила голову, не разрывая зрительного контакта, и в моей улыбке скользнуло нечто хищное, — говоришь, как тот, кто слишком многое помнит. Возможно, нам обоим стоит начать пить таблетки для памяти. Или от памяти.       Слова зависли в воздухе. Музыка будто сделала шаг в сторону, уступая место густой, осязаемой тишине. Мы оба замолчали. И в этой паузе было столько химии, что от нее можно было прикуривать. В такие моменты с ним вообще не нужно было говорить — достаточно было просто находиться рядом, чувствуя, как нас затягивает в один гравитационный колодец.       Сумерки тем временем окончательно превратились в непроглядную ночь. Свет единственной лампы отбрасывал на стену мягкое янтарное свечение. Я сидела, подперев щеку рукой, и рассматривала, как Джаспер что-то отмечает в блокноте. Его почерк был удивительно аккуратным, пугающе идеальным — с чёткими, ровными линиями, будто каждая буква проходила сквозь строй и отдавала честь.       — Уже поздно, — наконец произнёс он, плавно закрывая блокнот. Его голос прозвучал негромко, но в нём не было банальной заботы. Скорее констатация факта. — Давай я отвезу тебя домой.       — Какая забота о моем режиме сна. Мой внутренний пенсионер в восторге, — пробормотала я, собирая бумаги.       Всё это выглядело бы чересчур буднично и даже трогательно — два школьника делают уроки, — если не брать в расчет один жутковатый факт: за все эти часы я так и не заметила, чтобы мой репетитор по истории хоть раз моргнул.       Снаружи ночь была густой, почти бархатной. На небе висел острый серп луны. Машина Джаспера стояла всё там же — блестящая, угрожающе идеальная, с тем высокомерным достоинством, которое бывает только у неоправданно дорогих вещей.       Он открыл мне дверь пассажирского сиденья — до тошноты правильный, старомодный жест. В этом чувствовалась не вежливость мальчика из Форкса, а вбитая столетия назад манера южного джентльмена. Я фыркнула про себя: «Не хватает только цилиндра и трости», — но послушно скользнула в салон.       Пространство машины мгновенно сжалось до крошечных размеров. Я чувствовала запах дорогой кожи, бензина и этот сводящий с ума, холодный аромат хвои и льда — словно морозный ветер с поля боя. Мое сердце снова предательски ускорило ритм, застучав о ребра, как сумасшедшая птица. «Да чтоб тебя», — мысленно выругалась я, вжимаясь в сиденье.       Хейл плавно опустился на водительское место. Он был так близко, что я почти чувствовала температуру его кожи — точнее, ее абсолютное отсутствие. Он повернул ключ. Двигатель зарычал низко, глухо и вибрирующе — как огромный хищный зверь, разминающий лапы перед тем, как разорвать свою добычу. И, судя по тому, как горели золотом глаза Джаспера в полумраке салона, я начала подозревать, что добычей здесь была именно я.       Музыка включилась почти сразу, заполняя давящую тишину салона. На этот раз — рок, но не агрессивный: приглушённые гитарные риффы, чуть вкрадчивые, сдержанные, пульсирующие где-то на грани слышимости. Jefferson Airplane сменились чем-то более современным, но всё равно с густым привкусом старой школы — хрипловатый вокал, простая мелодия, честный, тягучий ритм. Басы мягко вибрировали в обивке сиденья, отдаваясь прямо в позвоночник, и эта вибрация пугающе синхронизировалась с моим собственным, слишком частым пульсом.       Мы ехали молча. Дорога вилась меж высоких черных сосен, и свет фар вырезал из тьмы резкие, кинематографичные кусочки мира — узловатые ветви, гравийную обочину, редкие маслянистые отражения в лужах. Салон его машины казался возмутительно крошечным. Воздух между нами сгустился настолько, что его, казалось, можно было резать ножом. Я чувствовала исходящий от него холод, ощущала его абсолютную, нечеловеческую неподвижность периферийным зрением. Каждое мое дыхание наполнялось его запахом — мороз, сталь, сосновые иглы и что-то неуловимо-острое, от чего у меня внутри все сжималось в тугой узел.       Я злилась. Бесилась до скрипа зубов. Мое тело предавало меня с позорной легкостью, реагируя на него так, словно у меня напрочь отключились мозги, оставив лишь примитивные животные инстинкты.       «Прекрати пялиться на него, идиотка, — мысленно хлестала я себя, чувствуя, как горят щеки. — У тебя пульс как у кролика перед удавом. Возьми себя в руки! Это просто парень. Ну, технически. Какая разница! Хватит вести себя так, будто у тебя пубертат головного мозга!»       Я чуть опустила стекло. Холодный ночной воздух с шипением ворвался через щель окна, хлестко обжигая разгоряченную кожу, но я не попросила закрыть. Мне жизненно необходимо было это ощущение — укол холода, запах влажной земли и гниющей листвы. Что-то настоящее, грязное, человеческое. То, что помогало не утонуть в его идеальной, пугающей гравитации.       — Белла, — сказал он вдруг.       Мое имя на его языке прозвучало низко, с легкой хрипотцой, и по спине мгновенно скатилась предательская дрожь.       «Да чтоб тебя разорвало, организм», — в отчаянии подумала я.       Он даже не оторвал взгляда от дороги. Его профиль в тусклом свете приборной панели казался высеченным из мрамора.       Я заставила себя повернуться к нему, мысленно надевая броню из привычного цинизма.       — Ты действительно отличаешься от других, — закончил он фразу.       — В каком смысле? — я приподняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я забыла помыть голову? Или моя феноменальная социальная неловкость наконец-то пробила потолок и стала заметна?       Уголок его губ едва заметно дрогнул. Он на мгновение задумался, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах, прежде чем позволить ему сорваться с языка.       — Ты… спокойная.       — Я бы назвала это «хронической усталостью», но продолжай, звучит интригующе.       Джаспер проигнорировал мою шпильку, его голос стал тише, почти бархатным:       — Большинство людей, когда оказываются рядом с нами, испытывают… настороженность. Иногда даже неосознанно. Человеческий инстинкт — он кричит об опасности, чувствует то, что рациональный разум отказывается признавать. Люди дергаются, отводят взгляд, их пульс учащается от страха. А ты… — он сделал едва заметную паузу, — ты будто не чувствуешь угрозы.       «О, мой пульс учащается, поверь мне, — мрачно подумала я, борясь с желанием вжаться в дверцу. — Просто страх тут вообще ни при чем».       Он бросил на меня короткий взгляд сбоку. Эти золотистые глаза поймали мой взгляд всего на секунду, но меня словно ударило током.       — Слышал, что о тебе говорят в школе, — продолжил он, снова уставившись на дорогу. — Подростки редко умеют держать язык за зубами, а в Форксе сплетни — это местный вид спорта. Они говорят, что ты странная. Что у тебя тяжелый, изучающий взгляд. Что рядом с тобой бывает «неуютно».       Я тихо усмехнулась, отворачиваясь к окну. За стеклом сливались в сплошную черную стену сосны, похожие на немых караульных.       — Знаешь, Джаспер, люди вообще пугливые создания. Особенно подростки. А я просто не умею хлопать ресницами и делать вид, что меня волнуют скидки на блеск для губ, — я пожала плечами. — Люди всегда боятся тех, кто не боится их. Плюс, мое могильное выражение лица по умолчанию делает половину работы.       Я чувствовала на себе его внимание. Оно было почти осязаемым, как прикосновение. В тесной машине эта химия между нами становилась невыносимой — смесь моего защитного сарказма и его тысячелетнего спокойствия, искры, высекаемые при каждом столкновении взглядов.       — Это редкое качество, — сказал он негромко, и в его голосе проскользнула странная, почти восхищенная нота, от которой у меня перехватило дыхание. — Большинство скрывают свой инстинктивный ужас под пустыми словами, фальшивыми улыбками, суетливыми движениями. Пытаются казаться громче, чтобы заглушить панику. А ты просто… не играешь. Ты смотришь в бездну, Белла, и даже не пытаешься моргнуть.       — Если долго смотреть в бездну, бездна начнет предлагать тебе подвезти до дома, — буркнула я, чувствуя, как моя защита начинает давать трещину под его спокойным, проницательным вниманием.       Джаспер тихо, глубоко рассмеялся. Этот звук был неожиданным — бархатным, почти теплым, совершенно не подходящим его мраморному профилю. От этого смеха по моей коже пробежала новая волна мурашек.       — Возможно, бездне просто любопытно, — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего у меня пересохло во рту.       Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Воздух в салоне стал совсем тяжелым, наэлектризованным. Каждое его слово, каждое движение проникало мне под кожу.       — Тебе не нужно притворяться, Белла, — вдруг мягко добавил он, и я почувствовала странную волну неестественного спокойствия, которая вдруг начала гасить мою панику. — Я чувствую это. Твою злость на саму себя. Твое… напряжение.       «Ну конечно. Эмпат», — мысленно застонала я, мечтая провалиться сквозь сиденье прямо на мокрый асфальт.       — Мое напряжение вызвано исключительно тем, что я боюсь не успеть сделать домашку по биологии, — нагло солгала я, упрямо глядя прямо перед собой.       Джаспер не стал спорить. Уголок его губ снова дрогнул. Он плавно сбросил скорость, когда фары выхватили из темноты знакомые очертания полицейского форда Чарли, припаркованного на подъездной дорожке у дома.       Машина остановилась у обочины. Двигатель не заглох, но музыка стала еще тише, оставляя нас в оглушительной тишине, нарушаемой лишь шумом начавшегося дождя по крыше.       Я дернула ручку дверцы с такой поспешностью, словно машина вот-вот должна была взорваться. Холодный влажный воздух ударил в лицо, принося мгновенное облегчение.       — Спасибо, что подвез, Джаспер, — выпалила я, не решаясь поднять на него глаза.       — Спокойной ночи, Белла, — его голос настиг меня уже на улице, окутывая, как невидимая сеть.       Я захлопнула дверь и, едва не споткнувшись о собственные ноги на влажной траве, почти бегом бросилась к крыльцу. Я чувствовала его тяжелый, золотистый взгляд между лопаток всю дорогу до двери, пока дрожащими пальцами не повернула ключ в замке.       Оказавшись внутри темного коридора, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело и рвано дыша, словно только что убегала от хищника. Сквозь щель в жалюзи я видела, как машина еще несколько секунд стояла на месте, прежде чем плавно и бесшумно раствориться в темноте моросящего дождя.