Часть 15

      Ноябрь в Форксе умирал медленно, истекая последними, почти беззвучными днями. Вялое, выцветшее солнце поднималось над линией горизонта всё ниже и неохотнее, словно этот бесконечный цикл утренних восходов окончательно истощил его силы. К концу месяца городок утратил свои и без того тусклые краски, превратившись в блеклую акварель — серо-белый, тихий, затерянный среди вековых лесов и утопающий в собственном влажном дыхании. Снег, густо выпадавший всю ночь, лёг на покатые крыши домов, капоты машин и ветви елей ровным, тяжелым бархатным слоем. Этот белый саван сработал как идеальный звукоизолятор, заткнув все шумы: даже местные птицы будто решили соблюдать торжественную тишину. Воздух за окном был обжигающе ледяным и густо пах свежестью, влажной хвоей и горьковатым дымом из каминных труб. Сквозь этот хрустально-застывший, оцепенелый мир время текло иначе — как старый густой мёд. Оно двигалось медленно, вязко, почти физически ощутимо оседая на плечах.       Суббота встретила меня абсолютной тишиной. Это была та особая утренняя тишина пустого дома, в которой даже старые механические часы на стене будто старались тикать мягче, извиняясь за шум и уважая покой этого места. Чарли, верный своим привычкам, ушёл на дежурство очень рано. Я лежала с закрытыми глазами и слушала симфонию его ухода: тяжелые, размеренные шаги по ступеням лестницы, глухой щелчок замка, скрип входной двери, впустившей в дом морозный воздух, и приглушённое, натужное ворчание непрогретого двигателя его патрульного крейсера. Несколько секунд я вслушивалась, как он тяжело выезжает со двора, как слежавшийся за ночь снег под толстыми шинами издает низкий хруст. И по мере того как звук мотора отдалялся, что-то напряженное внутри меня расслаблялось и успокаивалось. С каждой секундой звуки стихали окончательно, оставляя после себя в доме лишь чистую пустоту.       Я стояла у окна в своей спальне, плотно закутавшись в старый шерстяной плед, и смотрела на двор. Он весь утопал в нетронутом белом покрове. Снег сверкал под нерешительными лучами, словно кто-то щедрой рукой рассыпал по нему миллионы крошечных острых алмазов. Бледный свет медленно пробивался сквозь плотную пелену серых туч, делая это утро похожим на старинную акварельную миниатюру. Возникло странное, давящее ощущение — будто весь мир вокруг замер в напряженном ожидании чего-то неизбежного, не решаясь даже сделать вдох.       Именно в такие моменты я особенно остро, до тянущей боли в груди, чувствовала колоссальный разрыв между двумя своими жизнями. Между тем, что было раньше — в мире магии, где чистая воля и кипящая энергия переплетались с самой тканью реальности, подчиняя её себе, — и тем, что есть сейчас. Здесь, в мире людей, всё было подчинено строгим физическим законам, всё было скучным и рациональным, как сухие полицейские отчёты моего отца. И всё же магия не покинула меня. Она жила глубоко внутри, тихо дышала под кожей, пульсировала в венах, как дремлющая сила, терпеливо ждущая момента, когда я позволю ей проснуться.       Я вытащила руку из-под пледа, вытянула пальцы вперед и, легко улыбнувшись собственным мыслям, четко прошептала:       — Wingardium Leviosa.       Стопка тяжелых учебников, криво сложенная на столе, вдруг мягко дрогнула. Гравитация для них перестала существовать, и они плавно поднялись в воздух. Страницы зашелестели, будто удивлённо перешептываясь, и книги закружились по комнате, выстраиваясь во вращающуюся спираль. Я чувствовала, как невидимая энергия проходит сквозь мои пальцы. Она была густой, плотной, почти физически теплой, как электрический ток, который мягко вплетается в молекулы воздуха. Творить магию без волшебной палочки требовало колоссального внутреннего усилия. Концентрация должна была быть абсолютной, дыхание — ровным, фокус — кристально чистым. Но теперь, спустя долгие месяцы изнурительных тренировок, я уже не теряла сознание после простого заклинания. Моя голова не кружилась, а грудную клетку не сжимала ледяная слабость. Я училась заново пропускать через себя этот поток, управлять энергией, не разрушаясь под её тяжестью.       — Ну что ж, — сказала я себе тихо, наблюдая, как учебники опускаются на стол, — прогресс есть.       Я потянулась к проигрывателю. По тихому дому мгновенно разлились первые ноты «Wish You Were Here». Голос Гилмора звучал как сама ностальгия, воплощённая в звук — нежный, чуть грустный, будто кто-то поёт издалека, пытаясь пробиться сквозь туман времени.       Эта музыка заполнила углы комнаты, вытеснила пустоту и сделала дом живым. Я сбросила плед, привычным жестом сдвинула волосы на плечо, глубоко вдохнула воздух и произнесла:       — Scourgify.       Магия выплеснулась в комнату. Щётки и тряпки послушно соскользнули со своих мест и резво задвигались по поверхностям, методично сметая пыль. Воздух мгновенно наполнился морозным ароматом чистоты и лёгкой ноткой озона — того самого характерного следа, который всегда оставляла магия. Старое зеркало засияло, словно внутри него разгорелось маленькое солнце. Книги послушно взлетали и ровными рядами ложились на полки, даже старые черновики, завалявшиеся у кровати, сами собой аккуратно сложились в стопку и точной дугой полетели в мусорную корзину.       Я стояла закрыв глаза, ощущая, как сила непрерывным потоком течёт через мое тело. Она действовала не властно, не агрессивно, а мягко и естественно, как мое собственное дыхание. Процесс был почти сродни глубокой медитации: плавные движения, четко выверенные слова, правильные интонации. Всё в этой комнате существовало в гармонии.       — Accio корзина с бельём, — бросила я, четко направляя волю.       Секунду спустя из ванной комнаты появилась тяжелая плетёная корзина. Она плавно скользила по воздуху, огибая косяки. Корзина мягко приземлилась на ковер возле кровати, и вещи тут же начали вылетать из неё. Они расходились в воздухе на два потока: чистое летело в одну сторону, грязное — в другую. Мятые простыни расправлялись прямо в воздухе, словно вдруг вдохнули жизнь, а затем идеально ровно складывались в аккуратные стопки, издавая лёгкий шелест. Я смотрела на этот танец вещей и не могла сдержать улыбки. Это было невероятно странное чувство — видеть, как всё материальное вокруг подчиняется твоей воле. Но не через принуждение, а через какое-то радостное согласие.       Магия всегда была для меня не столько грубой силой, способной ломать законы физики, сколько тонким, почти интимным диалогом с самим мирозданием. Мир откликался охотно и легко, если с ним говорить уважительно, не принуждая, а лишь направляя. Стоило только послать по нервам легкий мысленный импульс — и плотная ткань реальности сама плавно подстраивалась под мои желания, словно она действительно слушала, понимала каждую невысказанную просьбу и отвечала глубоким, резонирующим согласием.       На кухне в этот момент разворачивалось настоящее представление, где грязная посуда танцевала свой хрустально-звонкий, безупречно выверенный танец. Фарфоровые тарелки и тяжелые кружки плавали в воздухе, двигаясь с идеальной, почти пугающей синхронностью: сначала они покорно ныряли в густое, переливающееся радугой мыло, затем плавно перетекали под упругую струю горячей воды, смывающую пену, а напоследок окунались в мягкий, целенаправленный поток теплого воздуха, высушивающий их керамические бока до ослепительного блеска. Всё это бытовое волшебство сопровождалось музыкой — гитарные переливы «Pink Floyd», словно невидимый дирижёр со взмахнутой палочкой, задавали неспешный, гипнотический ритм этой домашней магии.       Солнце за окном поднималось всё выше, и его бледные лучи наконец прорвались сквозь плотную пелену утренних облаков, ослепительно отражаясь в тысячах снежных кристалликов на стекле. Отблески этого холодного сияния ложились на обои, словно безмолвные движущиеся призраки сотканного света. В каждом таком солнечном блике, скользящем по мебели, было что-то удивительно живое — тёплое, трепетное, почти человеческое в своей мимолетности.       Я остановилась на мгновение посреди комнаты, опустив руки, чтобы просто смотреть на эту игру света и теней. В такие минуты абсолютного покоя я чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что всегда, каждый день, где-то на самой дальней границе сознания жила глухая, ноющая тоска. Тонкая, едва заметная, как побелевший шрам, оставшийся после очень старой, но глубокой раны. Иногда я думала, что это въевшаяся в подкорку память о другой жизни — о том мире, где я когда-то была кем-то иным, о людях, которых я навсегда потеряла, и о битвах, которые оставила далеко позади. А иногда мне казалось, что это просто неизбежный побочный эффект реинкарнации: когда твоя душа слишком стара и изношена для юного тела, оно неизбежно становится тесным, жмет в плечах и давит на ребра, как красивое, но совершенно чужое платье.       Громкий, раскатистый смех Чарли, доносящийся издалека, терпкий запах крепко заваренного кофе по утрам, уютный скрип старых половиц под ногами — всё это я искренне любила всем сердцем. Но в самой непроглядной глубине себя я точно знала одну вещь: я никогда не буду принадлежать этому обывательскому миру целиком. Между ровными строчками обыденной реальности для меня всегда просвечивала другая, пульсирующая магическая ткань. И я не могла — да и совершенно не хотела — перестать чувствовать её электрическое гудение.       Музыка в проигрывателе сменилась на тревожные аккорды Time, старые часы на каминной полке гулко отбивали свой механический ритм, а я коротким, элегантным взмахом руки заставила пушистую щётку обойти по широкому кругу всю гостиную, собирая невидимую пыль. Тяжелые книги послушно, словно вышколенные солдаты, вернулись на свои законные места на полках, а тканевые коврики юркими змеями выскользнули через приоткрытую дверь во двор и с энтузиазмом сами себя выбили о перила, оставив за собой в морозном воздухе медленно оседающие клубы снежной пыли. Всё вокруг находилось в непрерывном, гармоничном движении, и я ощущала себя центральной осью, неотъемлемой частью этого потока.       Когда дом наконец стал идеальным — безупречно чистым, строго упорядоченным, почти звенящим от сияния, — я выключила музыку и просто замерла в центре гостиной, прислушиваясь. Вокруг мгновенно сомкнулась тишина, глубокая, обволакивающая и плотная, как стоячая вода в лесном озере. Я чувствовала в мышцах лёгкую усталость — но это была приятная тяжесть, та самая, что приходит не от изнеможения, а от правильной самоотдачи и внутреннего наполнения.       Сквозь чисто вымытое окно падал свет — теперь уже золотистый, густой, мягко обволакивающий каждый предмет в комнате. Я медленно подняла правую руку, провела раскрытыми пальцами по воздуху, и между фалангами тут же заплясали крошечные, потрескивающие искорки — остаточные следы примененной магии, которые мерцали пару секунд и бесшумно растворялись в пространстве, словно тающие на ладони снежинки.       Да, этот мир Форкса был сер, беспросветно холоден и угнетающе однообразен. Но даже в этой бесконечной влажной серости я всё равно находила безопасное место для чудес. Пусть это были чудеса совсем крошечные, сугубо бытовые, тайные и известные только мне одной. И, может быть, именно в этом ежедневном сохранении магии и заключалась моя личная, тихая победа над обстоятельствами.       Телефон на стене зазвонил внезапно — так резко и оглушительно, что звук его звенящей, истеричной трели безжалостно разорвал тонкую ткань тишины, словно кто-то провел острым ножом по хрустальному стеклу. Весь этот хрупкий, тщательно выстроенный утренний мир, сотканный из бледного света, кружащейся пыли и мягких невербальных чар, рухнул в одно единственное мгновение. Диванные подушки, которые ещё секунду назад плавно и лениво парили в воздухе, ожидая своей очереди занять места, испуганно дернулись, неловко столкнулись в полете и глухо попадали на ковер, словно застигнутые врасплох нерадивые ученики на месте преступления.       — Отлично, — недовольно пробормотала я, закатив глаза и машинально отряхивая руки от невидимой пыли, — магическая идиллия официально окончена.       Аппарат продолжал надрывно трещать с настойчивостью голодной и очень назойливой чайки. Я подбежала к столику в коридоре, резко схватила пластиковую трубку, всё ещё отчетливо чувствуя, как лёгкий электрический заряд нерастраченной магии приятно покалывает подушечки пальцев. На другом конце провода тут же раздался знакомый, звенящий от бьющего через край восторга голос — и моё сердце против воли тепло ухмыльнулось в груди.       — Белла! — Элис Каллен звучала, как всегда, так, будто вся её жизнь — это один бесконечный, яркий праздник, а каждый новый рассвет по умолчанию заслуживает торжественных фанфар и конфетти. — Ты должна немедленно собираться! Ровно через час я заеду за тобой. В Порт-Анджелесе открылась просто потрясающая выставка ледяных скульптур! Поверь мне, это не просто какая-то рядовая выставка, Белла, это абсолютный шедевр искусства. Ты просто обязана это увидеть своими глазами!       Я нервно прикусила нижнюю губу, бросив полный сожаления взгляд в сторону кухни, где верная метла вяло и сиротливо зависла в воздухе в паре дюймов от пола, не решаясь продолжать прерванную уборку без четкой мысленной команды хозяйки.       — Элис, я вообще-то как бы немного занята сейчас… — неуверенно начала я, прекрасно понимая, что в моём голосе не было ни единой капли настоящей убеждённости, способной остановить этот ураган.       — Даже не вздумай отнекиваться! — безапелляционно перебила она с тем пугающим, горящим вдохновением, которым великие полководцы могли бы убедить целую армию пойти на верную смерть. — Белла, ты не понимаешь, они пригласили лучших мастеров со всего мира! Только представь себе этот масштаб: гигантские скульптуры из кристально чистого льда, искусно подсвеченные изнутри неоном, целые анфилады залов, резные арки, хрустальные мосты, высоченные замки! Там есть ледяной дракон, вырезанный в натуральную величину со всеми чешуйками! И замок — клянусь, я не шучу — огромный, настоящий замок, полностью вырубленный из цельных глыб льда!       Я не удержалась от искренней, широкой улыбки, чувствуя, как раздражение от прерванного ритуала стремительно тает. Голос Элис всегда звучал так, будто она сама — живое, пульсирующее воплощение чистейшего восторга, сотканное из солнечных лучей и брызг шампанского. Слушать её щебетание было сродни тому, как стоять с запрокинутой головой под первым, густо падающим снегом: вроде бы немножко холодно, мурашки бегут по коже, но при этом зрелище настолько невероятно красивое и завораживающее, что оторваться просто невозможно.       «Интересно, как она вообще относится к холоду, учитывая её собственную природу?» — внезапно мелькнула в голове ехидная, сугубо практичная мысль. Представить столетнего вампира, неспешно прогуливающегося по бесконечным ледяным залам, было как минимум иронично, если не сказать комично. Холод, любящий другой холод. Безупречно вылепленное, неживое, замёрзшее совершенство бледной кожи, скользящее среди таких же безупречных, замёрзших во времени скульптур. В этом, если задуматься, было что-то глубоко символичное, почти поэтично меланхоличное.       — Ладно, — наконец сдалась я, тяжело вздохнув в трубку и мысленно прикинув, сколько минут мне реально потребуется на то, чтобы без лишних свидетелей завершить магическую уборку и привести себя в человеческий вид. — Только дай мне полтора часа, не меньше. Мне нужно закончить дела и собраться.       — Прекрасно! Просто великолепно! — Элис на том конце провода радостно воскликнула и, кажется, даже хлопнула в ладоши; я почти физически видела через разделяющие нас мили, как её золотистые глаза вспыхивают ярким, предвкушающим сиянием. — О, и да — надень что-нибудь действительно тёплое. Там, конечно, совершенно волшебно и всё сияет, но это всё-таки ледяные залы, ты же знаешь. Температура ниже нуля!       — Не волнуйся, я не мерзну, — совершенно машинально ответила я, задумчиво поправляя сползший рукав растянутого домашнего свитера.       Слова сорвались с губ раньше, чем мозг успел их отфильтровать.       — Правда? — повисла короткая пауза, и в её звенящем голосе вдруг мелькнула та самая специфическая нотка, которую я знала слишком хорошо: искреннее, предельно настороженное и цепкое любопытство хищника. — Ты какая-то особенная, Белла. Люди обычно замерзают.       Я внутренне вся напряглась, словно натянутая до предела гитарная струна. Нужно быть гораздо, гораздо осторожнее. Элис, со всей своей кажущейся внешней беззаботностью, порхающей походкой и любовью к шопингу, обладала пугающе точным чутьём и эмпатией, граничащей с ясновидением. Один неверный, неосторожный намёк — и её гениальный мозг начнёт выстраивать цепочки, подозревать, анализировать.       — Просто привыкла, — я поспешно попыталась добавить как можно больше непринуждённой лёгкости в свой голос, выдавив смешок. — После жаркого Финикса весь Форкс кажется одним сплошным ледником, но со временем человеческий организм адаптируется ко всему. Даже к вечной мерзлоте.       — Конечно-конечно, как скажешь, — протянула она певуче, и я кожей почувствовала, что она явно не до конца мне поверила, но решила пока отступить. — Тогда до скорой встречи, огонек мой несчастный! О, прости — я, разумеется, хотела сказать «бедняжка Белла, которая вечно мерзнет и кутается в куртки»!       Я едва не поперхнулась воздухом от её неприкрытой сардоники.       — Очень смешно, Элис. Просто обхохочешься.       Она рассмеялась в ответ — легко, искренне, раскатисто и звонко, словно перестук хрустальных бокалов. Это был тот самый смех, который, несмотря на все мои тайны и внутренние демоны, всегда заставлял мир вокруг казаться чуточку менее тусклым и враждебным.       — До встречи, Белла! Ровно через полтора часа буду у твоего дома. И даже не смей попытаться спрятаться от меня под одеялом или притвориться спящей — я всё равно тебя найду и вытащу!       Трубка коротко щёлкнула, связь оборвалась, и в коридор снова вернулась тишина. Но теперь она была совершенно другой — уже не той спокойной, медитативной гладью, а плотной, вибрирующей, полной нетерпеливого, почти электрического ожидания.       Я медленно выдохнула, стряхивая с себя остатки разговора, развернулась лицом к гостиной и с лёгким прищуром посмотрела на разрозненные, замершие элементы моей незавершённой уборки. Картина была живописной: диванные подушки валялись на полу в нелепых позах, верная метла криво зависла у самого порога, словно ожидая пинка, а мокрая мыльная посуда в кухне всё ещё медленно, по инерции, кружила в воздухе по плавной орбите.       — Ну что, — сказала я им вслух с ленивой, но твёрдой решимостью в голосе, разминая кисти рук. — Ускорим процесс. Время не ждёт.       Резкий, хлёсткий взмах рукой, и магия, будто только и ждавшая этого властного тона, мгновенно ожила, забурлила в венах горячим сиропом. Воздух в комнате заметно потяжелел и заискрился мягкими золотистыми всполохами — поставленные на паузу домашние чары снова начали свой безумный танец. Только теперь абсолютно всё двигалось вдвое, а то и втрое быстрее: тяжёлые энциклопедии и романы летали с места на место, словно стая испуганных птиц, метла мелькала по деревянному полу с такой скоростью, будто пыталась установить мировой рекорд по клинингу, а зеркала в коридоре с остервенением полировали сами себя невидимыми тряпками, щедро разливая по обоям яркие, слепящие солнечные зайчики.       В этот момент в проигрывателе Дэвид Боуи задумчиво запел «Space Oddity», и обычная прямоугольная комната окончательно превратилась в странный, сюрреалистичный космос. Я, неподвижно стоящая в самом эпицентре этого контролируемого вихря из магии, летающих предметов и исчезающей пыли, чувствовала себя не иначе как всемогущим капитаном невидимого межгалактического корабля, уверенно плывущего через опасную орбиту домашнего хаоса.       — Ground control to Major Tom… — тихо подпела я хрипловатому голосу из колонок, плавно вращая указательным пальцем в воздухе, будто именитый дирижёр, управляющий не симфоническим оркестром, а самой настоящей гравитационной бурей.       Магия послушно, почти любовно отвечала на каждое малейшее движение. Темп всё нарастал: метла уже буквально свистела, рассекая воздух над полом, книги идеально ровными, педантичными стопками выстраивались на полках, а выстиранная одежда в спальне сама собой складывалась в аккуратные квадраты и задорно прыгала на полки в шкаф. Въевшаяся пыль исчезала без следа, словно растворяясь в молекулах кислорода, а в пробивающихся сквозь окно солнечных бликах густо витали крошечные магические искорки, удивительно похожие на миниатюрные, сгорающие в атмосфере кометы.       Когда меланхоличная песня наконец сменилась на бодрые аккорды «Life on Mars», старый дом уже ослепительно сиял чистотой. Абсолютно всё вокруг выглядело так, будто сюда на огонёк заглянула сама Перфекционистка Вселенной, придирчиво провела пальцем по плинтусам и благосклонно одобрила финальный результат.       Я, удовлетворённо и глубоко вздохнув, сбросила остатки магического напряжения с кончиков пальцев и направилась в свою комнату. Широко открыв скрипнувший дверцами шкаф, я задумчиво перебрала висящую на вешалках одежду — взгляд тоскливо скользнул по безликим серым свитерам, скучным бежевым джемперам, унылым клетчатым рубашкам, которые составляли основу гардероба «типичной школьницы Форкса». И тут, словно в прямую насмешку над моим изначальным меланхоличным настроением, взгляд случайно упал на дальнюю полку. Там лежал тёмно-бордовый, насыщенного винного цвета свитер крупной вязки — глубокий, тёплый, тот самый, в котором я всегда чувствовала себя по-настоящему, по-человечески живой и яркой.       — Почему бы и нет. В конце концов, я иду к ледяным скульптурам, немного огня не повредит, — тихо сказала я своему отражению на внутренней стороне дверцы и решительно натянула тяжёлую шерсть поверх узких чёрных джинсов.       Большое ростовое зеркало в углу комнаты отразило вполне приличную, готовую к выходу в свет версию меня: всё ещё немного бледная после зимы, но внутренне собранная и энергичная. Правда, мои тёмные волосы всё ещё предательски хранили в себе слабое магическое свечение после столь интенсивной уборки. Это был едва уловимый, переливающийся перламутровый оттенок на самых кончиках прядей — обычный человек, скорее всего, списал бы это на игру света или хороший шампунь, но всё же рисковать не стоило. Тяжело вздохнув, я быстро и ловко заплела густые волосы в толстую, свободную косу и перекинула её через плечо, чтобы спрятать это мерцающее магическое эхо и чтобы оно уж точно не бросалось в острые глаза Элис.       Низкий, вибрирующий звук приближающейся машины ворвался в сонную утреннюю тишину Форкса, разрушая густую пелену тумана, как внезапное напоминание о том, что настоящие чудеса не ждут тех, кто в нерешительности застывает у окна. Мощный двигатель урчал мягко, ритмично и почти музыкально, словно сытый хищник, возвещающий о своем появлении. Где-то глубоко внутри, под ребрами, у меня сладко кольнуло предчувствие, что сегодняшний день обещает быть не просто банальной дружеской прогулкой, а чем-то куда более значительным.       Я отдернула тяжелую штору, выглянула на заснеженную улицу — и просто не смогла удержаться от широкой, искренней улыбки.       По расчищенной подъездной дорожке, ослепительно сверкая глянцевыми боками на фоне унылого, грязно-белого снега, плавно и бесшумно подкатывал ярко-желтый Порш. Эта машина выглядела совершенно инородно, почти вызывающе среди серо-белой, меланхоличной пасторали нашего городка. Она смотрелась как безумно дорогой, сочный экзотический фрукт, по какой-то нелепой случайности упавший в тарелку с пресной утренней овсянкой. Идеально отполированный кузов ловил редкие лучи света и отливал золотистыми бликами, словно само солнце, устав прятаться за тучами, решило материализоваться и воплотиться в гладкий металл.       «Типичная Элис», — с легкой иронией подумала я, картинно закатывая глаза. Даже в таком богом забытом месте, как Форкс, где понятие высокой моды навсегда остановилось на уровне застиранной фланелевой рубашки в клетку и практичных резиновых сапог, она умудрялась сиять, как ослепительная вспышка другой, более гламурной и совершенной эпохи.       Оторвавшись от окна, я быстро сняла с вешалки свое плотное шерстяное пальто и накинула его на плечи — исключительно для приличия и конспирации, а вовсе не из нужды. Моя магия давно, еще несколько месяцев назад, научила меня держать собственное тело в идеальной, нерушимой термальной гармонии: колючий холод просто не касался моей кожи, словно между мной и кусачим морозом всегда стояла невидимая, надежная преграда из теплого воздуха. Но человеческая привычка — штука невероятно упрямая, да и к тому же мне совершенно не хотелось вызывать лишних вопросов у соседей, разгуливая по сугробам налегке.       Входная дверь открылась почти беззвучно, впустив в дом клуб морозного пара. Элис уже стояла там, грациозно облокотившись на капот своей роскошной машины. На ней было потрясающее длинное пальто жемчужно-серого цвета с элегантным высоким воротником и объемная вязаная шапка, которая лишь подчеркивала ее идеальное, словно вылепленное из дорогого фарфора лицо. Она выглядела так, будто только что сошла с глянцевой обложки элитного модного журнала, по нелепой случайности оказавшись в маленьком, пропахшем сыростью городке, где максимум шика — это просто чистые ботинки без налипшей грязи.       — О, ты выглядишь просто потрясающе! — воскликнула она с совершенно искренним, звенящим восторгом, окидывая меня быстрым, цепким взглядом, в котором причудливо смешались дружеское одобрение и профессиональный, безжалостный интерес стилиста. — Этот глубокий цвет тебе просто божественно идет, он делает твою кожу фарфоровой!       Я тихо усмехнулась, неторопливо застёгивая крупные пуговицы пальто.       — Спасибо, Элис. Я очень старалась выглядеть достойно в присутствии королей и королев.       Она рассмеялась в ответ — ее смех рассыпался в морозном воздухе чистым, мелодичным переливом, как звон хрустальных бокалов в полночь на новогоднем приеме.       — О, поверь мне, ты будешь выглядеть в тысячу раз лучше и живее любой скульптуры, которую мы там сегодня увидим!       Я потянула на себя тяжелую дверцу и скользнула внутрь. Салон встретил меня обволакивающе-тёплым, невероятно уютным ароматом — это была сложная, дорогая смесь пряной корицы, сладковатой ванили и чего-то неуловимо лёгкого, свежего, как морозное зеленое яблоко. Абсолютно всё в этой машине дышало безупречным вкусом и стилем: мягкая, кремовая кожа сидений, в которую тело буквально проваливалось, аккуратный, приглушенный блеск приборов на приборной панели, хирургически идеальная чистота. Казалось, каждая, даже самая крошечная деталь здесь была продумана, выверена и эстетически одобрена Элис лично.       — Джаспер и Эмметт уже ждут нас там, — радостно сообщила она, ловко и изящно переключая передачу. Машина тронулась с места настолько плавно, что я даже не почувствовала рывка, словно мы поплыли по воздуху. — Розали в последнюю минуту отказалась ехать — она сейчас помогает Эсме выбирать новые ткани и элементы интерьера для ее будущей галереи. А Эдвард… — Элис запнулась буквально на долю секунды, ее пальцы чуть крепче сжали руль, и она бросила на меня короткий, внимательный взгляд из-под пушистых ресниц, — уехал на охо… то есть, я хотела сказать, на выходные. К старым друзьям в Денали.       Я спокойно отвернулась, всем своим видом притворяясь, что совершенно не заметила этой крошечной, но такой говорящей оговорки. Лёгкая, почти неуловимая для обычного человека, но всё же абсолютно явная ошибка. Интересно, насколько часто в их повседневных, домашних разговорах слово «охота» второпях заменяют на «поездку» или «визит к родственникам»?       — Понятно, — ровным, ничего не выражающим тоном ответила я, поворачивая голову к тонированному окну, где мимо нас медленно и величественно проплывали заснеженные, тяжелые лапы вековых елей.       Элис, видимо обрадовавшись, что неловкий момент миновал, потянулась к магнитоле и включила музыку. Салон тут же заполнил мягкий, элегантный и тягучий джаз, окутывая пространство, как дорогой шелковый палантин. Виртуозное пианино играло нежно, но с уверенной силой, и монотонный, безупречный ритм дорогой машины, казалось, идеально совпадал с синкопированным ритмом мелодии.       — Белла, — снова заговорила она, увлечённо и сияюще глядя на убегающую вдаль дорогу, — эта зимняя выставка — просто невероятная фантастика. Я видела предварительные фотографии в буклетах, и, дорогая моя, это… — она мечтательно прикрыла глаза, на мгновение отпустив руль, будто пыталась подобрать единственно верное слово, — это просто не поддается описанию. Там огромные ледяные залы, резные полупрозрачные мосты, сложнейшие архитектурные композиции. А главное — представь себе! — целая галерея из мифических, сказочных существ, и все они до мельчайших чешуек вырезаны из чистейшего льда. Там есть гигантские драконы, изящные единороги, возрождающиеся фениксы… О, и даже какой-то знаменитый японский мастер специально прилетел и сделал потрясающую ледяную кицунэ с девятью пушистыми хвостами!       Я слегка приподняла бровь, тщательно контролируя мимику и стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало слишком много тщательно скрываемой иронии.       — Звучит и правда волшебно.       — Вот именно! Волшебно! — еще больше оживилась Элис, ее глаза загорелись азартным огнем. — Я с самого начала знала, что тебе эта идея точно понравится. Там в буклете ещё обещали огромный замерзший ледяной водопад с динамической подсветкой, и… — она на секунду оторвала взгляд от дороги, чтобы эмоционально, выразительно помахать изящными руками в воздухе, — всё это невероятно красиво сияет в темноте разными цветами!       Я невольно усмехнулась, задумчиво глядя на крупные хлопья снега, падающие за стеклом.       «Если бы ты только знала, моя дорогая Элис, насколько реальны некоторые из этих твоих "сказочных" существ», — промелькнула в голове дерзкая мысль, едва не сорвавшись с губ в виде язвительной шутки. Но я вовремя прикусила язык и сдержалась. Скрытная волшебница и семья бессмертных вампиров — это явно не то сочетание, с которого стоит начинать откровенный разговор о магии, мифах и крепкой дружбе.       — Думаю, я буду по-настоящему впечатлена, — тихо сказала я, продолжая смотреть на зимний лес. И в этот раз это была абсолютная, кристально чистая правда.       Дорога до Порт-Анджелеса стелилась под шуршащие шины машины и тянулась вперед, как бесконечная, непрерывная кинолента, щедро усыпанная слепящими бликами бледного зимнего солнца, которое отражалось в нетронутом снегу по обочинам. Деревья по обеим сторонам извилистой трассы застыли в безмолвном величии, словно актеры на сцене гигантского природного театра, замершие в кульминационной сцене ледяного балета. Их тяжелые лапы и тонкие изломанные ветви, густо покрытые пушистым утренним инеем, ловили редкие лучи света и переливались тысячами крошечных искр, сияя, как россыпи драгоценных хрустальных кристаллов на фоне бледно-голубого неба.       Элис говорила практически без остановки, ее звонкий голос заполнял салон машины, легко и непринужденно перескакивая с одной темы на совершенно другую, не оставляя пауз для тишины.       — Я вчера полвечера пыталась помочь Эсме с планировкой ее нового зимнего сада, но в итоге она со вздохом сказала, что я «слишком драматична» для ландшафтной архитектуры. Ты только представляешь себе абсурдность этого заявления? — Элис театрально всплеснула изящными руками, на секунду отпустив руль. — Слишком драматична! Я! И это мне говорят в доме, где Эмметт на полном серьезе делает ставки с Джаспером на то, кто из них первым пробежит на руках по нашей парадной мраморной лестнице, не свернув при этом шею и не разнеся половину холла!       — Это вопиющая и совершенно ужасная несправедливость, — ответила я, не в силах сдержать искреннего смеха, представив эту картину.       — Вот именно! Я рада, что хоть кто-то в этом мире меня понимает, — с энтузиазмом подхватила она. — Но я совершенно не обижаюсь. У меня всё равно самое лучшее, безупречное чувство вкуса во всей нашей семье, и они все это втайне знают.       Я отвернулась и снова стала смотреть, как за тонированным стеклом плавно и медленно меняются умиротворяющие зимние пейзажи. Бескрайние заснеженные поля сменялись густым лесом, мелькали редкие, одинокие домики с дымящимися трубами, пухлые, нетронутые сугробы, похожие на взбитые сливки. Холодное солнце упрямо пробивалось сквозь плотную пелену серых облаков, бросая длинные, косые золотистые лучи прямо на влажный асфальт дороги. В эти мгновения казалось, будто весь окружающий мир послушно застыл где-то на границе между глубоким вдохом и медленным выдохом.       Элис тем временем увлеченно рассказывала о каком-то восходящем итальянском дизайнере, о невероятной концепции новой коллекции зимних нарядов из Милана, а затем плавно перешла к жалобам на то, как невыносимо скучно и тоскливо быть бессмертной модницей, если абсолютно все торговые центры и бутики в радиусе как минимум ста миль уже изучены ею вдоль и поперёк до последней вешалки. Её голос был невероятно лёгким, ритмичным и певучим, и в нём звучало столько бьющей через край, искрящейся жизни, что иногда, слушая её, я совершенно забывала о том, кем — или чем — она на самом деле являлась.       — Белла, а ты когда-нибудь серьезно думала о том, что было бы, если бы время вдруг взяло и замерло? — спросила она вдруг, и ее тон неожиданно стал задумчивым.       Я повернулась к ней, слегка удивлённая такой резкой сменой настроения и философским поворотом разговора.       — Замерло? В каком смысле?       — Да. Просто остановилось навсегда. Всё вокруг — этот падающий снег, пробивающееся солнце, музыка из динамиков, каждый наш вдох и выдох. Вот так, в одну секунду — и больше ни одного движения вперед. Никакого будущего. — Она мечтательно улыбнулась уголком идеально очерченных губ. — Иногда мне кажется, что это было бы совершенно прекрасно. Вечный, неизменный момент.       Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях, обдумывая ее слова с позиции человека, чьи дни сочтены.       — Возможно, в этом есть своя красота. Но тогда мы никогда бы не узнали, что произойдет дальше. Мы бы лишились самого интересного.       — Тоже верно. В этом вся суть человеческой природы, — тихо и немного грустно ответила она, а потом щелкнула кнопкой на панели, снова сделав музыку громче, и наш философский разговор мягко и безвозвратно утонул в глубоком, бархатном звучании джазового саксофона.       Машина продолжала мчаться по расчищенной дороге, а я, глядя в окно, поймала себя на странном, почти гипнотическом ощущении — будто время и правда замедлило свой ход, откликаясь на слова Элис. Всё вокруг казалось не настоящим, а искусно нарисованным на огромном холсте — неподвижные леса, извилистые серые дороги, искрящийся снег и бледное, холодное небо.       Спустя час мы были на месте. Воздух в огромном холле выставочного центра был невероятно морозно-прозрачным и колким, словно мы переступили невидимую черту и оказались внутри совершенно иного измерения, сотканного исключительно из застывшего ледяного дыхания и чистого света. Всё вокруг сверкало и переливалось так интенсивно, будто само понятие времени здесь физически застыло, превратившись в один бесконечный кристаллический миг. Искусственный свет мощных галогеновых ламп и пробивающиеся через стеклянную крышу лучи зимнего солнца, преломляясь в идеально отполированных прозрачных стенах и гранях скульптур, дробились на сотни ярких, насыщенных радуг. Эти цветные блики безостановочно танцевали по белым стенам и удивленным лицам многочисленных посетителей. Казалось, само пространство залов наполнилось тонким, едва уловимым звоном дорогого стекла — напряжение было таким плотным, что если бы кто-то осмелился громко шепнуть, его слова неминуемо превратились бы в острые снежинки и с тихим шорохом осели на скользком полу.       Я осторожно шла следом за Элис, стараясь изо всех сил не смотреть на то, как неестественно плавно, искусственно легко она ступает по опасно скользкому настилу, словно вовсе не касается его ногами, а скользит по воздуху. Она выглядела так, будто была специально создана для этого холодного места — её алебастровая кожа сияла с тем же безупречным, безжизненным холодным блеском, что и ледяные статуи вокруг нас, а огромные золотистые глаза жадно ловили каждый преломленный луч, превращая его в жидкое золото. Джаспер следовал чуть позади нас, абсолютно бесшумный, собранный и предельно сосредоточенный. Он будто физически ощущал нервную, пульсирующую ткань огромной толпы, вслушиваясь в эмоции людей так, как гениальный дирижёр чувствует малейшую дрожь своего оркестра за секунду до начала великой симфонии. Эмметт же был их абсолютной, бьющей в глаза противоположностью — он выглядел вопиюще, избыточно живым. Слишком высокий, слишком широкоплечий, громогласный и почти комично неуклюжий в своей сдерживаемой, неуместной мощи среди этого хрупкого хрустального совершенства.       Наконец мы прошли через арку и вошли в главный зал. Внутри стояла совершенно иная тишина — благоговейная, густая, полная искреннего восхищения и глубокого уважения к кропотливому труду человеческих рук, сумевших подчинить себе замерзшую воду и заставить мертвый лёд дышать. Огромное пространство светилось мягким, мистическим голубоватым светом, исходящим от скрытых у основания скульптур софитов. Многочисленные фигуры — причудливые морские создания с чешуей изо льда, грозные мифологические чудовища и античные герои — словно парили в полупрозрачной, морозной глубине зала, лишенные веса. В самом центре этого великолепия, приковывая к себе все взгляды, возвышался исполинский кит — гигантская, массивная тень, невероятным образом подвешенная под самым потолком на невидимых тросах. Его идеально гладкая, отполированная поверхность переливалась всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками северного сияния: от глубокого индиго до неонового зеленого.       Я замерла на месте, забыв, как дышать, заворожённо следя за плавными, безупречными линиями его массивного тела, за тем, как мягкий свет обтекает огромные ледяные плавники, создавая иллюзию движения под толщей воды. Всё это выглядело пугающе живым. В нескольких метрах от кита располагалась ледяная русалка. Она грациозно вздымала тонкие руки, будто в отчаянии тянулась сквозь толщу океана к недостижимому небу. На её распущенных волосах, вырезанных так тонко, что они казались сотканными из ледяной паутины, блестели настоящие, не успевшие замерзнуть капельки влаги, и я на какой-то безумный миг почти физически почувствовала, как глубоко в её холодной груди бьётся живое, трепещущее сердце.       — Невероятно… — едва слышно выдохнула я, не отрывая взгляда от скульптур. Мой тихий голос мгновенно утонул в звенящей, хрустальной тишине зала, растворился без остатка, как будто сам стал неотъемлемой частью этой застывшей музыки льда.       Эмметт, ведомый своим вечным ребяческим любопытством и совершенно неспособный долго оставаться в рамках строгих правил, естественно, не удержался. Он сделал широкий, размашистый шаг, подошёл вплотную к одной из самых хрупких на вид композиций, плавно протянул свою массивную руку и самым кончиком бледного пальца с сильным нажимом провёл по идеально отполированной поверхности статуи. Я услышала тихий, царапающий хруст, почти неразличимый для человеческого уха за общим гулом голосов в зале, но всё же пугающе ощутимый. На гладком, кристально чистом боку ледяной фигуры он оставил след — тонкую, едва заметную матово-белую бороздку, которая выглядела точь-в-точь как безжалостный след когтя дикого зверя на хрупком оконном стекле.       — Эмметт! — возмущённо и предельно тихо прошипела Элис, моментально обернувшись на звук с грацией рассерженной кошки. — Тебе нужно в тысячный раз напоминать, что в таких местах категорически нельзя трогать руками экспонаты?       Он поспешно отдернул руку и изобразил на своем широком лице максимально виноватое выражение, которое только смог из себя выжать, но лукавые уголки его губ всё равно предательски дрогнули, выдавая искреннее веселье.       — Прости, просто не удержался. Я очень хотел лично убедиться, что это действительно самый обычный замерзший лёд, а не какая-то древняя черная магия.       Мой взгляд невольно задержался на нём, скользя по его могучей фигуре. Я в очередной раз поразилась тому, как нереально, как вопиюще чужеродно он вписывается в этот суетливый, хрупкий человеческий мир вокруг нас. Его лицо казалось высеченным из цельного куска твердого светлого мрамора, без единого изъяна, глаза были слишком яркими, хищными и пронзительными для обычного, приглушенного искусственного света выставочного зала. А каждое его движение казалось чуть-чуть, буквально на долю секунды запоздалым, словно он каждый раз в уме решал сложное уравнение, заранее рассчитывая, как именно, с какой скоростью и амплитудой должен двигаться обычный человек, чтобы не выдать свою истинную, сокрушительную природу.       Мы прошли дальше, миновали высокую сверкающую арку и оказались в зале сказочных существ. Здесь безграничная фантазия мастеров, казалось, превзошла саму себя, нарушая все законы физики. Повсюду возвышались витые, полупрозрачные лестницы изо льда, казавшиеся тоньше бумаги, и массивные колонны, на которых навечно застыло сложное, переплетающееся кружево морозных цветов. И в самом центре этого волшебного безумия возвышался гигантский ледяной дракон. Он грозно расправил свои огромные, шиповатые крылья, застыв в момент яростного, беззвучного рыка, и от одного взгляда на его раскрытую пасть казалось, будто стены выставочного центра вот-вот задрожат от первобытного рева. Каждая отдельная ледяная чешуйка на его массивном теле отражала свет, ослепительно искрилась тысячами граней, и иллюзия была настолько совершенной, что казалось, будто вот-вот послышится оглушительный хруст ломающегося льда — и чудовище оживёт, сбросив с себя оцепенение.       — Ну надо же, — Эмметт самоуверенно скрестил мощные руки на груди, выглядя крайне довольным собой и выставкой. — Даже этот зубастый ледяной дракон выглядит куда более человечно и тепло, чем некоторые из нас по утрам.       — Ты абсолютно неисправим, — Элис презрительно фыркнула, но в её мелодичном голосе отчетливо прозвучала скрытая, снисходительная улыбка.       — Смотрите, вампиры! — вдруг с громкой, издевательски театральной интонацией воскликнул Эмметт, бесцеремонно указывая широким жестом на группу ледяных фигур в дальнем углу.       Это были высокие силуэты, закутанные в длинные ниспадающие плащи, с неестественно острыми, хищными чертами лиц. Я почти рассмеялась над его шуткой — почти. Но идущий рядом Джаспер моментально, как натянутая струна, напрягся всем телом. Его взгляд стал темно-золотым и опасно, пугающе холодным, сканирующим толпу. В этом молниеносном изменении позы промелькнула въевшаяся в подкорку привычка столетнего армейского самоконтроля — это был не столько страх перед разоблачением, сколько чистый, животный рефлекс выживания, готовность в любую секунду отразить нападение.       — Какие несусветные глупости ты несешь, Эмметт, — протянула Элис нарочито спокойным, сладким голосом, быстро беря меня под руку и увлекая за собой. — Пойдём скорее, Белла, там дальше есть потрясающая снежная королева. Настоящее, непревзойденное произведение искусства, тебе точно понравится.       Она настойчиво тянула меня прочь от парней, но я отчетливо чувствовала, как нервное напряжение в её холодных, твердых как сталь пальцах выдаёт абсолютно всё. Это была не просто попытка избежать неловкого конфуза на публике, это была отчаянная попытка сохранить ту тонкую, хрупкую грань между их страшным семейным секретом и моей всё более очевидной догадкой.       В следующем зале, который носил название «Зимняя сказка», я впервые с момента прибытия ощутила почти физическое, пробирающее до костей присутствие холода. Воздух здесь не просто остыл — он буквально искрился мельчайшим парящим инеем, и всё вокруг казалось настолько пронзительно чистым, звонким и свежим, что хотелось немедленно дышать глубже, наполняя легкие этим морозом. В центре зала гордо возвышался монументальный ледяной замок — с высокими зубчатыми башнями, изящными навесными мостами и крошечными, филигранно вырезанными миниатюрными витражами, в которых причудливо играл и преломлялся цветной свет софитов. Джаспер остановился прямо у него, словно заворожённый тонкой работой неизвестного мастера.       Он стоял абсолютно неподвижно, не моргая и не дыша, совсем как идеальная мраморная статуя, забытая в музее. Это отсутствие малейших признаков жизни выглядело настолько пугающе нереалистично, что какая-то женщина в теплом пальто, проходившая мимо нас, тихо вскрикнула от неожиданности, вздрогнула и поспешно, со страхом отвела взгляд в сторону. Только тогда Джаспер будто очнулся: он чуть повернул голову, моргнул, переступил с ноги на ногу и сделал демонстративно «человеческое», расслабленное движение плечами. Я с большим трудом удержалась от нервной улыбки, наблюдая за этим спектаклем.       — Поистине великолепная детализация архитектуры, — произнёс он ровно и академично, будто извинялся и оправдывался перед самим собой за минутную потерю контроля.       — Потрясающе, правда же? — Элис с неугасающим энтузиазмом потащила меня дальше, к другой, не менее впечатляющей композиции. — Посмотри скорее на снежную королеву!       Прямо перед нами на невысоком постаменте стояла ледяная женщина в высокой, сверкающей острыми гранями короне. И на одно короткое, безумное мгновение я почувствовала странное, леденящее душу узнавание. Черты её ледяного лица были тонкими, правильными и почти человеческими, но вот глаза… Они были абсолютно холодные, пустые, навсегда лишённые жизни. Они прекрасно отражали падающий на них свет, но не впитывали его, не чувствовали его тепла.       — Она красивая, — тихо сказала я, поежившись. — И очень страшная. Холодная и безжалостная, как сама истина.       — И всё же она по-своему прекрасна в этой безжалостности, — задумчиво и серьезно отозвался подошедший Джаспер.       Элис резко повернулась ко мне, внимательно, почти изучающе вглядываясь в моё лицо своими огромными глазами.       — Ты правда совсем не замёрзла? — спросила она с очень странной, трудно читаемой смесью праздного любопытства и скрытой настороженности.       — Нет. — Я пожала плечами, пряча озябшие руки глубже в карманы куртки.       — Ну ладно, — медленно протянула она, но её взгляд оставался слишком внимательным, сканирующим каждый дюйм моего лица. — Я тоже совершенно не мерзну.       Позади нас Эмметт внезапно издал громкий, сдавленный смешок, будто больше не выдержал тяжести собственной напускной сдержанности и абсурдности этого диалога. Джаспер тут же, с молниеносной скоростью, ощутимо ткнул его острым локтем под ребра, заставив немедленно замолчать.       Мы неспешно двинулись к следующему залу, над входом в который красовалась вырезанная изо льда табличка, гласящая, что экспозиция посвящена Временам года. Здесь атмосфера кардинально менялась, а мастера поиграли со скрытой подсветкой и химическими примесями в воде. Цвета ледяных глыб плавно, гипнотически перетекали друг в друга. От нежно-зеленого, почти салатового оттенка, символизирующего пробуждение весенней природы, сквозь насыщенный летний ультрамарин, к глубокому, теплому янтарному цвету увядающей осени.       Элис, шедшая чуть впереди, внезапно остановилась, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену. Ее хрупкие плечи напряглись, взгляд в долю секунды стал абсолютно стеклянным, расфокусированным, устремленным куда-то сквозь толпу и ледяные статуи. Дыхание, которое она до этого старательно имитировала ради приличия, полностью затаилось. Я физически почувствовала, как воздух вокруг нас будто на миг сгустился, стал тяжелым и вязким. По коже пробежала знакомая вибрация, едва уловимое электрическое покалывание, которое я знала слишком хорошо. Она видела. Видела то, чего в нашей реальности пока еще не произошло.       Джаспер отреагировал с пугающей, нечеловеческой скоростью. Мгновение назад он стоял в двух шагах от нас, а в следующую секунду уже оказался рядом с ней. Он мягко, но уверенно обнял ее за плечи, создавая иллюзию обычной влюбленной пары, и своим телом мастерски прикрыл ее застывшее лицо от случайных посторонних взглядов гуляющих вокруг людей.       — Все в порядке, — сказала Элис через бесконечно долгое мгновение, часто моргая, будто с трудом выныривая с огромной глубины на поверхность. Ее голос звучал ровно, но в нем слышалось слабое напряжение. — Просто… слишком яркий свет софитов, немного ослепил.       Яркий свет, ага, саркастично подумала я, пряча усмешку и делая вид, что полностью поверила в эту нелепую отговорку. Видения. Значит, она все-таки почувствовала приближающийся момент истины. Будущее только что перестроилось прямо у нее на глазах.       Мы прошли дальше, минуя осенние композиции, и оказались в последнем, самом большом зале, который назывался Зимний лес. Это было поистине грандиозное зрелище. Повсюду возвышались белоснежные стволы деревьев, ветви которых тяжело прогибались под тяжестью искрящегося инея. Между корнями прятались филигранно вырезанные фигурки животных. Там были настороженные волки с оскаленными пастями, гордые олени с раскидистыми рогами, затаившиеся в прыжке лисы.       Эмметт, оказавшись в своей стихии, снова не удержался. Он заметил, что одна из массивных скульптур, изображающая медведя, чуть накренилась на своем постаменте. Вместо того чтобы позвать смотрителя зала, он просто подошел и полез помогать. Он подхватил ледяную глыбу весом, наверное, в сотню, а то и больше килограммов, и одним коротким, плавным движением сдвинул ее на место, будто она была сделана из пенопласта и не весила абсолютно ничего.       Мой взгляд встретился с его взглядом. Я смотрела прямо, бесстрашно, почти вызывающе, не отводя глаз от его широкого лица. Боковым зрением я уловила, как Джаспер напрягся. Золотистый отблеск в его радужках чуть потемнел, превращаясь в цвет старой бронзы. Он уловил мои эмоции. Уловил нечто, чего совершенно не ожидал от хрупкой человеческой девушки — открытый вызов. Внутри меня все дрогнуло от тихого, почти хищного удовольствия. Адреналин ударил в кровь, смывая последние остатки сомнений, и прежде чем голос разума успел отговорить меня от этой безумной затеи, я уже произнесла. Отчетливо, негромко, но так, чтобы они услышали каждое слово, растягивая гласные с почти ленивой интонацией:       — Знаете, для тех, кто так рьяно прячет свою истинную природу от всего мира, вы ведете себя чертовски неосторожно.       Мои слова, как остро наточенные лезвия, со свистом рассекли тяжелый воздух выставочного зала. Хватило одного короткого мгновения, чтобы пространство вокруг нас будто вымерло. Веселая, ритмичная музыка, что непрерывно лилась из динамиков в углах потолка, внезапно оборвалась в моем восприятии. Громкий смех детей, бегающих вокруг ледяного замка, шаркающий звон шагов по скользкому полу, даже коллективное дыхание толпы — все это отдалилось, стало глухим и приглушенным, словно кто-то повернул тумблер и выключил звук у всего мира. Мир застыл. И вместе с ним застыло абсолютно все: и Элис, и Джаспер, и Эмметт.       Они больше не выглядели людьми. Даже отдаленно. В этом мертвом, преломляющемся свете, среди неподвижных ледяных скульптур, их собственная неестественная неподвижность стала пугающе органичной. Они превратились в идеальные, безупречные изваяния, будто выточенные из того же куска вечного, нетающего льда, что и декорации вокруг. Даже их взгляды стали другими — пустыми, ослепительно холодными, пугающе нереальными. Если бы сейчас мимо прошел кто-то из посетителей и не знал правды, он бы ни на секунду не усомнился, что это просто часть местной экспозиции. Невероятно детализированная коллекция сверхъестественно красивых манекенов.       Я невольно усмехнулась, чувствуя, как колотится сердце. Ну что ж, игра в прятки закончена, теперь хотя бы все честно.       Первой из этого каменного оцепенения ожила Элис. Ее движение было минимальным, едва заметным человеческому глазу — медленный поворот головы, едва дрогнувшая черная ресница. Но это было сделано слишком плавно, пугающе грациозно и геометрически точно. Приветливая улыбка на ее кукольном лице осталась, но в один миг превратилась во что-то совершенно иное. Она стала тонкой, натянутой до предела, острой, как обломок прозрачного стекла. В ней больше не было ни капли тепла, ни следа той наигранной, суетливой любезности, которой она одаривала меня весь вечер.       — Что ты имеешь в виду, Белла? — спросила она. Ее голос больше не был щебечущим, он звенел в образовавшейся тишине, разрезая ее, будто серебряный колокольчик, раскачивающийся над бездонной пропастью.       Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри меня вместо страха стремительно растет почти веселое, пьянящее раздражение. Это было похоже на долгую шахматную партию, в которой ты вдруг понимаешь, что твои грозные противники все это время играли с тобой в поддавки, считая тебя несмышленым ребенком. А теперь пришло время перевернуть доску и показать, кто на самом деле держит козырные карты.       — О, брось притворяться, Элис, — мой голос прозвучал мягко, все так же лениво, но с тем особенным, ледяным оттенком, который обычно заставляет людей инстинктивно вжимать голову в плечи и напрягаться. — Каменная, непробиваемая кожа. Нечеловеческая, абсурдная сила. Полное отсутствие дыхания, когда вы забываетесь. Ваша абсолютная, мертвая неподвижность. Эти странные театральные паузы посреди разговора. И ваши взгляды… взгляды, от давления которых даже армированное стекло бы треснуло. Если вы действительно хотите играть в обычных людей, вам, пожалуй, стоит хоть иногда репетировать. Или нанять консультанта.       Повисла секунда абсолютной, звенящей тишины. Напряжение достигло пика, казалось, еще немного — и воздух заискрит. А затем Эмметт не выдержал. Его смех, громовой и раскатистый, как всегда, разорвал тишину. Он расхохотался так искренне и мощно, что звук прогремел над всем залом, отражаясь от ледяных стен и потолка, как настоящий гром после сверкнувшей молнии. Люди вокруг удивленно и испуганно обернулись на нашу группу, но, не увидев ничего опасного, быстро отвлеклись. Вероятно, они посчитали, что это просто чья-то слишком бурная реакция на особенно забавный экспонат.       — Наконец-то! — прогремел Эмметт, от избытка чувств с силой хлопнув себя широкой ладонью по колену. — Я уж думал, она вообще никогда этого не скажет! Я был готов поспорить с Эдвардом на свою машину!       Я удивленно моргнула. Весь мой боевой настрой немного сбился. Все происходящее вдруг показалось мне какой-то странной сценой из театра абсурда.       — Что? Вы… вы знали, что я обо всем догадалась?       — Не совсем, — мягко перебил меня Джаспер.       Он сделал полшага вперед. Его голос оставался низким, бархатным и успокаивающим, но сейчас в нем отчетливо, без всяких масок сквозила опасность. Опасность настолько плотная, что она ощущалась почти на физическом уровне, заставляя волоски на руках встать дыбом.       — Элис видела множество разных исходов, — продолжил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Будущее постоянно менялось. В некоторых вариантах ты впадала в истерику и разоблачала нас через неделю после знакомства. В других — ты понимала все вообще сразу, в первый же день. Но в нашей реальности… ты молчала три долгих месяца. Никому не говорила ни слова и не задавала вопросов нам, кроме двойственных намеков. Почему?       Он смотрел на меня, совершенно не мигая, и в этой нечеловеческой, пугающей статике крылась настоящая угроза. Я физически чувствовала, как его потемневший взгляд буквально проникает мне под кожу — препарирует, ищет уязвимые места, просвечивает до самых костей, холодно оценивая каждое мое мышечное сокращение. Воздух между нами стал плотным, наэлектризованным. И всё же я выдержала этот немой поединок. Не отвела глаз, не сглотнула нервно ком в горле. Не впервые в своей жизни я имела дело с абсолютными хищниками, которые привыкли видеть людей насквозь и ломать чужую волю одним лишь своим присутствием.       — Может, потому что я просто не вижу в этом смысла, — ответила я ровно, почти холодно, позволив своему голосу прозвучать как монотонный удар метронома. — Я не охотник, выслеживающий дичь, и уж тем более не глупая жертва. Я просто наблюдатель. Мне не нужно никого спасать, и мне не нужно убивать. Чтобы сосуществовать с вами, мне достаточно просто смотреть и понимать правила игры.       Джаспер чуть заметно наклонил голову вбок. Движение было плавным, змеиным. Казалось, он пропускает каждую мою фразу через сложнейший внутренний анализатор — ловит мельчайшие оттенки тембра, улавливает скрытые интонации, прислушивается к ритму моего сердца и ровности дыхания, пытаясь уловить хоть каплю лжи или паники.       — Ты не боишься, — сказал он наконец. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине впервые скользнула нота, отдаленно напоминающая уважение.       Я усмехнулась. Горький, обжигающий глоток сарказма осел на языке, и я не стала его прятать.       — А должна? — легко парировала я, чуть приподняв бровь. — Поверь мне, Джаспер, я видела в этой жизни вещи куда страшнее вас. Настоящая кровь, бессмысленная смерть, бесконечная ложь — всё это перестает впечатлять и пугать, когда изо дня в день видишь, как люди планомерно уничтожают и убивают собственные души. Вы хотя бы предельно честны в своей хищной природе. В вашем голоде нет лицемерия. А вот человечество… человечество лживо до мозга костей.       Эмметт, стоявший чуть позади, снова гулко хохотнул, оценив прямоту, но Джаспер даже не улыбнулся. Он продолжал смотреть — с тем особенным, предельно опасным вниманием, с каким матерый волк следит за существом, которое внезапно оказалось не трепещущей добычей, а равным противником, способным дать отпор.       — У каждого из нас есть свои тайны, — добавила я, сделав намеренный шаг и чуть наклонившись вперёд, сокращая дистанцию. — У вас. У меня. Просто далеко не все из них требуют немедленной огласки и паники.       Элис прищурила свои невероятно огромные глаза. Приветливая, кукольная улыбка окончательно стерлась с ее безупречного лица, оставив лишь холодный фарфор. Её голос зазвучал потрясающе мягко, почти ласково, но в этой шелковой мягкости таилось нечто откровенно ядовитое:       — Что именно ты имеешь в виду, Белла?       Вместо ответа я медленно, с показным безразличием обвела взглядом бурлящую толпу вокруг нас. Людской шум, непрерывный смех, слепящие вспышки камер, суетящиеся дети с яркими воздушными шариками, влюбленные пары, позирующие на фоне ледяных замков. Всё это внезапно показалось мне каким-то нелепым, картонным, поверхностным театром декораций. Иллюзией безопасности, за которой скрывалась совершенно иная реальность — первобытная, холодная, безжалостная и по-настоящему живая. Их реальность. И моя реальность, если уж на то пошло.       — Давайте обсудим это не здесь, — тихо произнесла я, но в моем тоне звучала абсолютная, не терпящая возражений твёрдость. — В более… приватной обстановке. Где лед, холод и правда не будут для нас только красивой художественной метафорой.       И именно в эту секунду, пожалуй, впервые за весь этот бесконечно долгий вечер, я почувствовала не окружающий нас мороз, а внезапный жар. Едкий, пульсирующий, почти болезненный жар от неизбежного столкновения наших скрытых миров. Их мира и моего. Лёд и огонь. Истинная природа, искусно спрятанная за вежливыми улыбками и фальшивым светом выставочных люстр, лоб в лоб столкнулась с чем-то совершенно иным — с моей собственной правдой, которая была ничуть не менее темной и опасной, чем их жажда.       Пусть они пока думают, что я — просто необычайно проницательный человек. Пусть тешат себя иллюзией, что они — идеальные хищники, а я — всего лишь странная, но беззащитная добыча.       Я лишь едва заметно усмехнулась уголками губ, наблюдая, как в золотистых глазах Джаспера снова мелькнула тяжелая тень настороженного, выжидающего уважения. Они ещё даже не представляли, насколько глубоко ошибаются на мой счет.       Спустя полчаса мы сидели в месте, которое разительно отличалось от ледяной выставки. Маленькое кафе на окраине города выглядело как оживший кадр из старого, независимого фильма. Пространство было невероятно уютным, густо пропитанным плотным ароматом свежемолотого кофе, корицы и горячей выпечки. У входа располагались большие, слегка запотевшие по краям окна, через которые робко пробивался тусклый зимний свет. Внутри царила обволакивающая полутень, мягко разбавленная теплым, золотистым сиянием гирлянд, развешанных по стенам, и успокаивающим треском дров в небольшом каменном камине.       Снег за стеклом падал медленно, крупными хлопьями, кружась с какой-то ленивой, гипнотической торжественностью. В самом зале витала атмосфера почти интимной, декабрьской тишины, прерываемой лишь тихим звоном ложечек о фарфор. Здесь люди сидели тесными парами, уютно укутанные в объемные шерстяные шарфы, согревая замерзшие пальцы о горячие чашки с латте. Всё вокруг казалось таким до боли обыденным, таким хрупко-человеческим, что визуальный контраст с существами, сидевшими сейчас напротив меня, только многократно усиливался.       Я выбрала этот конкретный столик у самого окна совершенно не случайно. Сквозь морозное стекло в помещение проникали редкие, но четкие полосы зимнего солнечного света, ярко отражаясь в гладкой зеркальной поверхности темной деревянной столешницы. Солнечные лучи, пробиваясь через легкий уличный туман, будто нарочно искали их — вампиров, скользя по их лицам и заставляя мраморную кожу Элис и Джаспера предательски мерцать едва заметным, нереальным, бриллиантовым свечением.       Это была всего лишь маленькая, казалось бы, незначительная стратегическая деталь, но она придавала мне странное, успокаивающее ощущение контроля над ситуацией. Мой внутренний, всегда бодрствующий аналитик радостно констатировал факт: пространство для переговоров выбрано просто идеально. Они не могут уйти отсюда мгновенно, не привлекая внимания десятков глаз, и они не могут полностью спрятать свою природу в спасительной тени. Каждый луч света, падающий на их кожу — мой молчаливый союзник.       Элис устроилась на простом деревянном стуле с той сверхъестественной, текучей изящностью, с какой садятся только те, кто знает цену каждому своему микродвижению. Казалось, даже если бы она сейчас сидела на сломанном табурете в самой грязной придорожной забегаловке, она всё равно выглядела бы так, словно только что сошла со страниц элитного глянцевого журнала. Её тонкие, ледяные пальцы аккуратно переплелись на коленях, поза была расслабленной, но взгляд оставался предельно внимателен. В нем больше не чувствовалось открытой угрозы, а скорее читалось детское, но оттого не менее опасное, жгучее любопытство.       Рядом с ней, словно личный телохранитель, замер Джаспер. Внешне он казался абсолютно спокойным, почти безмятежным, как статуя античного бога, но я видела, как стальные мышцы под тонкой кожей его рук напряжены до предела, будто он каждую секунду держит самого себя в строгой, невидимой узде. Его взгляд был пристальным, скользящим, методично измеряющим меня, словно я была непредсказуемой шахматной фигурой, внезапно появившейся на чужой доске.       И, наконец, Эмметт — воплощённый, сбивающий с толку контраст. Огромный, громкий, массивный, переполненный какой-то животной, распирающей его изнутри самоуверенностью. Он занял почти половину диванчика, закинув руку на спинку, и смотрел на меня с веселым, предвкушающим ожиданием, явно надеясь, что шоу только начинается.       Подошедшая официантка — совсем юная девушка в форменном фартуке, чьи щеки мгновенно залились густым румянцем под пристальным, хотя и подчеркнуто вежливым вниманием моих спутников, — дрожащими руками положила на стол потертые кожаные папки меню. Она явно чувствовала странную, давящую ауру за нашим столиком, хотя и не могла ее объяснить. Элис, изображая идеальную человеческую приветливость, заказала зеленый чай с жасмином, хотя абсолютно всем присутствующим было предельно ясно, что этот напиток останется нетронутым и лишь остынет в фарфоровой чашке. Джаспер, даже не открыв меню, ровным голосом попросил стакан воды со льдом — исключительно символический жест, необходимый камуфляж для того, чтобы не привлекать лишнего внимания персонала. А я, продолжая увлеченно играть свою роль единственного живого человека в этой компании, заказала самую большую порцию горячего шоколада с высокой шапкой взбитых сливок.       Когда заказ принесли, густой, сладкий пар от моей кружки начал подниматься тонкой, извилистой дымкой, приятно обволакивая замерзшие пальцы. Я искренне наслаждалась этим моментом. Я физически позволяла себе раствориться в образе «простой девушки», которая просто зашла в местное кафе поболтать со своими школьными друзьями. Вот только эти друзья были бессмертными хищниками, и каждый из них обладал достаточной скоростью и силой, чтобы убить меня в разы быстрее, чем я успею хотя бы моргнуть. И всё же, каким-то парадоксальным, почти абсурдным образом, сидя в эпицентре этой смертоносной компании, я чувствовала себя куда спокойнее и естественнее, чем на самой скучной лекции по биологии под монотонное бормотание мистера Баннера.       — Итак, — я посмотрела на них поверх края чашки, делая крошечный глоток. Мой взгляд скользил по их идеальным лицам медленно, почти лениво. — Полагаю, мы собрались здесь не для того, чтобы в уютной обстановке обсуждать рецепты рождественского имбирного печенья. Хотя, знаете, это было бы весьма забавно. Вы в красках рассказываете мне, какую степень прожарки оленя предпочитаете этой зимой, а я делюсь секретами, как выжить в промозглом Форксе и не сойти с ума от этой вечной, проникающей в самые кости сырости.       Элис чуть заметно приподняла уголок своих идеально очерченных губ. В ту же секунду её глаза заискрились так неестественно живо, будто кто-то внезапно включил внутри нее мощный галогеновый прожектор. Этот свет был слишком чистым, слишком ярким и пронзительным, чтобы принадлежать человеческому существу.       — Белла, — произнесла она потрясающе мягко, ее голос струился, почти как бархат, и казалось, будто она ласково пробует мое имя на вкус, перекатывая его на языке. — Ты совершенно удивительная.       Я слегка склонила голову набок, не разрывая зрительного контакта, и уставилась на неё с едва заметной, ироничной улыбкой, в которой не было ни капли смущения.       — Удивительная — в каком именно смысле? — уточнила я безмятежно. — В том, что при виде вашего маленького, но очень эффектного вампирского цирка я не зашлась в истеричном крике, не грохнулась в картинный обморок прямо на выставочный лед и не начала истово читать молитвы, осеняя себя крестным знамением?       Она даже не моргнула. Ни один мускул на её фарфоровом лице не дрогнул.       — В том, что я почти не вижу твоего будущего, — ответила она абсолютно спокойно, но сквозь эту гладкую ледяную поверхность впервые скользнуло нечто, отдаленно напоминающее искреннее раздражение. — Оно для меня выглядит как постоянный сбой сигнала. Иногда я вижу какие-то мутные вспышки — бессвязные обрывки, случайные, вырванные из контекста кадры. Это похоже на то, как если бы кто-то нервно щелкал переключателем каналов на очень старом, сломанном телевизоре. Но как только я пытаюсь сфокусировать зрение, ухватиться за нить и рассмотреть детали — всё моментально исчезает, растворяется в белом шуме.       Где-то глубоко внутри я почувствовала легкое, торжествующее покалывание в груди. Ах, значит, она всё-таки это заметила. Как невероятно мило с ее стороны признать это вслух.       — Возможно, я просто по своей природе слишком непредсказуема, — сказала я легко, задумчиво оборачивая длинную металлическую ложечку между пальцами, наблюдая за игрой бликов на стали. — Или, может быть, дорогая Элис, ты просто смотришь совершенно не туда.       Джаспер, до этого момента хранивший абсолютное молчание, тихо усмехнулся. Звук его смеха был низким, вибрирующим, чуть хрипловатым — он резанул по слуху, как тугая металлическая струна, небрежно задетая острым когтем.       — А может быть, всё дело в том, что ты — не совсем человек.       Его слова тяжело упали в зависший над столом воздух, разлетевшись, как острые осколки разбитого льда. Пространство мгновенно изменилось. Тишина над нашим столиком стала физически ощутимой, густой и невыносимо вязкой, словно мы погрузились на дно океана. На какую-то долю секунды мне показалось, что даже шумная эспрессо-машина за барной стойкой перестала шипеть, словно весь мир вокруг замер, тоже решив послушать, к чему приведет этот разговор.       Я неторопливо, не делая резких движений, опустила чашку на блюдце. Тщательно выровняла ложку, чтобы она лежала строго параллельно краю стола, и только после этого медленно подняла взгляд на Джаспера.       — Почему ты так решил? — спросила я ровным, ничего не выражающим тоном. В моем голосе не было ни капли удивления, ни малейшего намека на страх, ни даже банального женского любопытства. Только абсолютное, ледяное спокойствие.       — Потому что ты не чувствуешь страха, — ответил он после короткой, звенящей паузы. Теперь его голос стал еще тише, приобретя почти гипнотические, бархатные обертоны, проникающие прямо в подсознание. — Ни малейшего, Белла. Вообще. Обычно люди, находясь рядом с нами… — он слегка нахмурился, подбирая правильные слова, будто снайпер, выверяющий прицельный выстрел перед нажатием на курок, — звучат совершенно иначе. Для меня их эмоции — это постоянный, раздражающий шум. Это хаос, беспорядок, инстинктивная паника, нечто вроде непрекращающегося фонового гула боли и животного ужаса. А от тебя исходит только пустота. Идеальная, холодная, математически выверенная собранность.       Я позволила себе слегка усмехнуться, глядя прямо в его глаза.       — Может, я просто с самого детства привыкла к различным странностям. Форкс, согласись, — далеко не самое обычное место на карте. Здесь слишком много запертых в себе людей и слишком мало солнечного света. В таких специфических климатических условиях может вырасти что угодно. Даже патологическое спокойствие.       Эмметт, слушавший нашу пикировку с растущим восторгом, не выдержал. Он откинул голову назад и громко, раскатисто рассмеялся, да так искренне, будто я только что с абсолютно серьезным лицом выдала ему лучший анекдот за последние сто лет его бессмертной жизни. Несколько человек за соседними столиками испуганно обернулись на звук, но здоровяк даже не удостоил их взглядом.       — Странности? Ты на полном серьезе называешь это странностями? — сквозь смех выдавил он. — Девушка, ты только что сидела и в лоб, без единой запинки сказала троим хищникам-вампирам, что прекрасно знаешь, кто они такие. И при этом у тебя даже пульс не подскочил! Ни единой тени паники! Да ты либо окончательно и бесповоротно безумна, либо… — он сделал эффектную паузу, наклонился вперед и хищно оскалился, демонстрируя идеальный ряд зубов, — чертовски смела.       — Или просто недостаточно впечатлена вашим послужным списком, — парировала я, снова беря ложечку и небрежно перемешивая остывающий шоколад. — Поверьте на слово, я видела вещи и пострашнее клыков.       Элис внезапно хихикнула. Этот звук был похож на легкий, мелодичный перезвон бьющегося на ветру тончайшего хрусталя.       — Белла, — с искренним восхищением выдохнула она, — мне кажется, я начинаю тебя любить.       Джаспер тут же бросил на неё быстрый, косой взгляд, в котором причудливо смешались многовековая нежность и легкий, снисходительный укор.       — Элис, ты всех любишь. Тебе всё интересно.       — Далеко не всех, — категорично возразила она, плавно поворачиваясь ко мне. Глаза её горели тем самым пугающим энтузиазмом. — Но Белла… она действительно особенная.       Я физически ощутила перемену в Элис. Воздух вокруг неё словно уплотнился, а её золотистые глаза, до этого сиявшие беззаботным, почти детским любопытством, вдруг потемнели, сфокусировавшись на моем лице с пугающей, рентгеновской резкостью. Её взгляд стал тяжелым, внимательным и почти настороженным — так смотрит ученый на аномалию, которая грозит разрушить всю его стройную систему мироздания.       — Эдвард… — начала она предельно осторожно, словно ступая по тонкому льду. Каждое слово она произносила с выверенной паузой, изучая мою реакцию. — Он не слышит тебя. Ни одной мысли. Абсолютно ничего. Понимаешь, это впервые в его жизни. Для него это как… внезапная, оглушительная тишина после столетнего непрекращающегося гула толпы.       Я чуть прищурилась, словно пыталась рассмотреть её идеальное, неподвижное лицо сквозь сладковатый, густой пар, поднимающийся от моей остывающей чашки. Горячий фарфор приятно грел ладони, давая мне физическую точку опоры в этом сюрреалистичном разговоре.       — Вероятно, я просто до одури скучная, — я позволила себе ленивую, чуть кривоватую улыбку, которая должна была продемонстрировать полное отсутствие трепета перед их семейной драмой. — Ничего по-настоящему интересного, чтобы тратить время на подслушивание. Хотя, если честно, сама идея того, что кто-то без спроса лезет грязными руками в чужие мысли и копается там, — откровенно мерзковата. Это прямое нарушение личных границ. В вашем случае, впрочем, неудивительно. Отсутствие пульса накладывает свой отпечаток на моральный компас. Старые привычки хищников умирают медленно, да?       Эмметт, до этого с интересом прислушивающийся к нашему диалогу, снова расхохотался. На этот раз его смех был другим — густым, вибрирующим, и в нем отчетливо слышалась не просто насмешка, а самое настоящее, искреннее уважение. От звука его голоса массивная деревянная столешница слегка задрожала.       — Скучная! — громогласно повторил он, смахнув невидимую слезу умиления. — Да ты, девчонка, самая интересная штука, что вообще случалась с нашей семьёй со времён изобретения синтетической крови.       — Впечатляюще, — протянула я с наигранной задумчивостью. — Превзойти прорывные достижения в области передовых кровозамещающих технологий — это достойно, пожалуй, самого пафосного некролога. Обязательно выбейте это на моем надгробии.       Джаспер, сидевший напряженно и прямо, как натянутая струна, едва заметно улыбнулся. Это было мимолетное движение уголком губ, но оно невероятно изменило его лицо, смахнув с него многовековую тяжесть.       — Не спорю, — тихо, но веско подтвердил он.       Я медленно отставила чашку на блюдце. Звяканье керамики прозвучало в повисшей тишине слишком громко. Я неторопливо провела подушечкой указательного пальца по ободку чашки. Мои движения были нарочито расслабленными, плавными, лишенными суеты, но внутри я была собрана в тугую пружину, полностью сосредоточена на каждом их вздохе и микровыражении.       — Ладно, признаю, — произнесла я, поднимая подбородок и глядя им прямо в их неестественно прекрасные глаза, переходя от одного к другому. — Вы меня раскусили. Сдаюсь. Я действительно не совсем обычная старшеклассница из провинции. Но, скажем прямо, глядя на вашу бледность и грацию хищных кошек, и вы, ребята, не из местных. Так что счёт у нас, выходит, ничей. Паритет.       Элис, словно поддавшись какому-то невидимому магниту, чуть подалась вперёд. Её хрупкое тело изогнулось над столом, а золотистые радужки вспыхнули ярким, нетерпеливым огнем.       — И всё же, кто ты, Белла? — её голос упал до звенящего шепота. — Что кроется за этой пустотой?       Я выдержала её пронзительный взгляд, не мигая и не отводя глаз.       — Та, кто умеет держать язык за зубами, Элис, — ответила я ровно. — И поверь моему опыту, это качество куда полезнее и встречается гораздо реже, чем умение читать чужие мысли или предвидеть будущее. Особенно в наше неспокойное время.       Эмметт громко фыркнул, с усмешкой качая своей массивной головой.       — Прямо как у нашей Розали, только, слава небесам, без её вечного убийственного взгляда и претензий к мирозданию.       — Эмметт, — очень тихо, почти одними губами произнес Джаспер. В его тоне не было явной угрозы, но в нем звучала бездонная усталость. Та специфическая усталость, что свойственна лишь тем, кто слишком долго живёт среди импульсивных идиотов, но, вопреки здравому смыслу, всё ещё продолжает их любить.       Я сухо усмехнулась, разрушая повисшее напряжение.       — Давайте договоримся на берегу, — произнесла я спокойно, но с той твердостью, которая не подразумевает возражений. — Я не бегу в местную газету рассказывать никому о том, кто вы такие и чем питаетесь, а вы, в свою очередь, не пытаетесь с помощью своих сверхспособностей выяснить, что со мной не так. Мы просто живём рядом, как добропорядочные соседи по тихой улице. Никто никого не трогает. Без пролитой крови, без театрального пафоса, без шекспировских мелодрам. Сойдёт такой пакт о ненападении?       Джаспер, оценив рациональность моего предложения, едва заметно кивнул. Элис же отвернулась и глубокомысленно уставилась в свою нетронутую чашку, с таким видом, будто всерьез пыталась прочесть в остывшей пенке зеленого чая древнее пророчество о нашей дальнейшей судьбе.       — До поры до времени, — с лукавой, многообещающей ухмылкой протянул Эмметт, откидываясь на спинку диванчика.       — Разумеется, — ответила я в тон ему, не сбавляя градуса иронии. — Ваше неуемное бессмертное любопытство — это ваша главная слабость. А моя холодная осторожность — это моя сила. И, если быть до конца честной, я предпочитаю оставаться в живых как можно дольше. У меня ещё есть пара нерешенных дел, которые я хотела бы закончить до того, как кто-то из вашей очаровательной семьи решит перекусить моей шеей в темном переулке.       На мгновение над нашим столиком повисло молчание. Но оно было уже совсем другим — не колючим и напряжённым, как раньше, а странно тёплым, комфортным, с отчетливой примесью взаимного уважения. Лед между нами дал трещину. Элис расслабленно откинулась на спинку стула, плечи Джаспера чуть опустились, теряя военную выправку, а Эмметт подозвал официантку и с невозмутимым видом заказал себе огромный шоколадный кекс — как он выразился, «в память о старых добрых временах, когда еда еще имела вкус».       — Кстати, — внезапно оживилась Элис, словно в её голове сработал невидимый переключатель. Её глаза снова радостно засияли. — Завтра вечером ужин у нас. И даже не думай спорить или придумывать отговорки про домашнее задание. Эсми будет просто абсолютно счастлива с тобой побеседовать.       Я скептически приподняла бровь, глядя на её сияющее лицо.       — Ужин у клана вампиров. Звучит как начало отличного хоррора. Отлично. Мне осталось только нарядиться во всё красное, чтобы идеально сочетаться с вашим специфическим интерьером и вкусовыми предпочтениями.       — Не волнуйся, — предельно серьёзно, без тени улыбки произнёс Джаспер, глядя мне прямо в глаза. — Я гарантирую, что никто тебя там не тронет.       Я тихо хмыкнула, поправляя воротник пальто.       — Да я всё равно совершенно не вкусная. Горькая, насквозь пропитанная ядовитым сарказмом и с критически завышенной дозой самоиронии в крови. Такое тяжелое блюдо даже вы, с вашим идеальным метаболизмом, не переварите.       Эмметт радостно рассмеялся, с такой силой хлопнув широкой ладонью по столу, что подпрыгнули солонки.       — А мы можем проверить!       — Даже не думай об этом, — ровно и очень спокойно сказал Джаспер. Он не повысил голоса ни на полтона, но в его бархатной интонации внезапно скользнула такая звенящая, смертоносная сталь, что его гигантский брат мгновенно притих и поднял руки в примирительном жесте.       Я сделала последний глоток своего шоколада. Он был густым, остывшим, неприятно горьким и почти вязким, оставляя на языке терпкое послевкусие — прямо как кровь в избитых метафорах плохих готических писателей. Я аккуратно поставила пустую чашку на блюдце. За панорамным окном кафе начал падать снег. Крупные хлопья кружились медленно, лениво и хаотично, как будто сама природа не до конца понимала, зачем ей нужно засыпать этот серый городок белым покрывалом.       Я перевела взгляд и посмотрела на своё отражение в холодном, запотевшем стекле. А затем — на их безупречные, словно высеченные из мрамора отражения рядом со мной.       Трое идеальных, смертоносных хищников. И один хрупкий человек. Или, может быть, не совсем человек.       Смотря на эту странную, контрастную картину в стекле, я думала лишь об одном: кто из нас на самом деле опаснее для другого — это нам ещё только предстояло выяснить.