Часть 25

      Горячий пар все еще легким шлейфом тянулся за мной, оседая на прохладной коже, пока я босиком шлепала по скрипучему деревянному коридору нашего старого дома. Внизу, ритмично и раскатисто, словно старый трактор на последнем издыхании или медведь, устроившийся на зимнюю спячку, храпел Чарли. Звук телевизора, бормочущего какую-то ночную рекламу чудо-швабр, сливался с его руладами в идеальную симфонию вечернего уюта. Это была обычная, до зубного скрежета нормальная человеческая жизнь, к которой я так отчаянно пыталась привыкнуть после переезда в Форкс. Здесь не было летающих сов, портретов, норовящих дать непрошеный совет, и лестниц, меняющих направление. Только вечный дождь за окном, запах мокрой хвои и этот успокаивающий, монотонный быт.       Я толкнула дверь своей спальни, чувствуя, как по шее стекают холодные капли. Зайдя внутрь, я не глядя стянула с головы тяжелое, насквозь промокшее махровое полотенце и небрежно швырнула его куда-то в сторону стула. Вздох облегчения уже почти сорвался с моих губ. Я предвкушала, как заберусь под тяжелое ватное одеяло, возьму книгу и наконец-то позволю себе расслабиться после бесконечно долгого школьного дня, наполненного любопытными взглядами одноклассников.       Но тут сработали инстинкты, отточенные до паранойи за годы, проведенные в совершенно другом, куда более опасном мире.       Воздух в комнате был… неправильным. Слишком густым. Он пах не моим лавандовым гелем для душа и не сыростью открытого окна. В нем отчетливо улавливались ноты озона, морозной свежести и чего-то еще, неуловимо хищного. Чужое присутствие ударило по нервам быстрее, чем мозг успел обработать картинку. Тень в самом темном углу, возле книжного шкафа, едва заметно шевельнулась. Обычный человек ничего бы не заметил, списав это на игру света от уличного фонаря, но я не была обычной.       Рефлексы сработали на опережение, выученные годами тренировок. Резкий разворот на пятках, влажные волосы хлестнули по плечам, осыпая ковер мелкими каплями воды, а правая рука сама взметнулась вверх.       — Stupefy! — сорвалось с губ быстрее, чем я успела моргнуть.       Ослепительная вспышка алого света озарила тесную спальню, выхватывая из полумрака до боли знакомую, раздражающе идеальную фигуру. Заклятие ударило точно в цель, осветив бледное лицо, точеные скулы и золотистые глаза. Непрошеный гость пошатнулся. Его глаза на долю секунды расширились от легкого, почти детского удивления, прежде чем магия жестко сковала его стальные мышцы. Он потерял равновесие и с глухим, но поразительно изящным (как он это делает даже находясь в полном параличе?!) стуком завалился на мой пушистый ковер, раскинув руки в стороны.       Я замерла, тяжело дыша. Грудь вздымалась от адреналина, сердце колотилось где-то в горле. Гнев мгновенно вытеснил первоначальный испуг. На полу, уставившись в потолок остекленевшим, немигающим взглядом, лежал Джаспер Хейл. Даже сейчас, парализованный моим заклинанием, он умудрялся выглядеть так, словно просто прилег отдохнуть после изнурительных съемок для обложки глянцевого журнала. Ни единая складка на его темной рубашке не помялась, ни один золотистый локон не выбился из идеальной прически. Бесит. Невероятно, невыносимо бесит.       — Мерлинова борода, — прорычала я себе под нос, опуская руку.       Я шагнула ближе, плотнее кутаясь в свой махровый халат так, словно эта тонкая ткань могла защитить меня от его подавляющей ауры. Осторожно обойдя его по дуге, я задернула шторы на окне, через которое он, очевидно, и влез, а затем раздраженно взмахнула рукой, снимая чары.       — Finite Incantatem.       Хейл моргнул, глубоко вдыхая воздух (что было чистой привычкой, а не необходимостью), и медленно, грациозно сел. Он потер грудь ровно в том месте, куда пришелся магический удар, и слегка повел плечами, словно проверяя, все ли суставы работают. На его бледных губах уже начала расцветать эта его фирменная, невыносимо самодовольная полуулыбка, которая обычно доводила меня до белого каления.       — Какого черта?! — зашипела я, нависая над ним, как мстительная фурия, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить спящего внизу отца. — Ты что здесь вообще делаешь, Хейл?! У тебя что, хобби такое — врываться к девушкам в спальни посреди ночи, пока они в душе? Или ты решил поиграть в вампира-вуайериста из второсортных романов в мягкой обложке?       Он открыл было рот, чтобы ответить, его глаза весело блеснули, но я не дала ему вставить ни слова. Адреналин все еще кипел в крови, требуя выхода.       — А если бы я что посерьёзнее в тебя пульнула, драккл тебя дери?! — я ткнула пальцем в его сторону, едва не касаясь идеального носа. Из ладони вырвался сноп недовольных красных искр, заставив вампира чуть отстраниться. — У меня вообще-то рефлексы! На войне не учат сначала спрашивать, а потом стрелять. Я могла бы превратить тебя в слизняка! Или поджечь! И поверь, Джаспер, слизняк из тебя вышел бы куда менее очаровательный, чем ты привык. Или ты думал, что я выйду из ванной, томно вздохну, картинно закачу глаза и упаду в твои холодные объятия, как какая-нибудь кисейная барышня?       Хейл плавно поднялся на ноги. Слишком плавно. Это движение было похоже на то, как разворачивается пружина или как поднимается для броска хищная кошка. В одно мгновение он оказался непозволительно близко, вторгаясь в мое личное пространство. Теперь я могла отчетливо уловить запах его парфюма — что-то древесное, смешанное с запахом озона, дождя и чистого мужского нахальства.       Его золотистый взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моим мокрым волосам, с которых все еще капала вода, по влажным ключицам, выглядывающим из-под отворота халата, и, наконец, вернулся к моим полыхающим от злости глазам. Воздух между нами внезапно стал таким плотным, наэлектризованным, что его можно было резать ножом. Мой гнев странным образом начал смешиваться с чем-то другим, от чего по коже побежали мурашки, и это точно был не холод от открытого окна.       — Если бы я хотел увидеть слизняка, я бы просто спустился в твой сад, дорогая, — наконец произнес он своим низким, бархатистым голосом с легким, тягучим южным акцентом. Этот голос всегда действовал на меня как гипноз, и он прекрасно об этом знал. — Но признаю, твое приветствие… бодрит. Не каждый день меня сбивает с ног девушка в банном халате.       — В следующий раз приветствие будет в виде Incendio, — парировала я, вскидывая подбородок и стараясь не отступать ни на шаг, хотя его близость катастрофически мешала мыслить логически. — И тогда мы посмотрим, насколько бодрящим тебе покажется горящий гардероб. Так что либо ты сейчас же, внятно и по пунктам объясняешь, почему ты торчишь в моей темноте, как маньяк из слэшера, либо вылетаешь обратно в то же самое окно. Без метлы. И поверь, я придам тебе такое ускорение, что ты долетишь до самого дома Калленов. Выбор за тобой.       Джаспер тихо рассмеялся. Этот звук, обманчиво похожий на перезвон тончайших хрустальных колокольчиков, вибрировал в воздухе, и в нем слышалась такая искренняя, почти мальчишеская забава, что мой праведный гнев начал стремительно таять. Он медленно поднял руки раскрытыми ладонями вперед в издевательски-примирительном жесте, словно действительно сдавался на милость разъяренной ведьме в махровом халате.       — Я просто соскучился по своей девушке, — просто сказал он своим тягучим южным голосом, от которого по позвоночнику всегда пробегала предательская теплая дрожь.       Я возмущенно запыхтела, отчаянно пытаясь удержать на лице маску суровой неприступности. Хитрая вампирская морда. Он ведь прекрасно чувствует, как мое сердцебиение ускоряется совершенно не от страха, а возмущение — лишь защитная реакция на то, как сильно меня к нему тянет.       — Александр Белл перевернулся бы в гробу, узнай он, что ты пренебрегаешь его величайшим изобретением. Телефоны, Хейл, придуманы именно для этого, — закатила я глаза, окончательно сдаваясь.       Я шагнула вперед, пересекая невидимую границу между нами. Мои руки привычно скользнули по его ледяным плечам, закидываясь на шею и зарываясь пальцами в густые золотистые волосы. От него пахло дождем, озоном и чем-то неуловимо притягательным. Джаспер тут же по-хозяйски сомкнул руки на моей талии, одним плавным движением притягивая меня вплотную к себе. Контраст моей разгоряченной после душа кожи и его мраморного холода высек в воздухе невидимые искры. Дыхание перехватило.       Не разрывая зрительного контакта с его потемневшими глазами, я едва заметно дернула кистью левой руки. Магия послушно откликнулась, горячей волной стекая с кончиков пальцев — легко, инстинктивно, без всякой палочки. Комнату мгновенно накрыл невидимый купол, отрезая нас от внешнего мира. Раскатистый храп Чарли на первом этаже и барабанная дробь дождя по стеклу исчезли по щелчку невидимого выключателя, оставив нас в абсолютной, звенящей пустоте.       Джаспер чуть вздрогнул. Для его сверхчувствительного вампирского слуха этот резкий звуковой вакуум, должно быть, ощущался как удар по ушам.       — Что ты сделала? — изумленно выдохнул он, чуть отстраняясь и недоверчиво оглядывая темные углы комнаты, словно ожидая увидеть там материализовавшуюся тишину. Его руки на моей талии напряглись.       — Повесила полог тишины, — невозмутимо шепнула я, поглаживая большим пальцем ледяную кожу на его затылке. — Чтобы Чарли нас не услышал. Шериф Свон спит чутко, а я боюсь, он не сильно обрадуется тому факту, что у его семнадцатилетней дочери в спальне посреди ночи обретается парень с сомнительным режимом сна. Представь, что он подумает?       Джаспер снова перевел взгляд на меня. Изумление в его золотистых радужках сменилось откровенным предвкушением, а на идеальных губах заиграла порочная, самоуверенная усмешка. Он наклонился так близко, что его прохладное дыхание защекотало мои губы.       — А что он может подумать, мэм? — бархатно выдохнул он мне прямо в рот, нарочно растягивая слова и наслаждаясь тем, как от этого тона у меня подкашиваются колени.       — Ну, явно не то, что мы обсуждаем влияние Великой депрессии на сельское хозяйство Техаса, — фыркнула я, едва сдерживая улыбку и упрямо вздергивая подбородок, чтобы наши губы почти соприкоснулись. — Очевидно, он решит, что ты помогаешь мне с домашкой по биологии. Углубленное изучение человеческой анатомии на практике. А учитывая, что у него под кроватью лежит заряженный табельный дробовик, я бы предпочла, чтобы твоя восхитительная голова оставалась на плечах, а не висела в нашей гостиной вместо оленьего рога. Так что целуй уже, пока я не передумала и не превратила тебя в настольную лампу.       Джаспер не заставил просить себя дважды. Его губы накрыли мои с такой жадной, собственнической нежностью, что у меня перед глазами на секунду вспыхнули сверхновые. Весь его хваленый самоконтроль, вся эта викторианская сдержанность разлетелись вдребезги о мои слова. Его ледяной язык уверенно скользнул по моей нижней губе, прося — нет, требуя — доступа, и я послушно приоткрыла рот, отвечая на поцелуй с не меньшим пылом.       Разница наших температур сводила с ума. Моя кровь кипела, пульсируя в венах тяжелым, сладким ритмом, и я знала, что благодаря своей эмпатии Джаспер чувствует каждую каплю этого первобытного желания. Он глухо зарычал куда-то мне в ключицу, когда я чуть сильнее сжала пальцы на его затылке, оттягивая золотистые пряди. Его руки скользнули под ткань моего махрового халата, обжигая холодом разгоряченную кожу поясницы. Эта реакция между нами — смесь магии, вампирского яда и чистого, неразбавленного адреналина — искрила так сильно, что, казалось, вот-вот подожжет обои в спальне.       Наконец, когда моим легким стало катастрофически не хватать кислорода (вечная проблема в отношениях с парнем, которому вообще не нужно дышать), я нехотя отстранилась.       — Если ты так собираешься помогать мне с анатомией, Хейл, — хрипло выдохнула я, пытаясь сфокусировать на нем окончательно поплывший взгляд. Моя грудная клетка тяжело вздымалась, а сердце колотилось где-то в районе горла, отстукивая бешеный ритм, который для его суперслуха наверняка звучал как барабанное соло. — Боюсь, я стану круглой отличницей. А Чарли все-таки придется пустить в ход свой любимый дробовик. Уверена, он уже придумал, какой калибр пробивает мраморную кожу самоуверенных техасцев.       Джаспер тихо, бархатисто рассмеялся, и этот звук заставил приятную дрожь прокатиться по моему позвоночнику. Он наклонился, утыкаясь холодным носом мне в макушку, вдыхая мой запах так, словно это был кислород, в котором он физически не нуждался.       — Твоему отцу придется встать в очередь, мэм, — промурлыкал он.       Прежде чем я успела выдать очередную колкость о его педагогических методах, он плавно подхватил меня на руки. Я возмущенно пискнула, инстинктивно вцепляясь пальцами в его плечи, потому что в два нечеловечески быстрых шага, от которых у нормальных людей закружилась бы голова, мы оказались у кровати. Джаспер мягко увлек меня за собой на покрывало, словно я была сделана из тончайшего фарфора, а не являлась волшебницей, способной разнести эту комнату в щепки одним небрежным взмахом руки.       Мы устроились в полумраке. Моя голова легла на его твердое, как гранит, плечо. Контраст наших температур сводил с ума: я пылала, как печка, а его ледяные пальцы лениво вычерчивали замысловатые узоры на разгоряченной коже моего запястья, посылая по венам электрические разряды. Наша связь была осязаемой — густая, искрящаяся смесь магии и вампирской притягательности, от которой искрило в воздухе.       В комнате, надежно укрытой моими защитными чарами и пологом тишины, царило абсолютное спокойствие. Джаспер долго молчал. Я кожей чувствовала, как его эмпатия мягко обволакивает меня, просто впитывая мои эмоции — смесь адреналина, нежности и легкой сонливости. А затем он чуть повернул голову, заглядывая мне в глаза. Его зрачки были расширены, радужка потемнела от жажды — не крови, а того ненасытного любопытства, которое всегда просыпалось в нем, когда дело касалось моей магии.       — Расскажи мне, — тихо попросил он. В его глубоком голосе проскользнул густой южный акцент и почти умоляющие нотки, перед которыми я физически не могла устоять. — Расскажи мне что-нибудь о себе. О твоей… прошлой жизни. До того, как ты оказалась здесь. До Форкса.       Я тяжело вздохнула и нервно прикусила распухшую от его поцелуев губу. Прошлая жизнь. Два слова, за которыми тянулся тяжелый, удушливый шлейф из выкрикнутых проклятий, запаха крови, грязи окопов войны и лиц тех, кого я не смогла спасти. Джаспер знал многое — знал о магии, о том, как протекла жизнь Гарретт Поттер, — но детали я всегда держала под замком. Мой мозг тут же услужливо подкинул картинки ослепительных зеленых вспышек и обрушивающихся древних стен замка.       Нет. Только не сегодня.       Джаспер, как эмпат, мгновенно уловил резкий скачок тревоги и холодной, липкой боли в моей груди. Его ледяные пальцы на моем запястье замерли, лицо мгновенно напряглось, заострилось, а золотистые глаза потемнели: он был готов в ту же секунду забрать весь этот невыносимый груз себе, выпить мою боль до дна, лишь бы мне стало легче.       Я заставила себя сделать глубокий вдох, расслабить мышцы и криво усмехнулась, отгоняя мрачные тени.       — Ну уж нет, майор, никаких военных баек на ночь глядя. Это напрочь убивает всю романтику, а я только-только настроилась на легкомысленное поведение, — я потянулась и легонько щелкнула его по ледяному носу, наслаждаясь тем, как забавно он морщится, моментально сбитый с толку моей резкой сменой настроения. — Давай я лучше расскажу тебе о том, как нормальные — ну, в моем, магическом понимании — подростки ломали себе шеи ради блестящего школьного кубка.       — Звучит… интригующе, — осторожно протянул вампир, все еще сканируя мои эмоции, но послушно подхватывая игру. Он приподнялся на локте, нависая надо мной идеальной мраморной статуей. — И как же? Вы скидывали друг друга с башен?       — Квиддич, — я произнесла это слово с теплой улыбкой, чувствуя, как внутри разливается ностальгия. — Я слышала о вашем семейном бейсболе в грозу. Так вот, забудь. Детские игры. Представь себе поле: в воздухе носятся четырнадцать психов верхом на кусках дерева — то есть, на метлах. Высота — футов пятьдесят, а то и сто. Страховки нет в принципе, гравитация послана к черту вместе со здравым смыслом.       Я сделала театральную паузу, наблюдая, как его глаза расширяются.       — У нас есть четыре мяча. Два из них сделаны из сплошного железа, заколдованы так, чтобы с маниакальным упорством самостоятельно сбивать игроков с метел, и весят достаточно, чтобы проломить череп взрослому мужчине. А мы, на минуточку, начинали играть в это лет с одиннадцати.       Брови Джаспера медленно поползли вверх, скрываясь под растрепанной золотистой челкой. Для бессмертного существа, которое может голыми руками остановить грузовик, он выглядел на удивление потрясенным.       — И вы играли в это… в школе? — недоверчиво уточнил он, его акцент стал еще гуще от удивления. — В качестве спортивной секции, одобренной преподавателями?       — Ага, — я довольно хмыкнула, обхватывая ладонями его холодные щеки. — И это было чертовски весело! Британская система образования вообще славится своим подходом к выживанию сильнейших. Ты бы видел бледное лицо мадам Трюк, нашего тренера, когда я на третьем курсе решила сделать финт Вронского: это когда ты летишь в крутом пике прямо в землю на максимальной скорости и выравниваешь метлу в самом последнем метре. Уверена, если бы маги страдали от инфарктов, она бы слегла прямо на поле…       Джаспер медленно, с показным осуждением покачал головой, и его пальцы, до этого лениво вычерчивающие узоры на моем запястье, вдруг собственнически сомкнулись вокруг него. Хватка была мягкой, но абсолютно непреодолимой — словно он всерьез опасался, что я прямо сейчас материализую из воздуха кусок дерева и с диким хохотом спикирую с кровати головой вниз.       — Финт Вронского, значит? — протянул он. В его глазах блеснуло хищное, чисто вампирское веселье, щедро приправленное инстинктом телохранителя-параноика. Эмпатическая волна, окатившая меня, была густой, как патока: смесь восхищения моей безбашенностью и острого, пульсирующего желания завернуть меня в пупырчатую пленку. — Напомни мне никогда не пускать тебя за руль чего-либо, что способно отрываться от земли. Иначе Чарли придется отстреливать меня не из дробовика, а из зенитной установки, потому что я точно привяжу тебя к дивану ради твоей же безопасности.       — О, майор, какой собственнический инстинкт! — фыркнула я, ничуть не впечатлившись угрозой. Подавшись вперед, я нагло закинула ногу на его ледяные, твердые как камень бедра, прижимаясь всем своим пылающим телом к его мраморному рельефу. Воздух между нами тут же заискрил от привычной магической статики. — Во-первых, привязывать волшебницу — это ужасное клише из Средневековья, а мы все-таки в прогрессивном двадцать первом веке. Мог бы придумать что-то пооригинальнее. А во-вторых… спорим, я выскользну из любых твоих узлов быстрее, чем ты успеешь сказать «техасский рейнджер»?       Джаспер издал низкий, вибрирующий в груди рык, от которого у меня мгновенно сбилось дыхание. Одно неуловимое для человеческого глаза движение — и вот уже мы поменялись местами. Теперь он нависал надо мной, вдавив в матрас, а мои руки оказались надежно прижаты к подушке по обе стороны от головы его прохладными ладонями.       — Беру тебя на слабо, мэм, — его губы оказались в миллиметре от моего уха, обдавая кожу ледяным, но парадоксально обжигающим дыханием. — И как же ты собираешься колдовать без своих очаровательных пассов руками?       Я победно усмехнулась, чувствуя, как его эмпатия ловит мой всплеск чистого азарта.       — Милый мой, древний кровопийца, — прошептала я, слегка прикусив его мочку, отчего он едва заметно вздрогнул. — Тебе никто не говорил, что у меня всегда есть туз в рукаве? К тому же, если ты думаешь, что меня расстраивает перспектива оказаться привязанной тобой к кровати… то твой хваленый дар явно дает сбой.       Его глаза потемнели еще больше, практически слившись с ночным сумраком комнаты.       — Твой сарказм когда-нибудь доведет тебя до беды, — промурлыкал Джаспер, плавно скользя губами вдоль линии моей челюсти, выбивая из меня все связные мысли.       — Я волшебница, Хейл, — выдохнула я, выгибаясь навстречу его прикосновениям. — Я и есть беда. А ты просто удачно попал под раздачу.

***

      Утро в Форксе выдалось до неприличия, почти пугающе ясным — редкость, граничащая с библейским чудом для этого вечно промозглого, страдающего хронической метеорологической депрессией города. Солнце, словно извиняясь за месяцы отсутствия, робко пробивалось сквозь утреннюю дымку, заливая серые коробки школьных зданий мягким янтарным светом. Его лучи застревали в каплях росы, рассыпая по идеально подстриженной лужайке мириады крошечных радуг. Всё вокруг казалось слишком ярким, почти нереальным. Я даже на секунду задумалась, не распылил ли кто-то в воздухе концентрированную Амортенцию — настолько приторно-красивым решил притвориться этот мир.       На фоне этой идиллической пасторали матово-черный автомобиль Джаспера выглядел как нечто из другого измерения — или как бронированная карета Темного Лорда, решившего заскочить на урок алгебры. Безупречно гладкий, с ленивым, хищным блеском в линиях корпуса, он скользнул на парковку с той пугающей, бесшумной грацией, с какой высший хищник вторгается на территорию травоядных. Ни лишнего звука, ни суеты.       Я откинулась на кожаное сиденье и не смогла сдержать ехидной ухмылки, наблюдая за реакцией местной фауны. Ученики — один за другим — буквально вмерзали в асфальт. Движение на парковке застопорилось: капитан футбольной команды так и не донёс стаканчик с мерзким местным кофе до губ, кто-то застыл в дурацкой позе с открытым багажником, а стайка девчонок у входа, кажется, коллективно забыла, как функционируют легкие. Сцена была настолько театральной, что мне нестерпимо захотелось поаплодировать.       «Идеально исполненный массовый Petrificus totalus без волшебной палочки, — хмыкнула я про себя. — Десять очков Гриффиндору за эффектное появление».       Внезапная звенящая тишина и сотни прикованных к нам взглядов живо напомнили мне тот судьбоносный, отдающий тошнотой миг, когда в Большом зале Дамблдор поднял глаза и произнёс моё имя, прочитав его с обгоревшего клочка пергамента. Тогда мой мир рухнул: желудок ухнул куда-то в район пяток, а по венам разлился липкий, ледяной ужас. Но сейчас? Сейчас всё было с точностью до наоборот. Вместо страха по моим нервам бежал чистый, искрящийся адреналин, смешанный с острым, сладковатым чувством тотальной власти над ситуацией. И — чего уж греха таить — с легким, почти стервозным удовлетворением.       — Готова к представлению? — голос Джаспера разрушил тишину салона. Низкий, бархатный, с тем самым тягучим южным акцентом, от которого у меня каждый раз скручивало низ живота. В его тоне вибрировало что-то мягко-электрическое, как гудение высоковольтных проводов.       Я медленно повернула голову. Он улыбался. Не той выверенной, пугающе-ослепительной улыбкой, которую Каллены обычно демонстрировали людям, чтобы те держались на расстоянии. Нет, эта улыбка предназначалась только мне: чуть искоса, с ленивым теплом в золотистых глазах и откровенной насмешкой. Он читал мои эмоции, как открытую книгу, купаясь в моем самоуверенном веселье. Это утро, эта нелепая школьная парковка, эти застывшие в ужасе и восхищении подростки — всё это было лишь декорацией к нашей личной, закрытой игре.       — Более чем, — ответила я, с явным вызовом поправляя свой любимый красно-золотой шарф. — По крайней мере, сегодня мне не нужно беспокоиться о том, что из кустов выскочит венгерская хвосторога и попытается поджарить мне задницу. Хотя… — я выразительно скосила глаза на стайку чирлидерш, которые сейчас с неприкрытой ненавистью сверлили взглядом пассажирскую дверцу. — Судя по выражению лиц твоих фанаток, они бы с радостью скормили меня мантикоре. Спорим на галлеон, что вон у той блондинки в шкафчике уже спрятана кукла вуду с моими волосами?       Джаспер тихо, глубоко хмыкнул. Его волна окатила меня, словно теплый плед — смесь искреннего веселья и того самого собственнического инстинкта, который я обожала до одури. Уголок его губ приподнялся чуть выше, обнажая идеальные зубы.       — Не думаю, что они рискнули бы переходить тебе дорогу, мэм, — его рука скользнула по подлокотнику, и длинные, холодные пальцы накрыли мою ладонь. Контраст его мраморной кожи и моего пульсирующего тепла мгновенно высек невидимые искры. — У них при всем желании нет того, что есть у дракона.       Он отстегнул ремень безопасности и подался ко мне. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума, и его шепот коснулся моего уха, обжигая холодом:       — Огня.       По спине строем маршировали мурашки, словно каждая клеточка моего тела внезапно получила удар током и вспомнила, ради чего вообще стоит жить. В его голосе больше не было ни капли шутки. Только хищная, абсолютная уверенность существа, которое может свернуть шею любому в радиусе мили, но предпочитает нежно держать мою руку. Вся его сдержанность, каждая напряженная линия тела, каждый невидимый вздох были выверены с пугающей точностью, точно он существовал в своем собственном, замедленном времени.       — Осторожнее с метафорами, майор, — выдохнула я, не отодвигаясь ни на миллиметр. Мой голос предательски дрогнул, но я не собиралась сдавать позиции, нагло заглядывая в его потемневшие глаза. — От моего огня у тебя может расплавиться приборная панель. А я знаю, как ты трепетно относишься к своей машине.       Джаспер только шире улыбнулся, его глаза вспыхнули чистым азартом. Он повернул ключ зажигания. Двигатель заглох, и вокруг нас сразу стало слишком, оглушающе тихо. Только шум легкого ветра, шелест капель, срывающихся с сосновых ветвей, и бешеный, грохочущий стук моего собственного сердца, которое для вампирского слуха сейчас наверняка звучало как барабан на рок-концерте.       — Пойдем, катастрофа, — мягко скомандовал он. — Пора показать магглам магию.       Хейл покинул салон первым. Он обошел капот с тем пугающим, выверенным аристократическим достоинством, с каким южный офицер выходит на расстрел — или на дуэль, где заведомо знает, что противник даже не успеет моргнуть. Щелчок ручки прозвучал в повисшей тишине словно выстрел стартового пистолета. Дверь открылась. Весь школьный двор, казалось, перестал дышать, коллективно забыв о кислородном обмене. Движения Джаспера были настолько плавными, гипнотически безупречными и наполненными такой ленивой, выученной элегантностью, что в эту секунду он казался совершенно чужеродным элементом на фоне унылой школьной парковки. Не человеком, и даже не просто вампиром, а материализовавшейся концепцией древней, безмолвной силы, которую по какой-то нелепой ошибке одели в стильную куртку.       Я смерила его скептическим взглядом, подавляя желание закатить глаза на эту театральность, и вложила свою ладонь в его протянутую руку. Воздух между нами коротко, но ощутимо дрогнул. Легкое прикосновение его ледяных пальцев к моей коже выбило невидимую искру, заставив волоски на руках встать дыбом. Никто из окружающих зевак, естественно, не уловил этого микроскопического разряда, но я почувствовала, как большой палец Джаспера скользнул по моей ладони и чуть крепче прижался к пульсу. Почти невесомо, но с такой железобетонной, собственнической уверенностью, которая транслировала: я здесь, и ты моя. От этого жеста по позвоночнику скатилась приятная, тяжелая дрожь.       Шепотки прокатились по парковке, набирая громкость с геометрической прогрессией. Девчонки нервно переглядывались, словно у них на глазах разрушили основы мироздания, парни откровенно пялились, а кто-то умудрился выдать длинный, многозначительный свист.       — Ну вот, — пробормотала я себе под нос, вылезая из машины и поправляя сумку. — Моя блестящая репутация тихой, нелюдимой новенькой, на создание которой ушло столько сил, официально похоронена с воинскими почестями. Спасибо, майор.       Словно в подтверждение моих слов, стоящая неподалеку Лорен с таким усердием открыла рот, что выронила из рук внушительную стопку учебников. Тома по биологии и литературе с глухим, жалким стуком разлетелись по мокрому асфальту. Чуть дальше Тайлер, слишком увлекшись созерцанием нашей парочки, забыл, где находится педаль тормоза, и едва не впечатал свой фургон в задний бампер пикапа Майка. А вездесущий Эрик, чье журналистское чутье работало лучше любого радара, уже навел на нас объектив камеры. Я буквально видела, как в его голове верстается первая полоса школьной газеты с кричащим заголовком в стиле желтой прессы: Тайная жизнь Свон: новенькая, мрачный парень и плохой вкус в машинах?       — Ставлю десять галлеонов, что к началу первого урока эта богадельня будет гудеть, как растревоженный улей, в который ради шутки кинули петарду, — хмыкнула я, когда мы неспешно направились к главному входу.       — Я не имею привычки принимать заведомо проигрышные пари, мэм, — его голос прозвучал низко, с едва уловимой усмешкой.       В следующую секунду его ладонь уверенно и по-хозяйски легла мне на талию. Одно простое, казалось бы, дежурное движение, но мой внутренний метроном сошел с ума, а сердце сбилось с привычного ритма, выстукивая что-то невнятное и совершенно несовместимое с жизнью.       — К тому же, — продолжил он с невозмутимым видом, — насколько я успел изучить местную экономику, галлеоны здесь абсолютно неликвидны. Придется тебе расплачиваться чем-то другим.       Я посмотрела на него исподлобья. На миг наши взгляды скрестились. Его золотистые глаза были обманчиво теплыми, но за этим уютным фасадом скрывалась пугающая глубина и напряженное, хищное внимание. Телепатическая, осязаемая близость. Джаспер умел смотреть так, словно сдирал с тебя слои кожи — он видел не просто саркастичную девчонку, а саму суть. Мысли, тщательно подавляемые страхи, пульсирующее где-то внизу живота темное желание, стыд и скрытую магическую силу — он читал это всё единым текстом, без словаря.       Сглотнув вязкую слюну, я попыталась собраться. Нельзя было сдавать позиции, даже если от его близости колени грозили превратиться в желе.       — Мелочи жизни, Уитлок, — огрызнулась я, хотя мой голос предательски дрогнул, выдавая реакцию на жар, который парадоксальным образом исходил от его холодного тела. — Финансовые трудности — это пыль. Главное в нашем деле — неистребимый дух авантюризма и слабоумие. Ну, или отвага, тут как повезет.       — Крайне опасная комбинация, — заметил он бархатным шепотом.       Джаспер слегка наклонился ко мне, и поток воздуха от его слов скользнул по моей щеке. Ощущение было настолько реалистичным и фантомно-теплым, что мой мозг на секунду отказался верить в ледяную природу его кожи.       — Ведьма с непомерным духом авантюризма, — протянул он с откровенным предвкушением. — Даже страшно представить, что будет дальше.       — Со мной? — я насмешливо приподняла бровь, стараясь дышать ровно. — Учитывая мой послужной список, это будет локальный Армагеддон. Сплошная хроника катастроф, разрушений и ежедневных жалоб от директора на сожженный инвентарь.       — Или легенда, — мягко усмехнулся Джаспер. — Знаешь ли, иногда одно совершенно незаметно перерастает в другое.       Он произнес это с той обезоруживающей, ленивой уверенностью, с какой обычно говорят только существа, успевшие попробовать на вкус и смерть, и вечность, и решившие, что второе гораздо забавнее.       Мы продолжили идти через двор, рассекая толпу ошарашенных подростков. Джаспер — в своем вечном, непоколебимом спокойствии идеальной статуи, и я — с бушующим внутри ураганом эмоций, кнопка запуска которого находилась исключительно в его руках. Тяжесть его ладони на моей талии диктовала ритм моим шагам, подчиняя себе каждое движение. Его присутствие притягивало с силой гравитационной аномалии, и, видит Мерлин, сопротивляться этой аномалии я не собиралась ни единой секунды.       Первым испытанием этого дня, совершенно закономерно, стала тригонометрия. Точнее, даже не сама наука о треугольниках, а Джессика Стэнли в качестве соседки по парте. Вооруженная нездоровым любопытством, скоростью реакции мангуста на амфетаминах и аппетитом к слухам, которому позавидовала бы сама Рита Скитер из «Ежедневного пророка», она уже ждала меня, как паук в центре своей сплетенной паутины.       Пока я шла по коридору, на моей талии всё ещё фантомно горел след от ледяной ладони Хейла. Это был абсолютный парадокс физики: как нечто настолько холодное могло высекать под кожей такие искры? Я до сих пор чувствовала его запах — смесь озона перед грозой, старых книг и чего-то неуловимо-хищного, от чего низ живота стягивало приятным, тяжелым узлом. Вся эта магия абсолютного собственничества, которую он обрушил на меня на парковке, всё ещё пульсировала в крови, делая окружающий мир слегка размытым и неважным.       Но реальность, в лице мисс Стэнли, умела возвращать с небес на землю жестко и без парашюта.       Я едва успела опустить учебники на парту, как она материализовалась рядом — буквально из воздуха. С такой нечеловеческой скоростью, что даже семейство Калленов, пожалуй, нервно закурило бы в сторонке, выражая свое уважение. Похоже, свежий запах скандала способен придать обычному человеку способности, нарушающие все известные законы термодинамики.       — О. Мой. Бог. — выдохнула она, с размаху хлопнув ладонью по столу так, что мой несчастный карандаш подпрыгнул, исполнил сальто и трусливо укатился к соседнему ряду.       Глаза Джессики горели фанатичным, пугающим энтузиазмом. Зрачки расширились до состояния черных дыр, готовых поглотить любую информацию, дыхание участилось. Если бы в Форксе существовал таблоид, она бы уже надиктовывала передовицу в диктофон.       — Ты и Джаспер Хейл?! — зашипела она, нависая надо мной. — Когда это случилось?! Как это случилось?! Почему, во имя всего святого, никто не знает?! Я думала, он с Элис! Или уже нет?! И разве ты не… ну, то есть… мы же все думали, что у вас с Эдвардом… эти ваши томные гляделки на биологии! А теперь… Джаспер?! Тот парень, который выглядит так, будто планирует убить нас всех, но просто слишком устал для этого?!       Я не выдержала и тихо, искренне рассмеялась. Энергия Джессики была сродни торнадо — она сносила всё на своём пути, не разбирая ни логики, ни границ личного пространства. Вспомнив спокойный, тягучий, как патока, голос Джаспера и его золотые глаза, обещающие мне локальный конец света, я почувствовала еще больший контраст между его древней, уверенной силой и этой суетливой школьной драмой.       — Джессика, — мягко прервала я её поток сознания, подняв ладонь, словно останавливая несущийся на меня грузовик. — Дыши. Кислород важен для работы мозга. Тебе он сейчас пригодится.       Она послушно сделала судорожный вдох — и даже выдохнула — но я видела, как её буквально вибрирует от желания вывалить на меня ещё сотню вопросов. На мгновение мне даже стало её жаль. Если бы у Форкса был собственный Омут Памяти, я бы непременно сохранила это выражение лица: взрывоопасная смесь священного восторга, шока и жадного предвкушения.       — Всё сложно, и одновременно предельно просто, — произнесла я с философским спокойствием дзен-буддиста, неспешно доставая учебник и тетрадь. — Мы с Джаспером просто поняли, что нам… крайне увлекательно вместе. И, заметь, никто при этом не пострадал. Пока что.       Джесс уставилась на меня с таким выражением, которое обычно появляется у гуманитария, внезапно осознавшего, что формула синуса двойного угла имеет какой-то скрытый, глубоко романтический подтекст.       — Но… как же Элис? — выпалила она, придвигаясь так близко, что её духи с приторными нотами синтетической ванили едва не перебили воспоминание об озоновом запахе Джаспера. — И Эдвард? И что теперь подумают остальные?! Белла, это же социальное самоубийство и триумф одновременно! И…       Я медленно подняла взгляд, включив свой л учший саркастичный прищур.       — И это ровно всё, что тебе нужно знать на данный момент, мой юный падаван, — произнесла я тоном профессора Снейпа, намекающего, что следующий вопрос приведет к немедленному вычету очков у Гриффиндора. — Подробности оставим для моих мемуаров.       Но Стэнли, разумеется, не сдавалась. Её внутренний репортер требовал Пулитцеровскую премию.       — Но, Белла, ты не понимаешь масштабов катастрофы! Это же… ядерная бомба! Он — Каллен! Вернее, Хейл, но это одно и то же! А ты… ты… — она сделала в воздухе неопределенный, выразительный жест руками, словно пыталась охватить всю мою невзрачность на фоне их божественности. — Вы — это какая-то новая, извращенная версия Росса Геллера и Рэйчел Грин!       — В таком случае, искренне надеюсь, что наш сценарий обойдется без перерыва в отношениях на десять сезонов, — не удержалась я, иронично усмехнувшись. — Боюсь, Джаспер не сторонник долгих ожиданий. У него, знаешь ли, хватка терьера. Смертоносного, блондинистого терьера.       Её рот открылся, чтобы задать ещё один вопрос — наверняка не менее бестактный по своему масштабу, — но в этот момент дверь класса с грохотом распахнулась. В аудиторию вплыл мистер Варнер, вечный энтузиаст геометрии, чьи глаза излучали тоску по несбывшимся математическим открытиям. Он, как всегда, прижимал к груди обжигающую кружку с кофе и пухлую пачку бумаг, словно этот картонный щит мог защитить его от разрушительного хаоса пубертатного периода.       — Доброе утро, класс, — монотонно протянул он, совершенно не подозревая, что прямо сейчас на задней парте назревает эмоциональный кризис третьего уровня опасности. — Надеюсь, все вы морально готовы к увлекательной работе с тригонометрическими функциями.       «Функции» — поистине прекрасное слово. Особенно когда ты сидишь рядом с человеком, чей мозг на твоих глазах верстает журналистское досье о твоей личной жизни, а твое собственное тело всё ещё помнит электрический разряд от прикосновения холодного носа Джаспера к твоей шее перед самым звонком.       Джессика нехотя, со скрипом поползла к своему месту, но я затылком чувствовала, как её взгляд буквально выжигает мне волосы весь урок. Она изо всех сил делала вид, что невероятно занята конспектом, но, судя по частоте морганий и характерным сбивкам дыхания (тут даже не нужен был эмпатический дар Джаспера, чтобы прочитать её эмоции), её мозг работал в режиме типографского станка, выплевывая заголовки один скандальнее другого:       «Скандал века в средней школе Форкса: Белла Свон разбила легендарную родственную пару?!»       «Элис Каллен в слезах: её брат-телохранитель выбирает саркастичную новенькую!»       «Собственный взгляд Джессики Стэнли: эксклюзивное расследование о подростковых страстях, или Как приручить вампира» (ладно, про вампиров она не знает, но суть та же).       Я мысленно закатила глаза, прикрылась учебником и сделала крайне одухотворенное лицо, делая вид, что полностью поглощена вычислением тангенса. На самом же деле я педантично подсчитывала, сколько минут у меня осталось до начала обеда, прежде чем эта радиоактивная сплетня достигнет кафетерия. По моим самым оптимистичным оценкам — не больше двадцати пяти. Если Джессика в перерыве перехватит Анжелу и подключит к рассылке Лорен, это число смело можно делить на три.       Что ж, майор Хейл, надеюсь, ты готов к тому, что на обеде нас будут рассматривать под микроскопом. Потому что я планирую держаться за тебя так, чтобы у местной прессы отвисла челюсть.       Физкультура, как выяснилось, стала не просто очередным пунктом в расписании, а настоящим филиалом испанской инквизиции. Урок включал в себя сразу два типа изощренной пытки: физическую — от пушечных, но абсолютно неконтролируемых теннисных подач Майка, и моральную — от его выражения лица. Его физиономию сейчас можно было бы смело печатать в толковом словаре рядом со словом «оскорбленная невинность» или использовать как логотип для фонда защиты брошенных щенков.       С самой первой минуты, как только мои кроссовки коснулись скрипучего покрытия корта, я поняла: атмосфера будет накалена до предела. Майк вышел на площадку с суровым видом паладина, идущего на смертный бой с драконом-предателем — то есть со мной. Его ракетка угрожающе поблескивала на солнце, заменяя Экскалибур, а взгляд нервно метался между моей персоной и трибуной. Там, сбившись в плотную стайку стервятников, уже дежурили Джессика, Анжела и Тайлер, явно сканируя нас на предмет новых подробностей для школьной мыльной оперы.       — Значит, Хейл, да? — процедил Майк сквозь зубы.       Он подбросил неоново-желтый мячик и ударил по нему с такой яростью, будто это была голова Джаспера. Мяч просвистел над сеткой, которая жалобно задрожала, словно умоляя вычеркнуть ее из этого любовного треугольника.       Я едва успела среагировать, но тело сработало на автомате. Отбила — чисто, уверенно и с каким-то даже ленивым изяществом. Мои рефлексы, выработанные благодаря занятиям сенсея, теперь работали на повышение социальной самооценки в школе.       — Ну, если верить утреннему экстренному выпуску новостей от радиостанции «Джессика Стэнли FM», то да, Майк. Хейл, — спокойно парировала я, не утруждая себя попытками сгладить углы. Оправдываться за свой выбор парня перед парнем, с которым я даже не жала руки, в мои планы на понедельник не входило.       Ньютон сжал челюсти так сильно, что я почти услышала скрип зубной эмали. Его голубые глаза потемнели от юношеского праведного гнева. Между нами повисло напряжение — густое, неловкое, искрящееся неразделенной симпатией с его стороны и моим растущим желанием провалиться сквозь землю.       — И давно это у вас? — Он снова замахнулся. Тон был таким, будто он спрашивал не о начале моих отношений, а выпытывал, как давно я планировала государственный переворот с целью уничтожения его личного эго.       Я глубоко вдохнула запах разогретой резины и пыли, прищурилась от слепящего солнца и поймала его взгляд, остановив эту бессмысленную теннисную дуэль.       — Майк, — произнесла я предельно ровно, включив тон психотерапевта, работающего с буйными пациентами. — Давай проясним базис нашей реальности. Мы с тобой друзья. Отличные приятели по обмену саркастичными комментариями на уроках. Но моя личная жизнь — это суверенная территория, куда визы не выдаются.       Он громко выдохнул, покраснев до самых кончиков ушей, и явно приготовился выдать какую-то пафосную тираду. Но в этот момент законы физики решили вмешаться в драму. Мяч, который я отбила секундой ранее, наконец-то долетел до его половины корта. Майк попытался отбить его с красивой, почти театральной грацией страдающего героя… и эффектно промахнулся, запутавшись в собственных кроссовках. Он чудом не рухнул носом в покрытие, взмахнув руками, как мельница на ветру.       Сбитый с толку, растерянный и красный как рак, он застыл посреди корта. Сейчас он выглядел не как рыцарь, а как человек, которому только что сообщили, что его любимый золотистый ретривер сбежал в закат с местным почтальоном.       — Просто… — он запнулся, вскинув на меня взгляд, в котором плескался целый коктейль из обиды, уязвленной гордости и катастрофической неловкости. — Я думал, может… мы с тобой… ну…       Он замялся, беспомощно поведя плечами, словно ожидая, что я сама допишу сценарий его несбывшихся надежд.       — Нет, Майк, — я опустила ракетку, опираясь на нее двумя руками. Я позволила словам прозвучать мягко, но с неотвратимой ясностью похоронного колокола. — Ты отличный парень. Правда. Но мой интерес к тебе строго ограничен рамками платонической дружбы и списывания конспектов.       Он резко отвел глаза, уставившись на свои шнурки, словно там были записаны ответы на все загадки вселенной.       — Ну конечно, — буркнул он себе под нос, с силой пиная ни в чем не повинный теннисный мячик. — Только друзья. Классика жанра. Пойду запишусь в клуб брошенных во френдзону.       Когда-то, в прошлой жизни, мне наивно казалось, что подобные сцены с выяснением отношений — это просто неотъемлемая часть великого и ужасного процесса взросления. Обязательная программа, так сказать, наравне с прыщами и бунтом против родителей. Но теперь до меня дошло: это всего лишь побочный эффект неискоренимой человеческой потребности верить в то, что мир вращается вокруг их гормональных всплесков. Люди почему-то свято уверены, что если ты кому-то нравишься, то просто обязан (а) выдать ответные чувства по первому требованию, как банкомат — наличку. А если не выдаешь — ну всё, ты бессердечный монстр, а они — трагические жертвы жестокой судьбы.       Когда я была Гарретт Поттер, меня в принципе мало волновала романтическая демография Хогвартса. Ну, разве что Фред… но там всё было настолько сложно, что проще было попытаться объяснить законы квантовой физики троллю. Весь этот пресловутый подростковый бум с его записочками, вздохами и тайными поцелуями за гобеленами просвистел мимо меня на скорости «Нимбуса-2000». Я с абсолютно каменным лицом и полнейшим равнодушием слушала ежевечернее щебетание Лаванды и Парвати перед сном. Их проблемы из серии «он посмотрел на меня на зельеварении» казались мне увлекательными ровно настолько же, насколько увлекательно наблюдать за высыханием краски на стене. У меня в жизни была только одна настоящая, искренняя любовь — Квиддич. И одна весьма тривиальная, но занимающая всё свободное время задача — выжить и прикончить Волдеморта. Согласитесь, на фоне Темного Лорда драмы из-за неразделенной симпатии как-то теряют свой масштаб.       И вот сейчас, отбивая мяч, я поймала себя на том, что мысленно сравниваю надувшегося Майка с Лиамом.       Лиам. Ещё один выдающийся экземпляр в моей личной коллекции «Драматичные парни, которые напридумывали себе лишнего». Тот тоже появился в моей жизни внезапно — как стихийное бедствие, сотканное из импульсивных, абсолютно лишенных логики решений. Приперся из своего Сиэтла, естественно, без малейшего предупреждения, прямо к воротам школы. И, по закону подлости, выбрал для этого именно тот день, когда мое настроение и так болталось где-то на уровне Марианской впадины.       Его пламенная речь, переполненная смертельными обидами и громкими обвинениями, звучала как невероятно плохая репетиция дешёвой мыльной оперы. Я прекрасно помню, как он стоял посреди парковки, отчаянно размахивая руками, словно пытался посадить невидимый Боинг, и орал так, чтобы привлечь внимание каждого зеваки в радиусе мили. Видимо, парень искренне полагал, что пара десятков дружеских текстовых сообщений с шутками автоматически и бесповоротно превращают меня в его невесту по переписке, обязанную хранить ему верность до гробовой доски.       У меня не было ни сил, ни малейшего желания метать бисер и оправдываться за то, чего я никогда не обещала. Когда твой жизненный опыт включает в себя уклонение от убивающих проклятий, истерики мальчика из Сиэтла как-то не пробивают на слезу. В итоге, выдохшись и поняв, что его монолог не встречает благодарной аудитории, он просто плюхнулся в машину и с визгом шин умчался в закат. А я осталась стоять на парковке под прицелом десятков любопытных взглядов.       Теперь, глядя на обиженно сопящего Майка, я ощущала примерно то же самое. Разве что с легкой примесью печали — но абсолютно без сожалений. Потому что горькая правда, высказанная в лоб, всегда лучше сладкой, тягучей иллюзии. Даже если эта правда с хрустом ломает чьи-то нежно взраще нные ожидания.       К концу урока Майк окончательно сдался и больше не пытался заводить задушевные разговоры. Он просто сосредоточенно и агрессивно отбивал подачи, старательно избегая моего взгляда, будто я превратилась в Медузу Горгону. Я молча принимала игру, наслаждаясь этой относительной тишиной. Вокруг нас продолжала кипеть жизнь: на соседней площадке кто-то громко и заливисто ржал, кто-то отчаянно спорил с физруком из-за аута, кто-то бессовестно флиртовал у сетки — обычный, до зубовного скрежета банальный день в американской старшей школе.       Но лично для меня это был день важных открытий. День, когда я окончательно уяснила для себя одну простую вещь: мое сумасшедшее прошлое больше не должно и не будет диктовать мне, как строить свое настоящее. Никаких больше компромиссов из жалости.       Резкий свисток физрука наконец-то разорвал воздух, оповещая об окончании этой спортивно-психологической пытки. Я с облегчением бросила ракетку в сумку, закинула ее на плечо и с удовольствием выпрямилась, разминая затекшую спину.       Ну что ж. Половина этого дурдома уже пройдена. Осталось пережить вторую.       Столовая Форкса гудела, как потревоженный улей, только вместо пчёл здесь роились подростки, вооружённые пластиковыми подносами, свежими сплетнями и бесконечными вариациями гормонального удивления. Где-то звякала ложка о дешевый фаянс, кто-то на ультразвуке обсуждал проваленное домашнее задание, кто-то страдал из-за чужого нового статуса в социальных сетях. А я шла сквозь этот первобытный хаос, словно по тонкому весеннему льду, физически ощущая на себе десятки липких взглядов. Любопытных, настороженных, откровенно завистливых — целую палитру человеческих эмоций, которые мне до одури хотелось рассортировать и разложить по ячейкам, как карточки пациентов в пыльном архиве сумасшедшего дома: категория «любопытство с тяжелой формой осуждения», категория «тщеславие, криво замаскированное под дружескую заботу», и хит сезона — «зеленая зависть, смешанная с вялым восхищением».       Рядом плавно двигался Джаспер. Спокойный, как утро в Техасе перед разрушительным торнадо. Его ладонь уверенно лежала у меня на пояснице, и от этого простого жеста по позвоночнику разбегались колючие искры. И дело было вовсе не в грубой силе, нет. Дело было в химии, в том парадоксальном контрасте между его ледяной кожей, которую я чувствовала даже сквозь ткань свитера, и тем обжигающим жаром, который эта холодная рука во мне будила. От его внутреннего мира, от этого странного, гипнотического равновесия исходили волны, которые работали лучше любого успокаивающего зелья, но при этом заставляли сердце биться где-то в районе горла. Он был, пожалуй, единственным существом в двух мирах, рядом с которым я чувствовала себя одновременно абсолютно защищенной и пугающе обнаженной — не в физическом смысле, к счастью для местной пуританской публики, а в эмоциональном. Словно он мог кончиками пальцев дотронуться до каждого моего подавленного страха, мягко нащупать границы моей вечной паранойи и утопить их в густом, как сироп, покое.       — Позволь мне поухаживать, — произнес он тихо, с той самой бархатной южной интонацией, от которой у нормальных девушек подкашиваются ноги, когда мы подошли к линии раздачи.       — Смотри не примени военную тактику для захвата последнего куска пиццы, майор, — хмыкнула я, сдерживая улыбку и наблюдая, как он с почти пугающей, снайперской точностью выбирает блюда. Ни на грамм лишнего, ни одной случайной детали на подносе.       Он знал всё. Даже раздражающие мелочи. Например, то, что я скорее съем собственный кроссовок, чем прикоснусь к загадочному мясу в школьной столовой, или что для поддержания жизнедеятельности мне жизненно необходимы два пакета сахара в чай, а не один. Это знание не имело ничего общего с банальной мальчишеской внимательностью — оно было чем-то куда более глубоким, интимным. Джаспер изучал людей, как генералы изучают карты боевых полей: каждое мимолетное движение, смену ритма дыхания, скрытую интонацию. Но в отличие от войны, со мной он действовал не ради контроля. Он искал гармонию, и, черт возьми, то, как наши поля сплетались воедино, вызывало у меня легкую форму зависимости.       — Они не кусаются, — шепнул он, наклонившись так близко, что его ледяное дыхание коснулось моей щеки, когда мой взгляд невольно скользнул к столу Калленов. — По крайней мере, не за ланчем, — добавил он с той ленивой, порочной усмешкой, от которой у меня моментально пересохло в горле, а все саркастичные мысли разом покинули чат.       — Очень смешно. Обхохочешься, — пробормотала я, судорожно сглатывая и пытаясь вернуть лицу невозмутимое выражение. — Напомни мне как-нибудь на досуге рассказать тебе про гиппогрифов и правила хорошего тона при знакомстве с хищниками. Спойлер: если не поклониться, можно остаться без лица.       — Только если лекция будет с наглядной демонстрацией, — ответил он, и в его глазах блеснула откровенная, дразнящая игра, обещающая мне массу проблем в будущем.       Мы направились к их столику, и с каждым шагом я всё сильнее ощущала, как воздух вокруг уплотняется — будто добровольно идешь прямо в эпицентр магнитной бури. Каллены были ходячим собранием невозможных парадоксов: идеальные, как статуи эпохи Возрождения, неподвижные, пугающе сдержанные — и при этом настолько живые в своей смертоносности, что на их фоне обычные старшеклассники казались плохо нарисованными акварельными пятнами на промокашке.       Эмметт первым поднял голову. Улыбка, широкая, белозубая и потенциально опасная для слабонервных, прорезала его лицо, как вспышка молнии.       — Смотрите-ка, кто решил присоединиться к темной стороне! — радостно протянул он, отодвигая стул. — Надеюсь, у тебя нет аллергии на вампиров, Белла? Печеньки мы не выдаем.       — Если бы была, я бы уже покрылась сыпью и умерла от анафилактического шока еще на прошлой неделе, — парировала я с абсолютно постным лицом, с грохотом опуская поднос на стол. — Поверь, Эмметт, после того, как я пережила дегустацию здешних рыбных палочек, мне уже сам дьявол не страшен.       Эмметт расхохотался — громко, раскатисто, с таким искренним восторгом, словно я только что выиграла главный приз в лотерее его личных симпатий.       — А она мне нравится! Джас, где ты прятал это ядовитое чудо всё это время?       — Она всегда была на виду, — спокойно и как-то очень гордо ответил Джаспер, садясь рядом и придвигаясь ко мне непозволительно, восхитительно близко. — Просто не все умеют замечать неограненные алмазы.       Я фыркнула на слова про алмазы, но тут же забыла все язвительные комментарии, потому что под столом его длинные, прохладные пальцы нашли мою руку. Он переплел наши пальцы — едва-едва, без нажима, но этого легкого, интимного контакта хватило, чтобы по коже снова ударил высоковольтный разряд, оседая тягучим теплом внизу живота. Я краем глаза заметила, как напрягся Эдвард на другой стороне стола. Я почти физически ощущала, как он слегка морщится, пытаясь своими телепатическими щупальцами пробиться сквозь мою ментальную броню, чтобы подслушать, о чем я сейчас думаю.       И, как всегда, обломался. Наткнулся на глухую, железобетонную стену.       Сколько же лет кровавого пота ушло на то, чтобы научиться этому искусству — абсолютной, звенящей тишине внутри собственного разума. Иногда мне искренне казалось, что где-то в ином измерении Северус Снейп прямо сейчас смотрит на эту сцену, кривит губы в своей фирменной сардонической усмешке и довольно тянет: «Ну что ж, мисс Поттер… Вынужден признать, я не зря столько лет бился головой о вашу непробиваемую упрямую черепную коробку».       — Итак, Белла, — вмешалась Элис, бесцеремонно вторгаясь в наше личное пространство, словно гиперактивный солнечный луч, решивший пробить бетонную плиту. — Расскажи мне, как это случилось! Я даже не видела этого в своих видениях! Представляешь, какой колоссальный удар по моей репутации штатного Нострадамуса?       Ее золотистые глаза горели таким фанатичным любопытством, что я на секунду испугалась, как бы она не достала блокнот и диктофон для подробной стенограммы.       — Элис, — голос Джаспера прозвучал мягко, но в этой бархатной южной интонации скрывалась непререкаемая сталь. Его пальцы, до этого лениво поглаживающие мое запястье, скользнули ниже, переплетаясь с моими. От этого обманчиво невинного жеста по венам снова побежал горячий, покалывающий ток, напрочь сносящий любые связные мысли. Его холодная кожа контрастировала с моим пульсом, создавая убийственную химию, от которой перехватывало дыхание. — Давай не будем устраивать допрос с пристрастием. Оставь свои методы для кого-нибудь другого.       — Но я хочу знать! — обиженно надула она губы, умудряясь выглядеть при этом как надутый эльф. — Я живу ради таких историй! Как мне теперь радоваться чужой романтике, если всё самое интересное нагло проходит мимо моего дара? Я требую компенсации за моральный ущерб!       Я спрятала кривую усмешку за стаканом ледяной воды, чувствуя, как Джаспер большим пальцем медленно вычерчивает гипнотические круги на моей ладони. Эта скрытая от чужих глаз ласка сводила с ума.       — Может, это просто тонкий космический намек, что некоторые вещи должны оставаться тайной? — невинно похлопала я ресницами, отставляя стакан. — Или твой встроенный радар просто выдает ошибку 404, когда дело касается моей личной жизни. Попробуй перезагрузить систему, Элис.       — Скучно, — протянул Эмметт, наваливаясь грудью на стол так, что пластик жалобно скрипнул. — Тайны — это для скучных людей и агентов спецслужб. Я, например, голосую за публичное признание! Вон там, на соседнем столе, есть кетчуп и горчица. Можно написать признание в вечной любви прямо на подносе. Это будет хит сезона.       — Эмметт, если ты попытаешься написать мне признание кетчупом, я клянусь всеми богами, я заставлю тебя сожрать этот поднос. И даже не предложу запить, — парировала я, скептически прищурившись.       — Эмметт, — простонала Розали, не поднимая взгляда от глянцевого разворота журнала о машинах, — иногда я всерьез думаю, что ты переродившийся цирковой клоун с острым дефицитом внимания.       — Клоун — это комплимент, детка. Люди любят клоунов, — самодовольно ухмыльнулся он, поигрывая мускулами. — А я, между прочим, просто искренне рад за новоиспеченную сестренку.       — Сестренку? — я поперхнулась воздухом, выгнув бровь. — Ты говоришь так, будто мы уже подали заявление на усыновление или, как минимум, расписались в Лас-Вегасе под пьяные песни двойника Элвиса.       — Детали, мелочи жизни, — беспечно отмахнулся Эмметт своей огромной ручищей. — Ты встречаешься с нашим братом, значит, ты практически Каллен. Смирись с этой кармой. Хотя, честно говоря, я вообще-то ставил деньги на Эдварда.       — Прости, что? — я чуть не подавилась собственным языком, переводя ошарашенный взгляд с хохочущего Эмметта на застывшего Эдварда. — Вы делаете ставки на мою личную жизнь? Где можно посмотреть коэффициенты?       Эмметт расплылся в широкой, абсолютно невинной улыбке, подозрительно напоминая кота, который не просто проглотил канарейку, а еще и закусил ее хозяйскими тапочками.       — Ну а что? Единственный человек, чьи мысли этот умник не может прочитать. Загадочная, непредсказуемая, с железобетонным иммунитетом к телепатии… Я думал, это классическая судьба.       — Если это судьба, то у нее явно проблемы с чувством юмора, — проворчала я.       — Судьба просто любит сюрпризы, — спокойно, с легкой хрипотцой заметил Джаспер.       В ту же секунду по столу прошла невидимая, бархатная волна абсолютного умиротворения. Это был его дар — густой, обволакивающий покой, который словно смыл все колючие углы в разговоре. Даже Розали заметно расслабила напряженные плечи. Но для меня это спокойствие работало иначе: оно не усыпляло, оно обостряло каждое чувство, стягивая всё мое внимание к парню, сидящему рядом. Я повернула голову, встречаясь с его потемневшим, тягучим взглядом. Нас словно замкнуло в вакууме, где существовали только мы вдвоем.       — И я, надо полагать, один из этих сюрпризов? — тихо поддела я, чувствуя, как от его хищной, но нежной улыбки пересыхает в горле. — Троянский конь с сарказмом?       — Самый лучший, — просто ответил он, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось моей щеки.       И в этом коротком слове было всё: обезоруживающая искренность, гравитационная уверенность и то обжигающее, парадоксальное тепло, от которого, казалось, плавились и стекали лужицами даже мои самые надежные ментальные щиты.       — Кстати, — снова подала голос не угомонившаяся Элис, решительно пододвигая ко мне свой десерт, — ты просто обязана попробовать этот чизкейк. Он потрясающий.       — Ты же даже не можешь знать, какой он на вкус, — возмутился Эдвард, отчаянно цепляясь за возможность сменить тему.       — Зато я знаю, что такое искусство не должно пропадать зря, — парировала она, вздернув подбородок. — И потом, я чувствую, что Белле сейчас жизненно необходимо немного сладкого, чтобы компенсировать горечь ее ядовитого сарказма.       — Это ты сейчас как великий провидец чувствуешь или как обычная надоедливая девушка? — фыркнула я, с подозрением ковыряя чизкейк пластиковой вилкой.       — Как твоя любопытная, но очень заботливая подруга-провидец, — невозмутимо, с лучезарной улыбкой ответила она. — Ешь, Белла. Тебе понадобятся силы, когда Эмметт все-таки доберется до кетчупа.

***

      Телефон зазвонил ровно в ту секунду, когда я была готова официально подписать акт о безоговорочной капитуляции перед тригонометрией.       Треугольники на страницах учебника упорно отказывались сотрудничать, а синусы с косинусами, казалось, вступили в глобальный масонский заговор против остатков моего здравого смысла. Я уже всерьез обдумывала перспективу бросить школу и уйти жить в лес, питаясь мхом, когда экран мобильного вспыхнул знакомым именем. Я облегченно выдохнула. Спасение от математической инквизиции пришло в лице Джейкоба Блэка.       — Привет, Джейк, — сказала я, принимая вызов и с наслаждением откидываясь на скрипучую спинку стула. — Ты дозвонился на горячую линию помощи жертвам алгебры. Ваш звонок очень важен для нас.       — Беллз! — радостно пророкотал его голос на том конце провода.       Даже сквозь мерзкий статический треск телефонной линии я физически ощутила это знакомое, почти осязаемое искреннее тепло. Оно накрыло меня, как тяжелое пуховое одеяло в ледяную ночь. У Джейкоба была удивительная способность заполнять собой пространство, даже находясь за десятки миль. От одного звука его голоса по телу разливалась уютная, густая волна, заставляющая плечи расслабиться.       — Я так и знал, что застану тебя дома, — самодовольно заявил он.       — Поразительные дедуктивные способности, Ватсон, — усмехнулась я, с отвращением отодвигая от себя исписанный формулами лист. — Особенно учитывая, что моя социальная жизнь настолько мертва, что ее пора обвести мелом. У меня буквально нет жизни вне периметра этих учебников.       — Ну, это мы сейчас быстро исправим, — уверенно отозвался он, и я почти увидела, как он ухмыляется, обнажая белые зубы. — Вытаскивать тебя из склепа — моя прямая обязанность. Сегодня вечером у нас собрание племени. Старейшины будут рассказывать легенды у костра, жарить сосиски, ну, и всё в таком духе. Придешь?       — Конечно, — сказала я после короткой паузы, машинально крутя в пальцах огрызок желтого карандаша. — Во сколько начало этого культурного мероприятия?       — В семь, — его голос мгновенно снизился на полтона, став мягче, интимнее, с легкой заговорщицкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал приятный, щекочущий холодок. Химия между нами всегда была такой: не обжигающей, как высоковольтный провод, а тягучей и естественной, как гравитация. — Я могу заехать за тобой — домчим с ветерком.       — Нет уж, спасибо, я предпочту добраться живой и с целыми конечностями, — фыркнула я, не сдержав улыбки. — Я приеду сама на своем неубиваемом грузовике. Только нужно сначала получить официальную визу на выезд у шефа Свона.       — О, на этот счет вообще не волнуйся! — густо хохотнул Джейкоб. — Чарли всегда рад, когда ты проводишь время в резервации с нормальными людьми. Думаю, он будет даже слишком рад сплавить тебя нам на вечер.       — Еще бы, — пробормотала я, выразительно закатывая глаза потолку. — Любая локация, находящаяся на максимальном удалении от Калленов — это идеальный досуг в его понимании. Если бы Билли организовал кружок кройки и шитья, Чарли бы лично купил мне спицы, лишь бы я сидела там.       — Что ты сказала? Связь барахлит.       — Ничего важного, — поспешно ответила я. — Говорю, просто рада, что появился легальный повод выбраться из дома и не решать эти чертовы косинусы.       Мы поговорили еще немного. Болтовня текла легко и лениво. О погоде, о том, что в Ла-Пуше последние дни стояла совершенно аномальная для февраля прозрачная ясность. А потом Джейкоб с упоением начал рассказывать, как вчера чинил карбюратор на чьем-то старом мотоцикле и случайно устроил мини-взрыв, спалив себе бровь.       — Всего одну! Слышишь, Беллз, всего одну! — возмущенно оправдывался он сквозь мой неудержимый смех. — Вторая в идеальном состоянии!       — О, Джейк, скажи мне, что ты теперь похож на авангардного злодея из комиксов, — задыхаясь от смеха, выдавила я. — Пожалуйста, не сбривай вторую до вечера, я обязана это увидеть. Я даже фотоаппарат возьму.       Я поймала себя на том, что смеюсь так, как давно не смеялась — легко, всем животом, абсолютно искренне. Без внутреннего напряжения, без постоянного сканирования пространства, без тяжелой тени чужих тайн и вечной опасности.       С Джейком всё всегда было предельно просто. Он не требовал расшифровки. Он был землей — плотной, горячей, надежной и безыскусной. После долгих месяцев, проведенных среди существ, чья нечеловеческая красота резала глаза, а идеальное спокойствие было лишь мастерской иллюзией, скрывающей хищную натуру, рядом с квилетом я чувствовала нечто невероятно редкое. Я чувствовала покой. Обычный, уютный, человеческий покой, в котором можно было просто дышать полным объемом легких и смеяться над сгоревшими бровями.       Когда звонок наконец оборвался, я отложила телефон на стол и еще несколько секунд просто сидела в тишине комнаты, глядя на потухший экран с дурацкой, блуждающей улыбкой на губах. Треугольники в учебнике всё еще ждали меня, но теперь они казались совершенно незначительной проблемой.       Спустившись вниз по предательски скрипучей лестнице, я застала шефа Свона в его естественной среде обитания. Чарли восседал за кухонным столом, напоминая монументальную статую покровителю диванного спорта. Перед ним дымилась огромная кружка черного, как нефть, кофе, а в руках покоилась спортивная газета. Судя по живописным пятнам от горчицы, крошкам и подозрительному следу, напоминающему отпечаток кофейного донышка, эта газета уже успела стать своеобразной археологической летописью его завтраков за последнюю неделю.       Телевизор на фоне монотонно бубнил что-то о бейсболе — комментатор захлебывался энтузиазмом, который в нашем доме никто не разделял, но этот звук был для Чарли чем-то вроде белого шума. А вот что действительно сбивало с толку, так это лившийся из кухонного окна золотистый закатный свет. Настоящее солнце. В Форксе. Я даже на секунду задумалась, не начался ли апокалипсис, потому что такое оптическое явление в нашем вечно сопливом городке было сродни чуду, глюку в Матрице или массовой галлюцинации.       — Эй, пап, — я остановилась в дверях, скрестив руки на груди и стараясь звучать максимально непринуждённо, словно мысль о поездке в резервацию посетила меня только что, между чисткой зубов и спуском по лестнице.       — Что-то случилось, дочь? — не отрывая взгляда от колонки со счетом вчерашнего матча, промычал он. В его словах скользнула привычная отцовско-полицейская настороженность: не нужно ли кого-то арестовать или вызывать скорую.       — Нет, расслабься, никто не умер, дом не горит, а я ничего не сломала, — я уселась на стул напротив, отодвигая от себя пустую тарелку. — Просто Джейкоб позвонил. Пригласил меня сегодня в Ла-Пуш. У них там намечается какое-то эпичное собрание племени у костра, будут жарить сосиски и травить старые легенды.       Я мысленно приготовилась к стандартному протоколу безопасности Чарли Свона. Ожидала дежурного «будь осторожна, не подходи близко к огню», «во сколько вернёшься, золушка?» или хотя бы сурового взгляда из-под бровей. Но вместо этого лицо Чарли внезапно просветлело, словно я только что торжественно объявила, что собираюсь принять обет безбрачия и уйти в монастырь, находящийся на другом континенте от семейства Калленов.       — Отлично! — воскликнул он с таким жаром, что даже отложил свою драгоценную, заляпанную горчицей газету. — Билли сегодня утром по телефону упоминал, что у них там что-то готовится. Знаешь, это просто отличная идея — посидеть, послушать эти истории. Проветриться. Они ведь… ну, знаешь, настоящие. Живые. Мне в детстве очень нравилось такое слушать.       Я скептически приподняла бровь, чувствуя, как мой внутренний сарказм просыпается и требует микрофона:       — «Настоящие»? Серьезно, пап? Главный скептик Форкса и начальник полиции верит в сказки про гигантских волков и духов предков? Что дальше? Начнешь оставлять печенье для лепреконов на крыльце?       Он ничуть не обиделся, лишь добродушно пожал плечами:       — Может, и не буквально, Беллз. Но в каждой легенде всегда есть изрядная доля правды. — Он вдруг улыбнулся, и его взгляд стал каким-то непривычно глубоким и задумчивым. — Иногда люди просто не знают, как иначе объяснить то, что видят своими глазами. Проще придумать миф, чем признать, что мир устроен сложнее, чем мы привыкли думать.       Я замерла, во все глаза глядя на отца и пытаясь понять — это у него сейчас прорезалась гениальная полицейская интуиция, или он просто выдал случайную философскую мысль, вычитанную на обратной стороне коробки с хлопьями?       Он, разумеется, понятия не имел, кто такие Каллены на самом деле. Но иногда, когда Джаспер заходил за мной, взгляд Чарли задерживался на нем чуть дольше, чем положено. В эти моменты шеф Свон напоминал старого охотничьего пса, который почуял запах, не вписывающийся в его картину мира. Будто где-то на подкорке, на уровне базовых инстинктов, он чувствовал — рядом с его дочерью отирается нечто, что нагло выходит за рамки привычной биологии и здравого смысла. И именно поэтому перспектива отправить меня к «нормальным» индейцам вызывала у него такой восторг. Ох, пап, знал бы ты, что эти «нормальные» ребята страдают от избыточной волосатости.       — Спасибо, пап, — тихо сказала я. Мой внутренний циник немного заткнулся, потому что в груди внезапно расправился теплый, пушистый комок благодарности за его неуклюжую заботу. — Я вернусь не поздно. Постараюсь не быть принесенной в жертву духам.       — Хорошо, — кивнул он, его внимание уже снова сфокусировалось на бейсбольной статистике. Но прежде чем я успела выйти из кухни, он добавил: — И… Белла?       — Да?       — Передай старому хрычу Билли привет. И ради бога, будь осторожна на дороге. На трассе у поворота всё ещё лед, а твой грузовик управляется как груженый танкер.       Я невольно улыбнулась:       — Буду. Постараюсь не таранить деревья.       Поднимаясь обратно наверх, я на секунду замерла на лестнице, поймав своё отражение в старом, чуть помутневшем зеркале. На меня смотрела самая обычная, ничем не примечательная девчонка. Волосы, наспех стянутые в небрежный, растрепанный хвост, бледная кожа, уставшие изумрудные глаза с карими крапинками, которые сейчас казались темнее обычного, безразмерный растянутый свитер, помнящий еще времена гранжа. Типичная, до зубовного скрежета скучная Белла Свон.       Но где-то там, глубоко под этой мешковатой хлопковой оболочкой и образом неуклюжего подростка, жила совершенно другая я. Та, что по ночам шептала заклинания на давно мертвом языке. Та, что буквально держала на кончиках пальцев древнюю волшебную силу, способную перекроить саму реальность. Иронично, правда? Я могла силой мысли заставить предметы летать, знала секреты мироздания, но при этом всё еще отпрашивалась у папы погулять до десяти вечера.       Зайдя в комнату, я даже не удивилась. Честно говоря, я уже начала привыкать к тому, что у меня завелся личный, невероятно привлекательный полтергейст. Он приходил вот так — бесшумно, как ночная тень, без звонков, без вежливого стука в дверь, просто появлялся в моей спальне, как мысль, которую слишком долго стараешься не думать вслух.       Джаспер сидел в моем старом кресле-качалке, словно этот скрипучий кусок дерева изначально был спроектирован специально для отдыха уставших вампиров. Дневной свет, с трудом пробивающийся сквозь плотные занавески, ложился на его кожу бледным сиянием, превращая его в нечто нереальное — идеальный, но слегка пугающий портрет для выставки декадентов XIX века.       Он выглядел безупречно, что начинало меня по-настоящему бесить. Черная рубашка, небрежно расстегнутая на одну пуговицу, обнажала мраморную линию ключицы; золотистые волосы чуть растрепаны, будто от ветра. Хотя я-то прекрасно знала, что этот парень никогда не выглядел растрепанным случайно — даже если бы в него ударила молния, он бы просто отряхнул пепел с идеального воротничка. И только в его золотистых глазах плескалась едва заметная тень. Легкое недовольство, как осадок горечи на дне бокала со слишком сладким вином.       — Большинство парней входят через дверь, когда навещают своих девушек, — произнес он низким, вкрадчивым голосом. Звук обволакивал, словно тяжелый шелк, и заставлял волоски на моих руках вставать дыбом.       Я скрестила руки на груди, включив режим обороны:       — Большинство парней не рискуют вспыхнуть как гламурный диско-шар при попадании прямых солнечных лучей, — парировала я. — И уж точно не сканируют эмоции шерифа полиции в тот момент, когда он с кровожадным удовольствием представляет, как бы поглубже закопать очередного ухажера своей единственной дочери.       Уголок его губ дрогнул, и мрачная тень недовольства в глазах сменилась тихим, искрящимся весельем. Моя колкость сработала — я физически почувствовала, как волна его спокойствия и веселья прокатилась по комнате, окутывая меня невидимым теплым пледом.       — Должен признать, — медленно протянул он, — твой отец испытывает удивительно сильное, почти поэтичное желание почистить свой табельный револьвер каждый раз, когда речь заходит о твоей личной жизни.       — Ага, — усмехнулась я, делая шаг к нему. — Особенно о тех представителях личной жизни, которые имеют привычку лезть через окно второго этажа, игнорируя гравитацию и здравый смысл.       — Не могу спорить, — ответил Джаспер, и его глаза на мгновение потемнели, сфокусировавшись на моих губах. — Но ты ведь знаешь: я предпочитаю обходить человеческие правила. Они слишком… скучные.       Я остановилась прямо перед ним. Напряжение между нами стремительно сгущалось, становясь почти осязаемым. Воздух в комнате будто стал плотнее, наэлектризовался, вибрируя, как перед сильной грозой. Мое сердце предательски ускорило ритм, и я знала, что Джаспер прекрасно это слышит — его ноздри едва заметно расширились, улавливая мой запах.       — Тем более, — прошептала я, плавно опускаясь на его колени. Мое тепло столкнулось с его ледяной твердостью, создавая сумасшедший контраст, от которого по спине пробежали мурашки. — Хочешь рискнуть спуститься и поздороваться?       Его руки моментально, на одних рефлексах, легли мне на талию. Осторожно, почти трепетно, но с той скрытой, пугающей силой, которая ясно давала понять: если он не захочет меня отпускать — не спасет ни один экскаватор.       Он чуть склонился ко мне, обжигая холодом кожу, коснулся губами моего виска и тихо, с явной издевкой выдохнул:       — Может быть. Я все-таки майор армии Конфедерации. Меня учили манерам. Думаю, я смог бы произвести впечатление на шерифа Свона.       Я вскинула взгляд, нарочито широко распахнув глаза:       — О, безусловно. Особенно если ты начнешь жаловаться на качество сухпайков при Геттисберге или рассказывать, как тяжело было лечить насморк без антибиотиков в тысяча восемьсот шестьдесят третьем. Представляю, как Чарли будет впечатлен твоей исторической достоверностью. Прямо так и скажет: «Отличный парень, Белла, только пахнет нафталином и музеем».       Джаспер фыркнул, издав звук, поразительно похожий на настоящий человеческий смех, и приподнял бровь:       — Ты невыносима, мэм.       — Это комплимент?       — Зависит от контекста, — он усмехнулся, но взгляд его внезапно стал серьезным и цепким. — Так что там с резервацией?       Я почувствовала, как его ладони, все еще покоящиеся на моей талии, напряглись, превратившись в два стальных капкана. Одно лишь упоминание Ла-Пуш срабатывало в нем как тумблер, переключающий аристократа на хищника.       — Собрание племени, — спокойно объяснила я, непринужденно перебирая пальцами пуговицы на его рубашке. — Джейкоб пригласил меня. Будут жечь костер, жарить маршмэллоу и травить старые байки.       Он откинулся на спинку кресла, увлекая меня за собой, и оценивающе прищурился:       — Тот самый Джейкоб, который является прямым потомком стаи оборотней?       — Да, тот самый. Не переживай, блох у него пока нет, я проверяла, — не удержалась я. — И он сам еще ни в кого не превратился. Мы просто дружим.       — Дружим, — медленно повторил Джаспер, словно катая это слово на языке и находя его подозрительно горьким. — Звучит… возмутительно невинно.       Я легонько щелкнула его по ледяному носу:       — Даже не начинай свою вампирскую паранойю.       — Я не начинаю, — вздохнул он, перехватывая мою руку и поднося ее к своим губам. Его дыхание было прохладным. — Просто… мне это категорически не нравится. Ты будешь там одна, на их территории, среди нестабильных подростков с геном волка…       — Которые, вообще-то, исторически защищают людей от таких, как ты, — мягко, но уверенно перебила я. — И потом, Джас, я не совсем беззащитная овечка. Тебе напомнить, что я могу устроить локальное землетрясение, если сильно разозлюсь?       Он взглянул на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнула гордость пополам с многовековой усталостью.       — Напоминать не нужно. Поверь, я слишком хорошо чувствую твою силу, она буквально искрит в воздухе вокруг тебя, — его пальцы скользнули по моей спине, вызывая новую волну дрожи. — Но наличие у тебя магии не отменяет того факта, что ты притягиваешь неприятности с гравитационной силой черной дыры. И это не мешает мне беспокоиться.       — Признайся, майор, ты просто ревнуешь к будущему пушистому псу, — я победно улыбнулась, заглядывая в его глаза.       Он не стал отшучиваться. Посмотрел прямо, слишком внимательно, слишком откровенно, позволяя мне увидеть всю глубину своей уязвимости, которую он так тщательно прятал за южным этикетом.       — Может быть. Немного, — его голос упал до едва слышного, хриплого шепота. — Блэк может открыто приходить к тебе домой. Может стучать в парадную дверь, пожимать руку твоему отцу, сидеть с тобой у костра под лучами солнца… А я должен прятаться в тенях и ждать спасительной темноты, чтобы просто иметь возможность посмотреть на тебя.