Часть 24

      Январский вечер медленно, почти с театральной неохотой опускался на Форкс, словно усталое дыхание зимы растекалось по улицам тонкой, колючей изморозью. Воздух за окном был прозрачным и звенящим, как хрупкий хрусталь — тем самым особенным, пробирающим до костей северным воздухом, в котором каждое облачко дыхания кажется материальным, а любой звук разносится на мили вокруг. Небо, окрашенное в густые сиренево-дымчатые тона с примесью стального серого, выглядело будто размытая акварель кисти художника-депрессивника — холодная, безупречно красивая и совершенно безжизненная. Из труб соседских домов поднимался ленивый густой дым, мгновенно растворяясь в оглушительной морозной тишине.       Внутри же моего дома царила совсем иная, одуряюще теплая и тихая жизнь. Старенькое радио на кухонном столе тихо мурлыкало «Every Breath You Take» — голос Стинга звучал слегка с хрипотцой, как будто он сам промерз где-то там, за моим заиндевелым окном, и теперь отчаянно просился внутрь погреться. В этой песне всегда было что-то мучительно красивое и одновременно жутковатое — эдакое романтизированное обещание постоянного присутствия и непрерывного наблюдения. Будто кто-то невидимый всегда стоит за твоим плечом.       Я хмыкнула, сдувая со лба непослушную прядь волос, и иронично, с легкой горечью улыбнулась. Какая уж там тонкая ирония Вселенной. Песня о сталкере играла как раз вовремя, учитывая, что у меня действительно имелся один персональный «наблюдатель». С повадками южного джентльмена, очаровательным акцентом и температурой тела, способной охладить бутылку шампанского за пару минут.       Я как раз доставала из духовки творожную запеканку — бабушкину, с идеальной, чуть потрескавшейся карамельной корочкой и густым, обволакивающим запахом ванили и беззаботного детства, когда в дверь постучали.       Тук. Тук. Тук.       Три коротких, безупречно размеренных удара. Ни громких, ни настойчивых. В них не было человеческой суеты или спешки — только абсолютная, пугающая уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Ритм, который я не спутала бы ни с чем на свете, даже если бы оглохла. Мой пульс тут же предательски подскочил, отбивая чечетку, и я могла поклясться, что гость по ту сторону двери уже это почувствовал и теперь довольно ухмыляется.       Я, конечно же, не удивилась. Сняв кухонные рукавицы и бросив их на столешницу, я подошла к двери и распахнула ее, мысленно готовя словесный щит, чтобы хоть как-то компенсировать тот факт, что мои колени при виде него всегда превращались в желе.       На пороге стоял Джаспер Хейл.       Он опирался плечом о дверной косяк с такой возмутительной, живописной небрежностью, будто это был вовсе не мой скромный дом на отшибе, а какой-то пыльный придорожный мотель в Техасе, в который он случайно заглянул перекурить между двумя вечностями. Ледяной январский ветер безжалостно растрепал его медовые волосы, и несколько густых прядей упали на бледный лоб — самую малость небрежно, но так вызывающе идеально, словно над этой прической час трудилась команда голливудских стилистов. На его идеальных губах играла полуулыбка — тонкая, чуть насмешливая, дразнящая и оттого до дрожи, до сведения скул привлекательная.       А его глаза… Теплые, расплавленные янтарные радужки с тем неуловимым, гипнотическим блеском, который появлялся в них только при мягком, приглушенном освещении. Сейчас они жадно ловили желтоватый свет из прихожей — и в этот момент казались не просто глазами бессмертного вампира, а чем-то до щемящей боли человеческим. Почти. Если, конечно, игнорировать тот факт, что смотрел он на меня так, будто я была самым изысканным десертом в его бесконечной жизни. Воздух между нами мгновенно наэлектризовался, стал густым и тяжелым; казалось, если я протяну руку, то от кончиков пальцев посыплются искры.       В его руках — точнее, в одной руке, небрежно перехваченный за стебли — покоился огромный, совершенно сумасшедший букет. Это были не розы и не ромашки, а какие-то невероятные, флуоресцентно-синие цветы с острыми лепестками, которые, держу пари, росли только на вершине Эвереста или в кратере действующего вулкана.       — Проходил мимо, — бархатным, тягучим голосом произнес он с выражением абсолютной, ангельской невинности на лице. В котором, разумеется, было ровно ноль процентов правды.       Я медленно скрестила руки на груди и скептически вскинула бровь, уперевшись плечом в противоположный дверной косяк, зеркаля его позу.       — Проходил мимо? — переспросила я, намеренно растягивая слова. — За три мили от города? В глухом лесу? В январе?       Я старалась звучать холодно и отстраненно, но уголки моих губ предательски дрогнули в едва заметной улыбке, которую он, разумеется, мгновенно уловил своим вампирским зрением. Его эмпатия, должно быть, сейчас просто купалась в моем сдерживаемом восторге.       — Прекрасная погода для вечерних прогулок, — парировал Джаспер совершенно серьезным тоном, хотя по его острым скулам пробежала тень откровенно веселой улыбки. Он чуть повел плечами, и синие бутоны в его руках качнулись. — Воздух свежий. Звезды красивые. И по пути совершенно случайно оказался магазин флористики для тех, кто любит экстрим.       — Конечно, — фыркнула я, обводя его красноречивым взглядом с ног до головы. На нем была лишь тонкая рубашка и легкая куртка — наряд, в котором нормальный человек получил бы обморожение еще на выходе из машины. — Погода просто шепчет. Особенно если отсутствие пульса и температура тела как у морозильной камеры позволяют игнорировать законы биологии. Скажи честно, ты ограбил оранжерею пришельцев? Где ты вообще взял эти инопланетные сорняки?       Он усмехнулся — тихо, коротко, почти музыкально. Этот звук ударил мне прямо под дых. Его смех всегда был каким-то особенным, парализующим волю — не просто обычным звуком, а глубокой вибрацией воздуха. Невесомый, обволакивающий, будто внезапное прикосновение прохладного шелка к обнаженной коже.       — Это гималайские синие маки, мэм, — мягко поправил он, и его южный акцент вдруг стал чуточку гуще. — Говорят, они цветут только для тех, кто умеет ждать. Так что… впустишь? Или мне стоит продолжить свою оздоровительную прогулку до канадской границы?       Он немного склонил голову набок, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. От этого взгляда по моему позвоночнику побежали стада мурашек, а дыхание на секунду сбилось. Черт бы побрал этого идеального солдата Конфедерации и его арсенал уловок.       Я выдержала паузу, наслаждаясь моментом, а затем медленно, с легким, преувеличенно театральным вздохом мученицы отступила в сторону, освобождая проход.       — Проходи, странник, — проворчала я, стараясь скрыть, как сильно бьется мое сердце. — Только учти, если эти твои гималайские мутанты оттают и попытаются откусить мне нос, я скормлю им тебя.       Он задержался на пороге кухни, словно невидимая стена отделяла его ледяной, бессмертный мир от моего — суетливого, человеческого. Джаспер замер, будто прислушиваясь к самой вибрации дома, примеряясь к его густому теплу, к запаху выпечки, к этой непритязательной, уютной атмосфере, которая должна была казаться ему чужеродной.       А затем иллюзия безупречно воспитанного джентльмена дала трещину. Он сделал то, что всегда заставляло мой пульс сбиваться с ритма: повел носом, неуловимо, грациозно и абсолютно по-звериному. Как крупный, смертоносный хищник, который только что взял след добычи. От этого плавного движения по моей спине пробежал горячий, совершенно неуместный холодок.       — Пахнет потрясающе, — произнес он, медленно, с наслаждением втягивая воздух. Его голос прозвучал на октаву ниже обычного — бархатный, глубокий баритон, от которого задрожали не только стекла в окнах, но и мои колени. Желтоватый свет кухонной лампы поймал его взгляд, и расплавленный янтарь в его глазах на мгновение вспыхнул ослепительно ярко. — Рецепт Рене?       Я громко фыркнула, доставая тяжелую форму из духовки.       — Пожалуйста, Джаспер. Если бы это готовила Рене, мы бы сейчас вызывали команду радиационной защиты, — я усмехнулась, ставя обжигающе горячую запеканку на деревянную доску, чтобы не прожечь старенькую столешницу. — Рене не умеет готовить. Она искренне считает, что варка макарон — это изощренная пытка, придуманная патриархатом. Так что нет, это бабушкин рецепт. По её скромному мнению, в твороге и сахаре заключена сама суть человеческой стойкости.       Он чуть склонил голову набок, и по его идеальным губам скользнула тень улыбки.       — Звучит философски.       — О, она и была философом. Кухонным философом с дипломом по выживанию в суровых реалиях зимы, — я взяла лопатку, чувствуя на себе его немигающий взгляд. — Она говорила, что от зимней хандры спасают только три вещи: колючее шерстяное одеяло, горы вкусной, категорически неполезной еды и внезапная возможность посмеяться над чужими проблемами. Или просто посмеяться.       — А ты, значит, решила начать с запеканки, — мягко констатировал Джаспер.       Он бесшумно, с пугающей плавностью скользнул к столу и опустился на стул. Но даже сейчас он не расслабился до конца: сел чуть боком, опираясь рукой о край стола, словно между ним, мной и дверью всегда, при любых обстоятельствах, должна была оставаться четко выверенная линия тактического отступления. Этот его инстинкт вечного солдата одновременно пугал и до одури притягивал.       — Именно, — кивнула я, отрезая щедрый, еще дымящийся кусок десерта. Густой, дурманящий запах ванили, сливочного масла и карамелизованного сахара заполнил кухню, причудливо смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и его собственным, будоражащим кровь запахом морозного леса. — Хочешь попробовать? Обещаю, это смертельно вкусно.       Он усмехнулся, и этот звук легкой вибрацией отдался у меня где-то под ребрами.       — Белла, я бы не отказался… — его глаза потемнели, скользнув по моей шее, прежде чем вернуться к лицу, — если бы результатом не было катастрофическое разочарование моей несуществующей системы пищеварения.       — Ну, тогда тебе остается только роль группы моральной поддержки, — парировала я, ставя перед собой тарелку и усаживаясь напротив. Расстояние между нами было смехотворно маленьким, и я чувствовала холод, исходящий от его кожи. — Чарли вернётся с рыбалки только завтра вечером, так что твою компанию я приму с огромной благодарностью. Хоть кто-то выслушает мое нытье по поводу эссе по биологии.       — Я знаю, — сказал он негромко, почти невзначай.       Но в этой мягкой, обволакивающей интонации скользнул оттенок чего-то слишком уж уверенного. Слишком осведомленного.       Я замерла, прищурившись, и медленно опустила вилку.       — Джаспер Уитлок, — произнесла я с деланной строгостью, угрожающе наставив на него столовый прибор, с которого едва не капал сироп. — Я очень надеюсь, что ты не отслеживаешь график передвижений шерифа Свона? Потому что это уже не романтично, а повод подать на тебя заявление о сталкинге.       Он картинно приложил длинные, бледные пальцы к груди, всем своим видом изображая глубоко оскорбленную невинность южного аристократа. Но уголки его губ предательски дрогнули, выдавая с головой.       — Я? Следить? Белла, ну что ты. Это было бы… как минимум вопиюще невежливо.       — А как максимум? — я изогнула бровь, не опуская своей «вилочной» угрозы.       — Увлекательно, — хрипловато признался он, подавшись немного вперед. В его золотистых глазах промелькнул такой откровенный, дьявольский блеск, что у меня мгновенно пересохло во рту. — Но нет. Клянусь. Я просто совершенно случайно услышал его разговор с Билли Блэком в городе.       — Случайно, — с сарказмом повторила я, закатив глаза. — Находясь при этом на другом конце города?       — Абсолютно, — с видом самого честного существа во Вселенной подтвердил Джаспер.       Повисла тишина — не неловкая, а густая, искрящаяся, полная невысказанных слов и электрических разрядов. Я сделала вид, что очень увлечена запеканкой, хотя под его пронзительным взглядом едва могла проглотить хоть кусочек.       — Тебе идёт этот уют, — вдруг произнес он. Его голос стал тише, утратив насмешливые нотки. Он смотрел на меня так внимательно, словно пытался выучить наизусть каждую черточку моего лица. — Запах кофе, музыка, тепло… всё это. Ты сама — как человеческая версия домашнего очага. Живая, обжигающая и настоящая.       Я сглотнула, чувствуя, как щеки предательски заливает румянец. Пытаясь скрыть смущение, я криво усмехнулась, подцепляя вилкой еще немного творожного десерта.       — А ты, значит, уставший путник, который просто любит погреться у чужих костров?       — Иногда, — Джаспер подался еще ближе, плавно, как вода. Он оперся локтями о стол и сцепил длинные пальцы в замок. От его близости по коже побежали мурашки. — Особенно в тех случаях, когда огонь притягивает к себе гораздо сильнее, чем хотелось бы. И намного сильнее, чем это безопасно для нас обоих.       Вампир плавно, с той гипнотической грацией, которая всегда заставляла мое сердце делать кульбит, откинулся на спинку стула. Свет от старой кухонной лампы скользнул по его лицу, подчеркивая острые скулы. Взгляд его потемнел — золотистая радужка подернулась дымкой, став задумчивой, теплой и почти болезненно человеческой.       — Белла, — сказал он, понизив голос до бархатного шепота, который завибрировал где-то у меня под кожей. — Если бы кто-то сказал мне лет сто назад, что я буду сидеть на обшарпанной человеческой кухне с девушкой, завороженно наблюдать, как она ест творожную запеканку, и считать это лучшим моментом вечера… я бы ни за что не поверил. Скорее всего, я бы вызвал этого безумца на дуэль.       Я усмехнулась, проглотив сладкий кусочек.       — Ну еще бы. Сто лет назад твоим лучшим моментом вечера, вероятно, считалось задумчивое стояние под проливным дождем в попытках выглядеть максимально готично и загадочно.       Джаспер тихо рассмеялся, и этот звук заставил меня улыбнуться в ответ. Я доела последний кусочек, с тихим звоном отставила вилку на тарелку и вытерла губы салфеткой.       — У меня есть предложение, — сказал он после короткой паузы. Его голос звучал обманчиво лениво, словно у разомлевшего на солнце кота, но под этой тягучей ленцой отчетливо чувствовалось что-то живое, сжатое, как пружина — тот особый тон, в котором пряталась невидимая энергия хищника, предшествующая стремительным действиям. — Давай посмотрим что-нибудь? Пусть наше первое свидание будет в домашней обстановке.       Я удивлённо приподняла бровь, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди.       — Свидание? На кухне шерифа полиции, пахнущей ванилью и средством для мытья посуды? Ты умеешь ухаживать, Уитлок. Но ладно. У отца в гостиной целая коллекция видеокассет, — ответила я, делая вид, что снисходительно обдумываю идею. — Настоящий музей формата VHS. Тебе должно понравиться, как раз твой исторический период.       — Знаю, — Джаспер улыбнулся уголком губ, и в этой медленной, почти хищной улыбке сквозило такое абсолютное самодовольство, что мне захотелось кинуть в него полотенцем. — Видел, как ты постоянно пополняешь её в местном прокате. Особенно ту стопку ромкомов, которую ты прячешь за боевиками.       Я замерла, прищурившись. Воздух между нами мгновенно наэлектризовался.       — Так ты всё-таки следишь за мной! — возмутилась я, хотя губы предательски дрогнули в улыбке. — Знала, что эти твои «случайные совпадения» возле супермаркета и проката не такие уж и случайные! Ты что, сидишь в кустах с биноклем? Или надеваешь накладные усы и плащ, когда идешь за мной по пятам?       Он чуть наклонил голову, виртуозно изображая на безупречном лице святую невинность, которой у него отродясь не было.       — Я оскорблен. Плащ — это так банально, — произнёс он. А затем его глаза хитро блеснули. — Я просто… проявляю здоровый интерес к твоему кинематографическому вкусу.       Эта фраза была произнесена с такой обволакивающей, мягкой уверенностью, что прозвучала почти как интимное признание. У меня по спине побежали мурашки.       — Пойдём выбирать фильм, маньяк-кинокритик, — наконец сказала я, нарочно не глядя на него, чтобы он не заметил моего смущения. Голос прозвучал предательски хрипло и чуть тише, чем хотелось.       — Веди, — отозвался он.       Он поднялся одним текучим движением, но когда он встал, деревянный стул заскрипел о линолеум. Этот резкий, бытовой звук показался неожиданно громким во внезапно ставшей слишком тесной, густой от напряжения тишине кухни.       Мы перешли в гостиную. Коллекция Чарли действительно могла впечатлить любого киномана или, по крайней мере, археолога. Целые ряды кассет, аккуратно выстроенные на полках деревянного стеллажа, пахли старым пластиком, пылью и легким ароматом оружейного масла, которое отец хранил неподалеку. Здесь было всё — от пыльных ковбойских стрелялок пятидесятых годов с Джоном Уэйном до классических боевиков девяностых с неизменно окровавленным Брюсом Уиллисом. Даже нашлось несколько старых, засмотренных до дыр комедий с Мэг Райан — вероятно, еще оставшихся от мамы.       Я провела пальцами по неровным рядам картонных и пластиковых коробок, читая знакомые, слегка выцветшие от времени надписи. Джаспер встал совсем рядом, так близко, что я чувствовала прохладу, исходящую от его тела, и едва уловимый запах озона и кедра. Это соседство сбивало с мыслей.       — «Идентификация Борна»? — предложила я, вытаскивая кассету и поворачиваясь к нему. — Или это слишком современно для тебя, майор? Движущиеся картинки со звуком не вызовут у тебя панику?       Он сделал вид, что глубоко задумался, и медленно, с показной важностью скрестил руки на груди, обтянув тканью рубашки идеальный рельеф мышц.       — Намекаешь на мой возраст, мисс Свон? — спросил он с притворным возмущением, хотя в глазах плясали смешинки. — Напоминаю, я — человек с богатым, всесторонним жизненным опытом, а не музейный экспонат.       — Сомнительно, — фыркнула я, выразительно оглядывая его с ног до головы. — Как по мне, тебя вполне можно выставлять в разделе «Антиквариат времён Гражданской войны. Руками не трогать, может укусить».       — Осторожнее, Белла, — он сделал плавный шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. В его голосе мелькнул тихий, волнующий хриплый смех. — Некоторые антикварные вещи всё ещё находятся в абсолютно превосходной форме. И они отлично умеют доказывать это на практике.       От его слов и того, как он на меня посмотрел, у меня перехватило дыхание.       — Самоуверенность тебе идёт, — с трудом выдавила я, поспешно отступая на спасительный шаг назад и притворно задумчиво уставившись на полку, лишь бы не смотреть в эти расплавленные золотые глаза. — Но слова — это просто слова, Уитлок. Докажи, что ты в курсе современной культуры, а не просто красивый вампир из прошлого века.       Он приподнял подбородок, расправил плечи и принял такой самоуверенный вид, будто собирался не просто защищать докторскую диссертацию по поп-культуре, но и лично получать за нее Нобелевскую премию.       — Ладно. Я принимаю вызов, — сказал он с легкой усмешкой. — Спрашивай. И готовься признать свое поражение.       — Хорошо, — я сложила руки на груди, принимая позу строгой учительницы, готовящейся завалить нерадивого студента на экзамене. — Раз уж ты у нас такой современный парень, давай проверим твои знания поп-культуры. Кто твой любимый певец? Только не говори, что Фрэнк Синатра, иначе я лично вызову скорую геронтологическую помощь.       Он не моргнул ни разу. Его золотистые глаза смотрели на меня с невозмутимостью древнего сфинкса, когда он произнес:       — Эминем.       Серьезно. Четко. Без единой тени шутки на безупречном лице. Тон был таким ровным, словно он зачитывал сводку с поля боя или сообщал прогноз погоды. Майор Конфедерации, вампир с вековой историей и… Эминем.       Я замерла на секунду, пытаясь осознать этот сюрреалистичный диссонанс, не выдержала — и расхохоталась. Смех вырвался громче, чем я ожидала, звонким эхом отразившись от стен тихой гостиной.       — Боже, Уитлок, умоляю, только не говори это при Эдварде, — сквозь смех проговорила я, утирая выступившую слезинку. — Он же у нас ранимый фанат классики и фортепианных сонат. У него случится эстетический инфаркт. Тебя проклянут за кощунство и с позором изгонят из клуба аристократичных кровопийц.       — Именно поэтому и скажу, — спокойно ответил Джаспер. В уголках его губ заиграла знакомая, чуть дьявольская улыбка, от которой у меня в животе подозрительно потеплело. В этот момент он выглядел не как мудрый столетний вампир, а как нахальный мальчишка, задумавший грандиозную шалость.       Хейл сделал шаг ближе. Совсем чуть-чуть, одно неуловимое движение, будто просто хотел рассмотреть картонную коробку с фильмом в моих руках. Но воздух между нами мгновенно загустел, превратившись в наэлектризованный сироп. Мое дыхание сбилось.       От него пахло чем-то невыразимо притягательным — теплым, древесным, немного дымным, с легкой, едва уловимой металлической нотой. Это был запах первобытной опасности, но парадоксальным образом перемешанный с чем-то странно уютным, заставляющим хотеть подойти еще ближе, а не бежать прочь.       Я попыталась отшутиться, чтобы скрыть, как сильно колотится мое сердце:       — Осторожно, бунтарь из трущоб Детройта. Твое извращенное чувство юмора может вывести нашего музыкального эстета из равновесия. Боюсь, дом Калленов не переживет скандала на почве рэпа.       — Уверен, он как-нибудь справится с этой душевной травмой, — ответил Джаспер бархатным шепотом, не сводя с меня потемневшего взгляда. Его глаза гипнотизировали. — А вот ты… не уверен, что хочешь, чтобы я держался в равновесии.       В его словах скользнула такая откровенная, хищная провокация, что у меня перехватило дыхание.       — Джаспер… — начала я, пытаясь вложить в голос укоризну, но он предательски дрогнул и сорвался.       Он улыбнулся шире — тихо, спокойно, будто моя реакция была именно тем призом, который он рассчитывал получить.       — Шучу, мисс Свон.       И, не дожидаясь моего ответа, он медленно потянулся и взял из моих рук кассету. Его пальцы будто невзначай скользнули по моим. Эта гладкая, мраморно-холодная кожа обожгла меня резким теплом, как бывает только рядом с ним — парадокс, который я никогда не могла объяснить логически. От этого мимолетного касания по руке до самого плеча побежали мурашки.       — «Идентификация Борна», значит? — уточнил он, плавно крутя пластиковую кассету в длинных, бледных пальцах. — Прекрасный выбор. Хотя, признаться, я предпочитаю фильмы, где героя спасает не невероятная удача сценаристов, а холодная стратегия.       Я фыркнула, немного приходя в себя после его гипнотической атаки.       — То есть ты выбираешь фильмы исключительно про себя, — поддела я. — Где главный герой всё просчитывает на десять ходов вперед, имеет военную выправку и загадочно молчит в углу? Очень скромно.       Он пожал плечами, на его губах снова мелькнула тень той самой дьявольской улыбки:       — Возможно. Но сегодня я согласен просто быть зрителем.       Я покачала головой, чувствуя, как щеки все еще горят, и развернулась к телевизору. Вставляя кассету в видеомагнитофон, я слышала, как щелчок пластикового механизма почему-то звучит оглушительно громко. Воздух в комнате стал плотнее, вязче. Казалось, сама комната уловила эту перемену — тихую, опасную, почти священную химию, стягивающую нас друг к другу невидимыми нитями.       Джаспер плавно устроился на старом отцовском диване. Он сделал это небрежно, но в каждом его движении сквозила осознанная, смертоносная грация хищника — пластика, свойственная только тем, кто слишком долго жил среди смертей и тишины. Он не занял центр, оставив место рядом с собой. Это выглядело как молчаливое приглашение, но не требование. Просто личное пространство, в которое можно было шагнуть, если у тебя хватит смелости.       Я села рядом, стараясь сохранять хотя бы видимость абсолютного спокойствия. Но каждая клетка моего тела предательски отзывалась на его близость. Я чувствовала себя как натянутая до предела струна, готовая зазвенеть от малейшего, даже самого невесомого касания.       — Белла, — произнес он, чуть склонив голову.       Его голос прозвучал низко и мягко, напоминая шуршание страниц древнего фолианта в абсолютно пустой библиотеке. Он сидел так близко, что я могла бы пересчитать каждую золотистую крапинку в его радужках, если бы у меня не дрожали руки.       — Я давно хотел кое-что увидеть.       — Что именно? — я нервно дернула край клетчатого пледа, старательно делая вид, что внезапно обнаружила на нем исключительно интересную торчащую нитку. — Если ты про мою коллекцию позорных детских фотографий в костюме тыквы, то Чарли надежно спрятал их на чердаке. Ради безопасности окружающих.       — Твою магию, Белла. Настоящую, — он проигнорировал мою жалкую попытку отшутиться. Его тон оставался ровным. — Не те мелкие, аккуратные всполохи, которыми ты пользуешься, чтобы помочь Эдварду.       Он произнес это без укора, скорее с тихой уверенностью внимательного наблюдателя, который уже давно сложил пазл, но вежливо ждет, пока ты сам признаешься, что украл последний кусочек.       — И да, это я тоже заметил, — добавил он, предвосхищая мой возмущенный вдох.       На его лице мелькнула легкая полуулыбка — почти невидимая, быстрая и опасная, как вспышка света на идеально заточенном лезвии ножа.       — О, так ты теперь у нас не только штатный эмпат, но и тайный ревизор моих паранормальных способностей? — хмыкнула я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Что дальше? Попросишь достать кролика из твоей воображаемой шляпы? Или мне нужно распилить диван пополам?       — Прежде чем ты начнешь увиливать и строить из себя саркастичного ежа, — продолжил он абсолютно спокойно, плавно подавшись вперед, — хочу, чтобы ты знала: я многое подмечаю. И еще больше чувствую. Твое напряжение фонит так сильно, что у меня иногда звенит в ушах. Я просто не хотел давить. Видел, как тебе сложно балансировать.       Я замолчала. Ирония застряла в горле. Пальцы будто сами собой сплелись в замок на коленях, костяшки побелели от напряжения. Внутри поднималась та самая старая, удушливая волна тревоги, которая всегда предшествовала необходимости снять броню. Это был страх: если позволишь кому-то увидеть свою настоящую силу, свою суть без прикрас — совершенно не факт, что этот кто-то не сбежит в ужасе.       — Какая еще магия? — буркнула я, упрямо глядя на свои побелевшие пальцы. — Ты сказок перечитал, майор. У нас тут пасмурный Вашингтон, а не школа магии. Максимум моего волшебства — это не выдать что-то язвительное дважды за день. И то, сегодня я уже исчерпала лимит.       — Белла.       Он не стал слушать мои оправдания. Его пальцы мягко, но непререкаемо коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову. Прикосновение было мраморно-ледяным, как и всегда, но под этим абсолютным холодом скрывалось что-то пугающе живое. По коже от места его касания побежал обжигающий электрический ток, заставляя волоски на руках встать дыбом. Воздух вокруг нас мгновенно сгустился, пропитался запахом озона и сухой хвои.       — Посмотри на меня.       Я сдалась и подняла глаза. Янтарь его зрачков переливался и вспыхивал в теплом свете старой настольной лампы. В этом взгляде было столько глубины и странного, совершенно нечеловеческого тепла, что я на секунду забыла, кто сидит передо мной. Зверь. Идеальная машина для убийств. Солдат Конфедерации. Но сейчас он смотрел на меня так уязвимо, как может смотреть только человек. И именно это выбивало почву из-под ног сильнее всего.       — Ты мне доверяешь? — спросил он так тихо, что я скорее прочитала это по губам.       Я нервно сглотнула. В горле пересохло, словно я проглотила горсть песка. Пульс грохотал в ушах, и я знала, что для его слуха мое сердцебиение сейчас звучит как барабанный бой.       — Зависит от того, не собираешься ли ты сдать меня инквизиции, — попыталась я выдать последнюю порцию юмора, но голос дрогнул. Я выдохнула и призналась: — Кажется, да.       И после короткой, звенящей паузы добавила чуть тише:       — Но зачем тебе это? Зачем ломать то, что и так работает?       — Хочу убедиться, — произнес он, не разрывая зрительного контакта.       Его большой палец едва заметно, успокаивающе погладил мою кожу на скуле. В его глазах не было ни вызова, ни давления, ни той пугающей хищной тени, которая иногда там мелькала. Только неподдельное любопытство, смешанное с какой-то почти детской, обезоруживающей искренностью.       — В чем убедиться? — выдохнула я.       Пространство между нами сжалось до нескольких дюймов. Мне казалось, я чувствую холод, исходящий от его тела, и этот холод парадоксальным образом заставлял меня гореть.       — В том, — Джаспер наклонился еще ближе. Его голос превратился в бархатный шепот, который, казалось, оседал прямо на моей коже, — что влюбился в самую удивительную девушку на свете.       Слова упали в плотную тишину комнаты, как тяжелый камень падает в абсолютно гладкое, зеркальное озеро. От них пошли волны — по телу, по нервам, по самому сердцу, проникая в те темные глубины, куда я не разрешала заглядывать даже самой себе. Мое сердце действительно пропустило удар. А потом сорвалось в бешеный галоп.       Сарказм умер. Шутки испарились. Мы ведь никогда не говорили об этом вслух. Никогда не осмеливались называть эти странные, тягучие вибрации между нами своими именами. Наш мир состоял из полутонов, из долгих случайных взглядов в коридорах школы, из комфортной тишины, где каждый перехваченный вздох казался кричащим признанием. И вот теперь — слова. Простые, обжигающе честные, лишенные всяких масок и путей к отступлению.       — Джаспер… — слабо возразила я, не понимая даже, что именно пытаюсь оспорить: то ли его чувства, то ли свою готовность сдаться.       — Покажи мне, — его тон стал еще ниже, вибрируя где-то в грудной клетке, напоминая шелест разгорающегося пламени. Золотистые глаза удерживали мой взгляд, связывая нас невидимыми, но стальными нитями. — Прошу.       И в этом простом слове не было ни капли приказа от того военного командира, которым он когда-то был. Только абсолютное, пугающее своей силой доверие, требующее такого же шага в бездну от меня.       Прошло более полугода с того момента, как Гарретт Поттер умерла в одном мире и с громким, паническим вдохом проснулась в теле Беллы Свон в совершенно другом. Восемь долгих, изматывающих месяцев, наполненных бесконечным переучиванием. Мне пришлось заново учиться дышать, не ожидая подвоха. Учиться контролировать новые, до нелепого неуклюжие конечности — битва с гравитацией, которую я проигрывала с пугающей регулярностью. Ровно столько времени понадобилось, чтобы перестать просыпаться по ночам с липким ощущением чужой кожи и чужого имени на языке. Чтобы привыкнуть к отражению в зеркале, где на меня смотрела девушка с каштановыми волосами вместе темного вихря блэковских кудрей, с другими, непривычными шрамами и совершенно иной, запутанной судьбой.       — Знаешь, — нарушила я повисшую тишину, нервно барабаня пальцами по столу, — обычно, когда парень хочет узнать о скрытых талантах девушки, он спрашивает, умеет ли она завязывать черешок вишни языком. Или, на худой конец, просит показать двойное сальто. Но ты, майор, сразу переходишь к метафизическому стриптизу.       Джаспер не шелохнулся, только в его янтарных глазах вспыхнули веселые искры, а уголок губ дрогнул. Его дар окутывал меня мягким, прохладным бризом, пытаясь сгладить острые углы моей паники. И эта невидимая связь между нами, это постоянное притяжение, ощущалось острее любой физической близости. Воздух вокруг нас был густым, как патока, искрящимся от невысказанных слов.       Но впустить его туда? Позволить заглянуть за ту хрупкую грань, где хранились остатки моего старого мира? Запахи сырости подземелий Хогвартса, лица тех, кого я не смогла спасти, воспоминания о зеленых вспышках и въевшиеся в подкорку латинские мантры? Это было равносильно тому, чтобы содрать с себя кожу. А душа у меня, кажется, всё ещё была старая, сшитая из лоскутов — уже не совсем Белла, но и не полностью Гарретт. Что-то сломанное посередине.       — Если я сейчас начну говорить на латыни, а мебель поднимется в воздух, обещай, что не станешь вызывать экзорциста, — хмыкнула я, пряча за сарказмом дрожь в голосе. — У Карлайла и так слишком плотный график дежурств.       Джаспер медленно, словно укрощая дикого зверя, протянул руку и накрыл мои ледяными пальцами. От этого контраста температур по моей коже пробежал табун мурашек.       — Никаких экзорцистов, дорогая. Только я, — его голос звучал так низко, что вибрация отозвалась где-то у меня под ребрами.       Открывать дверь в свое прошлое не хотелось ни единой душе. Я боялась. И дело было вовсе не в осуждении — Джаспер с его багажом из Гражданской войны и армии новорожденных явно не входил в комитет по морали. Я боялась, что он увидит слишком много. Увидит меня настоящую — изломанную, состоящую из чужой магии и чужих воспоминаний. И поймёт, что я — лишь системная ошибка вселенной.       Но я верила ему. Верила в его обволакивающую тишину, в его абсолютное, непоколебимое спокойствие. В ту редкую способность держать в руках чужие, кровоточащие тайны и не сжимать пальцы. Он был тем самым ветром, который бережно обдувал старые шрамы, не причиняя новой боли.       Пусть я и не была готова признаться даже самой себе в том, насколько глубоко увязла в своих чувствах к этому эмпату, но знала одно наверняка: если в этом странном мире кто-то и заслужил увидеть мою тьму, моё волшебство и мою первобытную правду, то это был только он. И, возможно, впервые за очень долгое время, скрываясь за бесконечными слоями слов, я отчаянно захотела, чтобы кто-то действительно увидел меня. Всю, без остатка.       Вздохнув так тяжело, словно собиралась прыгнуть со скалы в Ла-Пуш, я потянулась к столику.       — Узри же величайший магический фокус современности, — провозгласила я, поднимая двумя пальцами обычную, ничем не примечательную салфетку. На самом краешке красовалось засохшее пятно от пролитого горячего шоколада. — Постарайся не ослепнуть от величия.       Бумага мягко шуршала между пальцами. Этот тихий, бытовой звук парадоксальным образом стал триггером, сигналом к началу чего-то гораздо большего. Это была уже не просто демонстрация фокусов, а момент абсолютного обнажения.       — Смотри внимательно, — тихо произнесла я. Шутки кончились. Воздух между нами мгновенно сгустился, запахло озоном, как за секунду до удара молнии.       Магия, которая долгими месяцами дремала где-то глубоко под кожей, скованная страхом и новым телом, отозвалась мгновенно. Знакомый, обжигающий ток пробежал от запястий прямо к кончикам пальцев. Это ощущение всегда было сродни тому, как открывается второе дыхание — только дышали не легкие, а сама суть, древняя, живущая в крови и неподвластная законам этого мира. Пространство вокруг нас наполнилось едва слышным гулом. Я краем глаза заметила, как Джаспер замер, его зрачки расширились, поглощая радужку — он чувствовал этот шквал энергии через свою эмпатию, и это завораживало его.       Салфетка задрожала в моих руках. Её грубые целлюлозные волокна начали медленно перетекать одно в другое, теряя свою скучную, квадратную форму. Белый цвет поблек, будто вымытый водой, а затем изнутри бумаги начало пробиваться мягкое, пульсирующее голубое сияние. Оно становилось всё ярче, переходя в глубокий, бархатный сапфировый оттенок. Материя становилась полупрозрачной, словно сотканной из утреннего тумана и света.       Пятно от шоколада растянулось, превращаясь в изящный темный узор, а по краям выросли тонкие, хрупкие крылышки. Они мелко дрожали, словно само мое дыхание обрело плоть и форму.       Спустя несколько ударов сердца с моих раскрытых ладоней взмыла в воздух бабочка. Крохотное чудо из чистого света и магии, с серебристыми, светящимися прожилками на крыльях. Она сделала круг над нашими головами, оставляя за собой тающий шлейф легкого мерцания, похожего на падающие снежинки, и мягко опустилась на холодное мраморное запястье Джаспера.       Я физически ощутила, как он затаил дыхание. Для вампира, которому кислород нужен не больше, чем мне — абонемент в солярий, это был невероятно красноречивый жест. Это был странный, почти болезненно интимный момент — видеть, как его безупречно сдержанное, высеченное из мрамора лицо на миг теряет свою многовековую маску вежливого спокойствия. В его глазах отражалось сапфировое мерцание, а волны, которые он обычно держал под жестким контролем, сейчас обрушились на меня коктейлем из чистого благоговения и легкой, щекочущей нервы настороженности.       — Временная трансфигурация, — объяснила я, пытаясь разбить повисшую, густую как патока тишину. Мой голос прозвучал чуть тише и хриплее, чем хотелось бы. — Через час она снова станет салфеткой с пятном от какао. Так что не вздумай строить для нее террариум. И нет, на кровь она тоже не перейдет, даже не предлагай — у нее строгая целлюлозная диета.       Джаспер медленно, словно боясь спугнуть видение, протянул руку. Бабочка, будто почувствовав зов его холодной ауры, грациозно вспорхнула и мягко опустилась ему на палец. На фоне его бледной, алебастровой кожи она казалась живой каплей синего огня, пульсирующей в такт моему собственному, слишком быстрому пульсу.       — Это… завораживает, — прошептал он. Голос его стал ниже, глуше, вибрируя где-то на грани рычания. В этих двух словах было не просто восхищение. Там скользило почтение перед первобытной силой и, возможно, легкий оттенок того самого страха, который испытывает человек, стоя на краю прекрасной, но смертоносной бездны.       — Хочешь увидеть что-то еще? Или мне пора доставать кролика из шляпы? Хотя предупреждаю сразу, кролик может оказаться плотоядным, — спросила я, криво усмехнувшись, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       Его глаза вспыхнули расплавленным золотом. Казалось, где-то в глубине своей израненной солдатской души он ждал именно этого вызова.       — Все, что ты захочешь показать, мэм, — ответил он с тем пугающим спокойствием, за которым я уже научилась распознавать искренний, почти хищный интерес. Его взгляд скользнул по моим губам и снова поднялся к глазам, заставляя волоски на моих руках встать дыбом.       Я не удержалась от хитрой улыбки.       — Тогда держись за свою невидимую шляпу, ковбой, — хмыкнула я и театрально взмахнула рукой.       Пульт от телевизора — старенький, пластиковый, с парой облупленных кнопок, который я обычно теряла в диванных подушках — послушно оторвался от столика. Сначала он покачнулся, как пьяный матрос, но затем выровнялся и описал в воздухе несколько точных, грациозных пируэтов. Я позволила себе немного артистизма: линия движения была чистой, плавной, как в балете. Пульт подлетел прямо к лицу Джаспера, завис на секунду и издевательски поклонился ему, как джентльмен на светском приеме.       — Могла бы поднять диван, но боюсь, Чарли выставит тебе счет за порчу антиквариата, — добавила я невинным тоном.       — Впечатляет, — он лениво, одним неуловимо быстрым движением поймал пульт в воздухе, даже не глядя на него. Его пальцы сомкнулись на пластике, а взгляд остался прикован ко мне. — Но я уверен, ты можешь больше, чем просто работать полтергейстом-развлекателем.       — О да, — я прищурилась, чувствуя, как чистый азарт и магия закипают под кожей, смешиваясь с той самой химией, что искрила между нами. — Например, я могу предложить бесплатные услуги дефибриллятора.       Я направила ладонь в его сторону, и короткий, но кусачий разряд статического электричества с треском перескочил между нашими пальцами. Джаспер дернулся от неожиданности, и его идеальная бровь поползла вверх.       — Эй! — выдохнул он с деланым возмущением, хотя его эмпатия окатила меня волной веселья. — Это нечестно, Белла! Нападение на безоружного вампира.       — Разве? — я похлопала ресницами с видом абсолютной святости. — Это не нападение. Это моя искренняя симпатия пробила изоляцию. Просто демонстрирую многогранность своих талантов.       Он усмехнулся — той самой медленной, кривой ухмылкой, от которой у меня обычно сбивалось дыхание, а мысли путались в тугой узел.       — Ах так? — в его бархатном голосе зазвучала откровенная насмешка, но глаза потемнели от сдержанного азарта. Дикий зверь внутри него определенно был заинтригован.       Джаспер сделал плавный, текучий шаг в мою сторону — движение хищника, загоняющего добычу. Но я ждала этого. Едва он перенес вес, как я мысленно потянулась к полу. Воздух вокруг его ног мгновенно покрылся белесой дымкой инея, температура резко упала, и деревянный пол под его ботинками превратился в идеально гладкое, застывшее ледяное зеркало.       — Белла! — произнес он. Он замер, балансируя на скользкой поверхности, глядя на мерцающие кристаллы льда. Я уловила в его тоне не гнев, а почти мальчишеское восхищение. — Ты же понимаешь, что этот каток меня не удержит? Я могу разбить его одним шагом.       — Знаю. Но он задержит тебя на пару секунд, — рассмеялась я, прикусывая губу, чувствуя себя абсолютно живой в этом безумном танце. — И этого вполне достаточно, чтобы…       Договорить я не успела.       Он двигался быстрее, чем я могла успеть вдохнуть, не говоря уже о том, чтобы выдать какую-нибудь эффектную заклинательную фразу. Лёд под его ступнями не просто треснул — он разлетелся в сверкающую бриллиантовую пыль с жалобным хрустом, растаяв прежде, чем крошечные льдинки успели коснуться паркета. И через неуловимую долю секунды Джаспер уже был рядом. Слишком близко. Мои ладони, всё ещё поднятые в театральном жесте победительницы, едва успели опуститься, когда его руки уверенно и собственнически легли мне на талию, притягивая к себе.       — Достаточно для чего? — прошептал он. Его голос прозвучал прямо у моего уха, обжигая разгоряченную кожу резким, но до мурашек приятным холодом.       — Для того, чтобы ты сломал мне ледяной каток и лишил шансов на олимпийскую медаль, — попыталась съязвить я, но фраза, которая в моей голове звучала дерзко, на деле вышла похожей на сдавленный писк.       Мир вокруг нас просто взял и выключился. Воздух стал плотным, вязким, электрическим, словно мы оказались в эпицентре грозового фронта. Я ощущала каждую клеточку своего тела, каждую заряженную частицу кислорода в жалких миллиметрах между нами. Его дыхание — ледяное, но парадоксально, невыносимо живое — щекотало мои губы. Моя магия, словно обрадовавшись этому контакту, проснулась с удвоенной силой, заструилась по венам, обжигая изнутри жидким пламенем.       — Джаспер… — выдохнула я, окончательно растеряв весь свой саркастический арсенал. Мой мозг официально капитулировал перед его близостью.       Он медленно поднял руку, и кончики его пальцев невесомо скользнули по моей пылающей щеке. Прикосновение было невероятно лёгким, осторожным, как будто он искренне боялся, что я растаю или взорвусь от одного его жеста. За его пальцами оставалась едва ощутимая дорожка спасительного холода.       — Знаешь, с тобой можно отлично экономить на счетах за кондиционер, — пробормотала я, отчаянно цепляясь за остатки самоиронии, чтобы не раствориться в его глазах.       Его взгляд — густой, расплавленный, золотисто-медовый — приковывал к месту надежнее любых заклинаний. Там, на самом дне этих древних глаз, я видела отражение всего, что он так долго и тщательно скрывал за своими безупречными манерами джентльмена: щемящую нежность, сдерживаемую на грани боли страсть и то животное, первобытное притяжение, которое заставляло мое сердце биться где-то в горле.       — Кажется, я действительно влюбился в самую удивительную, невыносимую и острую на язык девушку, — прошептал он, и уголки его губ дрогнули в теплой улыбке.       Эти слова — такие простые, лишенные излишнего драматизма и театрального пафоса — ударили по моим нервам сильнее любого заклинания. Вся моя броня из шуток разлетелась на куски.       Время окончательно застыло. Телевизор замер с тихим щелчком, зависнув на какой-то дурацкой рекламе, пламя свечи на подоконнике остановилось в неестественно изогнутом танце, даже заколдованная бабочка застыла в воздухе, как брошь на невидимой ткани. Всё в этой комнате будто затаило дыхание, ожидая нашей развязки.       Он медленно наклонился, всё ещё не касаясь моих губ, давая мне последнюю секунду для выбора. Шанс отстраниться, отшутиться про то, что вампиры не целуются на первом свидании, или просто сбежать. Но я не могла. И, черт возьми, совершенно не хотела. Всё, что происходило между нами сейчас, казалось таким же неизбежным, как гравитация или смена сезонов.       Его губы коснулись моих. Осторожно, трепетно, будто это был не поцелуй, а сложный ритуал передачи души. Они были прохладными, нежными, почти прозрачными в своей мягкости. Джаспер целовал меня так, словно читал редкую, хрупкую книгу — медленно, вдумчиво, явно боясь разрушить то звенящее равновесие, что держало наш маленький мир от падения в бездну.       Контраст оказался ошеломляющим: его арктический холод и мой лихорадочный жар. Тонкая грань между моей магией и моим телом окончательно размылась. Я физически ощутила, как сила внутри меня вспыхивает ярче, выплескивается наружу, окутывая нас двоих невидимым, но плотным коконом золотистого света. Воздух вокруг наполнился мягким мерцанием — видимо, сама магия не выдержала накала страстей и решила добавить нам спецэффектов.       Сначала я просто замерла, ошеломлённая шквалом эмоций и его подавляющей эмпатией, которая сейчас транслировала чистый, кристальный восторг. Но потом… Мои руки словно зажили собственной жизнью. Они скользнули вверх по его груди — твёрдой, неподвижной, как гранитная плита — и крепко обвили его шею. Мои пальцы зарылись в его мягкие, чуть вьющиеся на затылке волосы.       От этого резкого, собственнического жеста Джаспер издал тихий, глубокий рык. Звук был почти неслышным, но я почувствовала мощную вибрацию, прокатившуюся по его грудной клетке.       Этот хищный отклик прошел по моим нервам, как разряд в двести двадцать вольт. Моё тело отозвалось крупной, неконтролируемой дрожью.       Магия вокруг нас больше не была просто фоном. Она жила, пульсировала, дышала в такт моему бешено стучащему сердцу и его безмолвному, замершему дыханию. Вся комната, весь Форкс и весь остальной мир просто перестали существовать. Остались только мы двое: несносная волшебница и вампир с замашками южанина. Огонь и лёд, хаос и контроль, две абсолютные противоположности, которые с грохотом столкнулись в одной точке, и вдруг оказалось, что именно так и выглядит идеальная гармония.       Когда мы наконец оторвались друг от друга — исключительно ради того, чтобы мои легкие не объявили забастовку, — воздух между нами был густым и тяжелым, как патока. Казалось, сама атмосфера комнаты стала плотнее, пропитанная искрящейся магией, статическим электричеством и моим сбившимся дыханием, которое никак не желало приходить в норму. В глазах Джаспера плескалась кромешная тьма — не угрожающая, а гипнотическая, затягивающая. Та бездна, в которой можно счастливо утонуть, если по глупости забыть моргнуть. Я впервые на собственной шкуре поняла, почему говорят, что смотреть в глаза хищнику смертельно опасно. В этот момент — да, чертовски опасно. Но отвести взгляд означало бы разорвать то хрупкое, звенящее от напряжения волшебство, что сковало нас двоих.       И поскольку инстинкт самосохранения у меня всегда хромал на обе ноги, я первой потянулась за новым поцелуем. Сделала это резким, почти нахальным движением, вцепившись в ворот его рубашки так, будто он задолжал мне пару баллонов с кислородом, а я планировала выбить долг прямо сейчас. Его губы изогнулись в мягкой, но откровенно хищной улыбке — из тех улыбок, что на сто процентов гарантируют неприятности, но обещают, что процесс падения на дно будет невероятно приятным.       — А как же фильм? — спросил он тихо, почти шепотом. Но в этом обманчиво спокойном, низком шепоте было куда больше обжигающего жара, чем в весело трещавшем поленьями камине.       — К чёрту фильм, — выдохнула я, безжалостно комкая идеальную ткань его рубашки и притягивая его еще ближе. — Если честно, я вообще без понятия, кто там кого убивает, так что пусть разбираются сами.       На этот раз поцелуй не был ни осторожным, ни извиняющимся. Он был глубоким, жадным и бессовестно дерзким. Его прохладные губы сначала скользнули по моим дразняще мягко, словно он пытался считать сбитый ритм моего пульса, подстроиться под него… а затем, в одну неуловимую секунду, он безжалостно перехватил инициативу. Мозг отключился за ненадобностью. Жаркая, плавящая кости волна пронеслась по моему телу от основания шеи до самых кончиков пальцев, которыми я судорожно впивалась в его плечи. Под моими ладонями ощущались твердые, будто высеченные из ледяного мрамора мышцы его спины. Его руки легли мне на талию. Сильные, уверенные, но всё ещё пугающе сдержанные — он отчаянно пытался контролировать себя, но я чувствовала, как этот хваленый вампирский самоконтроль трещит по швам с тем же звуком, с которым ломается весенний лед.       Где-то там, на периферии сознания, продолжал надрываться телевизор: кто-то от кого-то эффектно улепетывал, с оглушительным грохотом взрывались машины, но всё это казалось просто нелепым, смазанным белым шумом. Мир безвозвратно сжался до одной микроскопической точки на диване в Форксе. Существовали только его рваное дыхание, его сводящие с ума прикосновения и моя кровь, которая сейчас, казалось, состояла исключительно из адреналина и магии.       На полу бесславно растекались тающие кристаллы льда — мокрое доказательство моего недавнего магического выпендрежа. Но холод больше не имел никакого значения. Запутавшись в его объятиях, я чувствовала себя до абсурда, до боли живой. Каждый нерв вибрировал, как натянутая струна, словно Вселенная только что сняла меня с паузы и наконец-то разрешила дышать в полную силу.       — Какая жестокая ирония, — пробормотала я ему в губы, задыхаясь то ли от страсти, то ли от нехватки воздуха. — Ты же технически мертв, майор, но рядом с тобой я чувствую себя живее всех живых. Это вообще законно?       Джаспер издал низкий, вибрирующий смешок и нехотя отстранился — ровно на один жалкий сантиметр, просто чтобы иметь возможность заглянуть мне в глаза. Его широкая ладонь всё ещё лежала на моей щеке. Она была прохладной, как вода в горном ручье, но от этого ледяного контраста моя кожа вспыхивала еще сильнее, будто меня изнутри накачали жидким пламенем.       — Белла, — произнёс он. И моё имя, обычно звучащее так скучно и повседневно, в его устах превратилось во что-то совершенно иное. Он произнес его медленно, раскатисто, пробуя каждую букву на вкус, словно древнее, нерушимое заклинание.       Мое саркастичное альтер-эго позорно капитулировало. Я поймала себя на мысли, что согласна слушать этот голос вечно, даже если он будет просто зачитывать состав освежителя воздуха.       Его золотистые глаза вспыхнули голодным, почти первобытным огнем, когда его большой палец медленно очертил контур моей нижней губы.       — Покажи мне ещё, — прошептал он, и его голос, сорвавшись в хриплый, бархатный баритон, пробрал меня до самых костей. — Покажи мне всё, мэм. На что ещё способна твоя магия… и ты сама.       Я чуть заметно улыбнулась, хотя внутренне боролась с желанием рассмеяться в голос. В его золотистых глазах сейчас плескался совершенно невозможный коктейль: там было столько искреннего любопытства, почти детского восторга и одновременно — откровенно хищной готовности испытать на прочность всё невозможное. Обычно с таким выражением лица коты смотрят на очень дорогую хрустальную вазу за секунду до того, как смахнуть ее со стола. И я просто не удержалась. В конце концов, отказывать коту — или столетнему вампиру с замашками джентльмена — себе дороже.       Магия внутри меня уже вовсю откликалась на мой собственный внутренний жар — она тянулась к нему, пульсировала тонко, чувственно, вибрируя под кожей так, словно я проглотила парочку оголенных проводов. Горячий, густой поток силы скользнул по венам, игнорируя гравитацию и здравый смысл, поднимаясь вверх к самым кончикам пальцев. Я медленно подняла руку, физически ощущая, как воздух в комнате сгущается и начинает мелко дрожать, и позволила этой искрящейся энергии наконец-то развернуться в полную силу.       — Смотри, — прошептала я. И добавила уже нормальным голосом, не удержавшись от шпильки: — Только постарайся не моргать, а то пропустишь спецэффекты, за которые обычно берут дополнительные деньги.       Воздух между нами мгновенно потяжелел и засветился мягким, глубоким голубым сиянием. Оно не было статичным — свет казался живым. Он лениво, словно принюхиваясь, скользнул по его длинным пальцам, бесцеремонно зацепился за край его идеально выглаженной рубашки и плавно соткал вокруг нас едва заметный, мерцающий купол. Это была наша собственная полупрозрачная сфера, отрезавшая нас от остального мира. Внутри нее всё происходящее сразу стало болезненно интимным, кристально отчётливым. Каждое наше дыхание вдруг приобрело свой собственный вкус — соли, озона и карамели, — а перекрещенные взгляды обрели вполне физический, придавливающий к полу вес.       Джаспер медленно вскинул брови. Я видела, как напряглись его плечи, когда он ощутил, как чистая энергия мягко касается его ледяной кожи, словно проверяя на прочность. А затем он усмехнулся — той кривой, сводящей с ума улыбочкой, от которой у нормальных девушек должен срабатывать инстинкт самосохранения. У меня он, видимо, атрофировался за ненадобностью.       — Так вот как это — быть внутри твоей магии, — протянул он, не отрывая от меня потемневшего взгляда.       — И как ощущения? — поинтересовалась я, склонив голову набок. — Опасно? Вызывает желание немедленно позвонить в службу спасения?       — Скорее… соблазнительно, — его голос упал на октаву, превратившись в бархатный шепот, от которого по моей спине пробежал табун мурашек.       — Технически, в моем случае это одно и то же, — хмыкнула я.       Мы оба рассмеялись — тихо, чуть нервно, так, будто этот короткий смех мог хоть немного разрядить то колоссальное, почти осязаемое электрическое напряжение, что искрило между нами. Разумеется, не разрядил. Стало только хуже.       Он сделал медленный, плавный шаг ближе, двигаясь с грацией крупного хищника, и магический купол послушно подался, прогибаясь под его аурой, впуская его еще глубже в мое личное пространство.       Я сделала шаг назад — абсолютно точно не от страха. Это была игра, танец на минном поле, и мне чертовски нравилось быть ведущей. Магия внутри меня пульсировала в такт моему участившемуся пульсу, с готовностью отвечая на каждый нервный вдох. Светящийся поток силы окутал фигуру Джаспера мягко, обманчиво нежно, как шелковый шарф. И вдруг он замер — буквально застыл на полушаге, словно статуя из идеального мрамора.       Невидимая, но невероятно вязкая, как мед, энергия скрутила его движения. Она ласково, но непреклонно обвила его запястья невидимыми наручниками и намертво зафиксировала его шаг.       — Белла… — в его голосе, пробившемся сквозь магическую тишину, отчетливо зазвучал низкий, вибрирующий в груди бархатный рык. — Что это?       Я обошла его по кругу, наслаждаясь моментом и чувствуя себя до неприличия, до странного уверенно. Как исследователь перед очень красивым, но опасным экспонатом, который наконец-то заперли в витрине.       — Временная фиксация, — будничным тоном отрапортовала я, внимательно разглядывая напряженную линию его челюсти. — Просто тестирую границы твоей сущности. Надо же мне знать, смогу ли я остановить тебя, если ты вдруг решишь, что я — отличный вариант для позднего ужина.       — Ты играешь с огнём, ведьмочка, — процедил он сквозь зубы, хотя в его глазах плясали откровенно довольные бесенята.       — Возможно, — томно шепнула я, встав прямо перед ним и нагло скользнув кончиками пальцев по его груди. Под прохладной тканью рубашки чувствовались твердые, как камень, мышцы. Когда мои пальцы достигли его ключицы, он издал тихий, рваный вздох, который просто не успел сдержать, несмотря на весь свой хваленый вампирский контроль. — Но согласись, майор, разве не в этом заключается всё удовольствие? Безопасность — это так скучно.       Он улыбнулся — только одним уголком рта. Это была безумно красивая, но совершенно смертоносная улыбка.       — Тебе ведь не страшно? — тихо спросил он, глядя на меня так, словно уже просчитывал, как именно будет мстить, когда освободится.       — Знаешь, я боюсь многих вещей, — честно призналась я, не убирая руки с его груди. — Глобального потепления, необходимости сдавать налоги… Но точно не тебя.       — Зря.       Это короткое слово прозвучало как выстрел. И в следующее мгновение я, решив, что дразнить хищника достаточно, просто отпустила потоки силы. Я сняла заклятие одной мыслью.       Всё произошло настолько молниеносно, что мой человеческий мозг едва успел зафиксировать смену декораций. Одно едва заметное, смазанное движение — и мир буквально перевернулся с ног на голову. Его широкие, прохладные ладони с железобетонной уверенностью легли мне на талию, и стена гостиной внезапно оказалась вплотную прижатой к моей спине. Это не было грубо. В этом броске сквозила математическая точность, пугающая сдержанность и тот самый армейский, военный самоконтроль, который был вживлен в его подкорку.       Но вот в его глазах… в них сдержанностью больше не пахло. Золото радужки потемнело, сменившись голодной тьмой и всепоглощающим огнем.       — Больше никаких фокусов? — его дыхание обожгло мою кожу где-то в районе ключицы.       — Никаких, — шумно выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются колени. Мой ответ прозвучал одновременно как торжественная клятва и как самая наглая провокация.       Поцелуй, обрушившийся на меня секундой позже, был совершенно другим. В нем больше не было исследовательской нежности или осторожных попыток прощупать почву. Он был прожигающим, жадным, словно Джаспер пытался выпить саму мою душу. Его губы двигались властно, требовательно и бескомпромиссно настойчиво. И я отвечала ему абсолютно тем же — вцепляясь в его волосы, подаваясь навстречу этому восхитительному безумию без малейшего остатка, без капли сомнений и без единой здравой мысли в опустевшей голове.

***

      Утренний свет робко пробивался сквозь неплотно задернутые шторы — мягкий, акварельный, словно сам отчаянно боялся разрушить хрупкий покой этой комнаты. Я проснулась от ощущения — лёгкого, почти невесомого, как дыхание утреннего ветра, — прикосновения к моим волосам. Его прохладные пальцы с математической, невозможной для человека осторожностью убирали прилипшую прядь с моего лица, как будто он боялся, что от одного неосторожного движения я разобьюсь или растаю вместе со сном.       Я с трудом разлепила веки, и первое, что выхватил сонный расфокусированный взгляд — бледное, расплавленное золото его радужек, подсвеченное рассветом. Джаспер сидел, прислонившись к изголовью кровати, и держал в другой руке старый, изрядно потрёпанный томик. Я прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение на обложке. «Портрет Дориана Грея». Его длинные пальцы лежали на пожелтевшей странице так легко и благоговейно, словно прикосновение к этой хрупкой бумаге было не менее священным актом, чем прикосновение к живому человеку.       — Доброе утро, ведьмочка, — произнёс он. В его низком, вибрирующем голосе сквозила ленивая южная усмешка, в которой откровенная насмешка и сводящая с ума нежность переплетались в такой тугой узел, что разделить их было физически невозможно.       Я, всё ещё находясь где-то на границе между сном и явью, шумно выдохнула и позволила себе криво улыбнуться.       — Доброе, вампир. Ты бы еще томик Брэма Стокера взял для полного бинго клише, — пробормотала я. Мой голос звучал хрипловато — утренне, честно, до безобразия по-человечески на фоне его бархатного баритона.       — Классика никогда не выходит из моды, мэм, — парировал он, даже не пытаясь скрыть довольного блеска в глазах.       Я зевнула, с наслаждением потягиваясь под теплым одеялом:       — Давно читаешь?       Он мельком взглянул на книгу, словно только теперь вспомнил, что вообще держит её в руках, и небрежно перелистнул страницу.       — Пару часов.       — Пару часов? — я резко приподнялась на локтях, отчего одеяло предательски соскользнуло с плеч, подставив разогретую кожу утреннему воздуху. — Ты пару часов сидел в темноте и пялился на то, как я пускаю слюни в подушку? Это официально высший уровень криповости, майор. Вы, столетние кровопийцы, вообще в курсе про концепцию личных границ?       — Ну, технически, я не нуждаюсь во сне, — совершенно невинно пожал он плечами, хотя уголки его губ дрогнули. — А когда рядом спит настолько красивая девушка… причем спит удивительно тихо, не пинаясь и не пытаясь скинуть меня с кровати… это самое подходящее время, чтобы перечитать классику.       Я выразительно закатила глаза, хотя почувствовала, как к щекам прилил предательский румянец.       — О, так ты решил совместить эстетическое с этическим наблюдением? Звучит как оправдание для сталкера.       — Скорее эстетическое с этическим восхищением, — плавно поправил он, склонив голову набок. Его взгляд скользнул по моей открытой ключице, и воздух в комнате внезапно стал на пару градусов горячее. Между нами снова заискрило электричество — густое, тяжелое, заставляющее сердце сбиваться с ритма.       — Приятно осознавать, что мой растрепанный вид по утрам вдохновляет тебя на философские размышления о бренности бытия и человеческих пороках, — хмыкнула я, пытаясь скрыть то, как сильно на меня действует один только его темнеющий взгляд.       — Ну, если цитировать мистера Уайльда, — Джаспер чуть приподнял бровь, наклоняясь ко мне недопустимо близко, так, что я почувствовала запах озона, старой бумаги и ледяной мяты, — «искушение — это единственное, чему действительно стоит поддаться».       — Уайльд плохо кончил, просто напоминаю, — парировала я, но губы сами растянулись в улыбке.       Я тихо рассмеялась. И в этом утреннем, немного хриплом смехе было что-то удивительно простое и кристально чистое. Без привычных саркастичных щитов, без возведенных годами стен. Это был смех, который звучит только там, где тебе абсолютно, безоговорочно безопасно.       Я перевернулась на бок, подперев голову рукой и натянув одеяло чуть выше. Теперь Джаспер был совсем близко. Достаточно близко, чтобы я могла видеть, как на его идеальной, скульптурной щеке дрожит тонкая линия света, падающая сквозь щель в шторах. Солнечный луч, которого вампиры обычно избегали, сейчас осторожно, словно лаская, скользил по его бледной коже. Он не причинял ему вреда — я лишь завороженно смотрела, как кожа под светом начинает едва заметно поблёскивать, будто кто-то рассыпал тончайшую пыльцу бриллиантов прямо под ее прозрачной поверхностью. Это было пугающе красиво.       Я поймала себя на том, что просто не могу, да и не хочу отводить взгляд.       Кто он мне теперь?       Мысль промелькнула в голове легко и ненавязчиво, не вызывая привычной паники. После вчерашнего вечера, после гудящей под кожей магии, после тех сжигающих все предохранители поцелуев… после той долгой тишины, наполненной только стуком моего сердца и его ровным, идеальным дыханием, растянувшейся между нами до самого утра.       Мы не обсуждали статус наших отношений. Не составляли графиков и не клялись ни в чем при луне. В этом не было ни малейшей необходимости. Всё самое важное уже было сказано в том, как его руки держали меня, и в том, как моя магия ластилась к его холодной коже. Но теперь, при трезвом свете дня, мой человеческий мозг требовал хоть каких-то определений.       Любовь? Нет. Я слишком цинична для того, чтобы бросаться такими громкими словами на второй день. Привязанность? Слишком поверхностное, слабое слово для того урагана, что бушевал внутри. Это было нечто совершенно другое — дикий, нестабильный сплав из статического электричества, болезненного любопытства, постоянного привкуса опасности на губах и того редкого, неуловимого чувства, когда ты смотришь на кого-то и понимаешь: ты наконец-то перестал быть чужим даже самому себе. И всё это ощущалось чертовски правильно.       — О чём ты думаешь? — спросил он, даже не поднимая взгляда от пожелтевших страниц, но по его бархатному, обволакивающему голосу я точно знала: он чувствует моё колебание.       Хейл всегда чувствует. В этом и заключалась главная проблема сожительства с эмпатом-вампиром — ты не можешь просто притвориться ветошью и сделать вид, что всё в порядке. Любая твоя эмоция фонит для него, как радиоактивный реактор.       — О том, что твоя прическа выглядит до неприличия идеально для парня, который два часа сидел неподвижно, — попыталась отшутиться я, но голос предательски дрогнул, выдавая настоящие мысли. Я сдалась под тяжестью его невидимого, но физически ощутимого внимания. — О прошлом, — сказала я уже тише. И услышала, как мои собственные слова прозвучали в тишине комнаты слишком серьёзно, слишком тяжело. Словно я уронила каменную плиту на стеклянный пол.       Джаспер тихо закрыл книгу, даже не закладывая страницу. Его движения всегда были странно осознанными, гипнотическими — будто каждое из них имело вес, значение и внутреннюю цель. В такие моменты он напоминал свернувшуюся кольцами хищную кошку, которая только притворяется домашней.       — Расскажешь? — просто спросил он. Его золотистые глаза наконец встретились с моими, и по позвоночнику тут же скользнул знакомый горячий разряд. Химия между нами была настолько плотной, что, казалось, чиркни спичкой — и спалишь к чертям весь дом.       Я долго молчала, покусывая губу и глядя на пыльные узоры света на стене. Иногда казалось, что прошлое — это нечто живое. Что-то зубастое, покрытое шрамами, что тяжело дышит где-то за спиной, ожидая малейшей слабины, чтобы снова вцепиться в горло. Я чувствовала, как сжимается грудь, как магия под кожей отзывается едва заметным покалыванием — статическим электричеством, предвестником волнения.       — Это длинная история. И местами чертовски унылая, — наконец произнесла я, нервно потирая ключицу. — Со спецэффектами, драмами и плохими парнями.       — У нас… — он плавно перевел взгляд на старинные часы на стене, где стрелки лениво отмеряли секунды, — всё время мира. Буквально.       Я хмыкнула, скрестив руки на груди:       — Звучит как дешевый подкат из бульварного романа. Ты можешь пожалеть о своих словах, майор. Мой эмоциональный багаж по объему напоминает грузовой состав.       — Я уже жил столетие, полное сожалений, Белла. — Уголок его губ дрогнул в кривой, безумно притягательной полуулыбке. — Поверь, ещё одно меня точно не убьёт. Тем более, что технически я уже мертв.       Он говорил спокойно, почти шутливо, но в его тоне что-то дрогнуло. Какая-то темная, застарелая боль. И я вдруг поняла: за этой показной лёгкостью, за ленивой южной грацией всегда скрывается память — бесконечно длинная, пропитанная кровью дорога из теней. Мы были слишком похожи в своей поломанности.       — Хорошо, — шумно выдохнула я, сдаваясь. — Только… дай мне минутку на то, чтобы собрать свою внутреннюю королеву драмы.       Я села, по-турецки поджав под себя ноги, и натянула одеяло до самого подбородка, словно этот кусок хлопка мог служить надежным тактическим щитом. За окном продолжал идти снег — медленный, гипнотический. Этот город жил в каком-то собственном ритме, балансируя между тишиной и летаргическим сном. И, может быть, именно здесь, на краю земли, в компании столетнего вампира, всё это и должно было быть сказано.       Джаспер молчал. Не торопил. Не пытался взять меня за руку или залезть в душу с утешениями. Он только наблюдал, чуть склонив голову набок, отчего прядь светлых волос упала ему на лоб. Я снова подумала: его эмпатия — это не просто радар чужих эмоций. Его дар в том, что он умеет дать пространство. Он создавал вокруг меня вакуум безопасности, в котором мои демоны могли развернуться, не боясь быть осужденными.       Воздух в спальне стал неподвижным, наэлектризованным, как перед грозой. Магия внутри меня не давала покоя, будто дикое животное, проснувшееся после долгой спячки. Она нервно скребла когтями изнутри, рвалась наружу — магия знала, что сейчас ей предстоит соприкоснуться с именем, которого она долго избегала.       — Хочешь узнать, — начала я осторожно, сверля взглядом катышек на одеяле, — почему я так пугающе хорошо владею своей магией? Почему у меня рефлексы параноика-ветерана?       Он лениво облокотился на спинку кровати, скользнув по мне темнеющим взглядом, в котором сейчас смешались хищный интерес, сводящая с ума мягкость и предельная осторожность. В этих глазах жила внимательность воина и холодное терпение аналитика.       — Потому что ты чертовски упрямая и терпеть не можешь проигрывать? — предположил он с легкой, дразнящей усмешкой.       Я фыркнула, невольно закатив глаза:       — О, сто баллов за наблюдательность. Это тоже, конечно. Мой скверный характер — это отдельный вид искусства. Но нет. Всё намного глубже. И гораздо, гораздо темнее.       Я замолчала, чувствуя, как между нами густеет тишина — вязкая, горячая, почти осязаемая. Джаспер не задавал лишних вопросов. Он просто ждал, не отрывая от меня немигающего взгляда. Как будто понимал: стоит мне сорвать этот пластырь — и кровь уже не остановить.       — В прошлой жизни, — сказала я наконец, и от звука собственного голоса по коже побежали мурашки, — я была другой. Совсем другой. И звали меня иначе. Меня звали Гарретт Лили Поттер.       Он не отреагировал бурно — вампиры вообще редко суетятся. Он только слегка нахмурился, чуть подавшись вперед, будто прикидывая на язык и оценивая вес каждого слога моего старого имени. В его взгляде не было ни тени насмешки, ни скепсиса. Только настороженное, хищное внимание, от которого у меня перехватило дыхание.       — Всё это дерьмо началось с Пророчества, — продолжила я с горькой усмешкой, чувствуя, как слова сами ищут выход, ломая старые барьеры. — Классика жанра, правда? Звучало оно примерно так: «Грядёт та, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённая теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённая на исходе седьмого месяца…». Звучит как завязка для комикса, я знаю. Но этого ублюдка звали Лорд Волдеморт.       При звуке этого имени в комнате мигнула лампочка на прикроватном торшере, а по воздуху пополз едва уловимый запах озона.       — Волдеморт… — тихо повторил Джаспер. Его голос обволок это уродливое имя, превратив его в ничто. Я посмотрела в его глаза, сейчас потемневшие от сочувствия и чего-то еще, очень похожего на готовность убивать за меня, и просто кивнула.       — Мои родители погибли от его руки. А я осталась жива. Шрам на лбу — вот здесь, — я машинально провела пальцем по гладкой коже, где когда-то, в другом теле и в другой жизни, горел уродливый след от третьего непростительного. — Этот урод превратил меня в гребаный сувенир. В символ, в миф, в золотого идола — «девочку, которая выжила». Отличный титул, да? Почти как Мисс Америка, только вместо короны тебе выдают пожизненный запас ПТСР и мишень на спину. А в тот момент я была просто ребёнком, который хотел, чтобы его любили, а не возносили на пьедестал.       Я криво усмехнулась, попытавшись вложить в эту улыбку всю свою иронию, но голос предательски дрогнул. Эмоции царапали горло изнутри.       — Выросла я у родственников — магглов, если использовать терминологию моего старого мира. Милые люди. Они ненавидели всё, что хоть как-то напоминало о магии, так что их педагогические методы были весьма специфичны. Меня запирали в чулане под лестницей. Клянусь, если бы у чуланов был рейтинг на TripAdvisor, я бы поставила своему твердую единицу за вентиляцию и обилие пауков. Я тогда искренне думала, что так живут все нормальные дети.       — Белла… — тихо выдохнул Джаспер. В его обволакивающем голосе прозвучала такая острая, почти физическая боль, что воздух между нами заискрил. Я почувствовала, как волна его эмпатии, плотная и бархатистая, осторожно касается моего разума, пытаясь успокоить, сгладить острые углы моей паники.       Но я подняла руку, прося не перебивать. Если я остановлюсь сейчас — больше никогда не смогу это произнести.       — Потом всё изменилось. Хагрид — огромный бородатый полувеликан на летающем мотоцикле — принёс письмо из Хогвартса. Школы чародейства и волшебства, где шансы умереть до выпускного были гораздо выше, чем выучить алгебру. С того момента мир перестал быть чёрно-белым. Я узнала, что магия — это не болезнь. Что она может быть защитой, а не поводом для наказания. Что я — не ошибка природы и не уродка.       Я заговорила быстрее, слова лились водопадом. Я рассказала ему о Гермионе и Роне — моих якорях в том безумии. О Квиддиче, где переломать кости было нормой веселья. О первой встрече с ошметком души Волдеморта, о философском камне, о гигантском василиске в канализации. О предательствах и спасениях, о друзьях, которые становились моей единственной семьёй.       — Самое странное заключается в том, — сказала я, горько улыбнувшись сквозь навалившуюся усталость, — что когда я думаю об этом теперь… всё это кажется сюрреалистичным инди-фильмом. Как будто это случилось с кем-то другим, а я просто скачала чужие воспоминания на флешку.       Джаспер ничего не ответил. Он плавно, с грацией хищника, сократил расстояние между нами на кровати и взял мою дрожащую руку, крепко переплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была привычно прохладной, твердой, как мрамор, но от этого прикосновения по венам разлилось странное ощущение. Будто его холодная, мертвая сила умела согревать меня изнутри лучше любого камина.       — А потом всё окончательно полетело к чертям, — продолжила я, чувствуя, как в груди разрастается свинцовая тяжесть. — На четвертом курсе Волдеморт вернулся. Я видела, как убили Седрика. Прямо у меня на глазах. Зеленая вспышка — и всё. И знаешь почему? Потому что я решила включить благородную гриффиндорку и разделить с ним победу в турнире! Видит Мерлин, как я ненавидела себя каждой клеточкой тела за этот приступ доброты.       Голос окончательно сорвался. Предательские слёзы обожгли глаза, и я спрятала лицо в свободной ладони. Джаспер не стал медлить — он мягко, но непреклонно потянул меня к себе, заставляя прижаться к его твердой груди. Я уткнулась носом в его рубашку, вдыхая запах озона, морозного леса и чего-то неуловимо пряного. Он не издавал ни звука, его сердце не билось под моим ухом, но он медленно поглаживал меня по спине. В этом молчаливом жесте, в этом неподвижном объятии было в тысячу раз больше понимания, чем в любых дежурных соболезнованиях.       — Потом — Орден Феникса, Сириус… — я судорожно сглотнула ком из битого стекла, застрявший в горле. — Он был для меня отцом, хоть и крёстным. Единственным взрослым, которому было не плевать. И я видела, как Беллатриса Лестрейндж, его родная кузина, убила его. Смеясь. Семейные посиделки у Блэков всегда отличались огоньком.       Пальцы Джаспера на моей талии напряглись. В его золотистых глазах, когда я подняла на него взгляд, вспыхнуло что-то тёмное, пугающее и до боли знакомое. Это был взгляд не школьника, а столетнего солдата, который по колено стоял в крови. Он знал, как пахнет смерть. Он понимал эту утрату на клеточном уровне.       — Ты не должна всё это тащить в одиночку, — низко прорычал он. В его голосе вибрировала готовность прямо сейчас выйти на улицу и порвать на куски любого, кто посмел меня обидеть.       — Но ведь уже поздно, майор. — Я печально улыбнулась, позволив себе расслабиться в его руках. — Всё давно кончилось. Хотя… иногда мне кажется, что я просто перевернула страницу, а жанр книги не поменялся. Всё тот же триллер.       Я выдохнула и рассказала ему всё. О крестражах. О нашем потрясающем кемпинге по лесам Британии, где мы пухли от голода и паранойи. О Гермионе, которая кричала под пытками всё той же Беллатрисы. О маленьком эльфе Добби, который умер с улыбкой на моих руках. О финальной битве, где замок моего детства превратился в братскую могилу.       Когда я дошла до того момента, как добровольно приняла последний зелёный луч, мой голос превратился в хриплый шепот:       — Я пошла в Запретный лес, точно зная, что это билет в один конец. Я поняла главную шутку мироздания — во мне жила часть его души. Я сама была крестражем. Чтобы убить паразита, нужно было убить носителя. Пришлось сделать шаг в темноту.       — И ты умерла, — мягко, почти благоговейно произнес Джаспер, свободной рукой убирая прилипшую прядь волос с моего влажного лица. Его пальцы задержались на моей щеке, обжигая холодом.       — Да. Умерла. Ожидала увидеть хотя бы длинный туннель со светом. Но вместо небытия или загробного VIP-зала — очнулась здесь. В теле неуклюжей шестнадцатилетней Изабеллы Свон. Сначала подумала, что мой мозг окончательно поплавился. Но магия… магия осталась со мной. Только теперь она другая. Не колючая и не дикая. Она живая. Теплая. Как будто она, в отличие от меня, уже адаптировалась к этому новому, странному миру с вампирами-вегетарианцами.       Мы долго молчали. Тишина в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать заклинанием из учебника Принца-полукровки. Джаспер смотрел на меня не мигая, его глаза потемнели, затягивая в свою глубину. Он смотрел так, будто у меня внезапно выросла вторая голова, и он пытался решить, с какой из них вежливее разговаривать — с той, что принадлежала измученному ветерану магической войны, или с той, что досталась девочке-подростку из Форкса.       — Белла, — тихо произнёс он, и от звука его голоса по моей коже пробежала стайка мурашек, совершенно игнорируя законы физики и здравый смысл. — Когда я впервые почувствовал твою ауру… она была иной. Мудрее, глубже, чем у любого человека. Теперь я понимаю, почему.       Я мысленно фыркнула. Мудрее и глубже? Отличный эвфемизм для кучи посттравматических синдромов и паранойи восьмидесятого уровня. Надо будет записать эту фразу для своего резюме.       Он провёл длинными, холодными пальцами по моим волосам. Движение было медленным, почти благоговейным, словно он прикасался к музейному экспонату, который вот-вот рассыплется в пыль. От этого контраста — ледяной кожи и обжигающей нежности в его жесте — у меня сбилось дыхание. Его голос опустился до едва слышного шепота, в котором сквозило что-то древнее, как шелест песка в пустыне или треск старого пергамента:       — Ты прожила больше, чем многие из нас за столетия. И всё ещё способна чувствовать. Любить. Это… невероятно.       Я улыбнулась. Устало, но искренне, чувствуя, как внутри натягивается и тут же лопается струна напряжения.       — Ну, знаешь, у меня просто не было времени на курсы эмоционального выгорания, — хмыкнула я, хотя голос прозвучал сдавленно. — Иногда я думаю, что это и есть моё проклятие. Я не умею не чувствовать. Мой внутренний переключатель застрял на позиции «драма квин» где-то на пятом курсе.       Он чуть наклонился ко мне, хищно и плавно, его золотистые глаза мягко сузились. Запах озона и морозного леса ударил в голову лучше любого Огневиски.       — А я думаю, что это — твоя сила.       Его рука медленно переместилась и легла мне на щеку. Мраморная, прохладная, как лунный свет, пробивающийся сквозь тучи над Хогвартсом. Мое тело отозвалось мгновенно: магия внутри, которая обычно вела себя как ленивый флоббер-червь, внезапно взвилась на дыбы и радостно потянулась к нему. Она вспыхнула, словно узнала в его смертельной, холодной энергии родственную силу. Пространство вокруг нас чуть дрогнуло, воздух сгустился, и на периферии зрения вспыхнули крошечные искры, похожие на золотистых светлячков. Кажется, моя магия решила устроить фейерверк в честь нашего знакомства.       — Ты не боишься меня? — спросила я почти шёпотом, глядя прямо в его нечеловечески прекрасное лицо. Имей совесть, майор, рядом с тобой я чувствую себя не героиней эпоса, а картошкой.       — Бояться? — он искренне улыбнулся, и эта улыбка снесла мне остатки самообладания. Он наклонился еще ближе, едва касаясь моих губ своим прохладным дыханием. — Я сражался против себе подобных чудовищ, Белла. Я видел вещи, от которых стынет кровь. Но только ты способна заставить меня чувствовать себя живым. А это, поверь, чертовски пугающий и прекрасный опыт для мертвеца.       Джаспер какое-то время молчал, не двигаясь, просто удерживая меня в этом сумасшедшем полуприкосновении. Его рука тяжело и уверенно лежала на моей спине, работая как эмоциональный якорь. Через этот контакт он, казалось, вливал в меня спокойствие, виртуозно балансируя мои собственные истеричные скачки настроения. Я слышала, как размеренно он дышит. Строго говоря, кислород ему был нужен не больше, чем мне — метла для похода в супермаркет. Но эта привычка, этот трогательный жест человечности бил по моим нервам сильнее любых слов.       — Поэтому ты так спокойно приняла существование вампиров? — наконец произнёс он. Его голос был тихим, чуть хрипловатым, будто он боялся звуком разрушить это хрупкое равновесие, где мы зависли между двумя мирами. — Для тебя сверхъестественное не ломает психику. Оно просто часть картины мира. Очередной вторник.       — Наверное, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как предательски дрожат уголки губ. — Хотя… должна признать, в моем прошлом мире вампиры были совершенно не такими. Никаких хороших манер. Менее цивилизованными, более… кровожадными. И уж точно куда менее терпеливыми в вопросах личных границ. Если бы я встретила их в темном переулке, мы бы точно не обсуждали мою ауру.       Джаспер изящно приподнял бровь, и в его древнем взгляде мелькнул абсолютно мальчишеский, дьявольский азарт. Дистанция между нами испарилась окончательно.       — И менее красивыми?       Я не удержалась от тихого смешка. Мерлин, как же я была благодарна ему за этот сарказм, за умение снять пафосное напряжение одним небрежным взглядом.       — Определенно, майор, — фыркнула я. — Никакого гламурного блеска на солнце. Никаких безупречных скул, о которые можно порезать стекло, и никакого драматического южного шарма. Там были в основном бледные, жутковатые парни с явными проблемами с гигиеной.       Он усмехнулся, чуть склонив голову, отчего светлые пряди упали ему на глаза.       — То есть, хочешь сказать, мне повезло с конкурентами.       — Скажем так, — я осмелела и сжала его холодные пальцы, чувствуя, как магия радостно пульсирует в венах. — В сравнении с теми клыкастыми ребятами, кого я видела раньше, ты — просто воплощённая эстетика локального апокалипсиса. Мисс Вселенная среди нежити.       Он засмеялся. Тихо, но этот смех — низкий, бархатный, вибрирующий — прошелся по моей коже, как электрический разряд. От него где-то в районе солнечного сплетения стало невыносимо тепло, будто я проглотила кусочек настоящего, чистого огня, которому больше не нужны были дрова, чтобы гореть.       Мы замолчали. За окном уже лениво разгоралось типичное форксовское утро — небо лоснилось влажными, приглушенными оттенками жемчуга и холодного розового золота, словно кто-то пролил чай на шелковые простыни. Где-то далеко, возвращая меня в скучную человеческую реальность, гудел мотор пикапа, противно скрипел соседский велосипед и истерично залаяла собака. Но в моей спальне стояла такая плотная, звенящая тишина, что в ней слышно было только мое сбивчивое дыхание и то, как колотится кровь в венах. Время здесь больше не текло. Оно застыло, сжавшись до одной тонкой, наэлектризованной линии — как пульс между двумя вдохами, как секунда перед тем, как сорваться в свободное падение.       — Спасибо, — сказал он вдруг, почти шепотом, но в этой тишине его бархатный голос прозвучал как раскат грома.       Я удивленно моргнула, поворачиваясь к нему. Мой мозг, привыкший к постоянному ожиданию подвоха, не сразу обработал информацию.       — За что? За то, что я избавила тебя от необходимости идти в кино и вместо этого устроила бесплатный сеанс психотерапии с элементами фэнтези?       — За доверие, — он проигнорировал мой нервный сарказм. Его глаза, потемневшие до цвета растопленной карамели, смотрели на меня долго, медленно, словно сканируя душу. — За то, что поделилась этим. Со мной.       Я прикусила губу, чувствуя, как под его пристальным взглядом во мне тают остатки защитных барьеров.       — Джаспер… ты первый, кому я рассказала. Вообще первый. Даже мой дневник думает, что я просто девочка с очень богатой, но слегка больной фантазией.       — Почему я? — его голос был мягким, текучим, без малейшего намека на вызов или гордость. Просто вопрос, искренний и уязвимый.       Я долго молчала, гипнотизируя пуговицу на его рубашке. В голове мелькали десятки ответов — умных, рациональных, логичных. Можно было бы сказать про эмпатию, про то, что он вампир и его сложно напугать сказками о магии. Но ни один из этих вариантов не подходил. Истина, как это часто бывает, оказалась куда проще и оттого страшнее.       — Потому что с тобой я чувствую… что могу быть собой, — наконец произнесла я, поднимая на него глаза. — Не только Беллой Свон. С тобой я могу быть и Гарретт Поттер. Волшебницей, пережившей войну, смерть и, черт возьми, собственное возрождение. Той, кто носит внутри целое кладбище, усыпанное шрамами, но всё ещё… упрямо выбирает жить. И заказывать пиццу по пятницам.       Он смотрел на меня с выражением, от которого у меня перехватило дыхание. В его взгляде не было ни жалости, ни страха — только абсолютное, почти религиозное восхищение. Будто в его золотых глазах отражалось всё то, что я сама в себе упорно отрицала: сила, стальное упрямство и какой-то безумный, неугасающий свет.       — Ты достойна восхищения, — сказал он негромко, но каждое слово прозвучало так тяжело и весомо, будто он клялся на крови. — В любой версии. В любой жизни. С палочкой в руках или с учебником биологии.       Его интенсивность всегда выбивала у меня почву из-под ног, поэтому я нервно усмехнулась, отчаянно пытаясь разрядить искрящийся воздух между нами:       — Осторожнее с комплиментами, майор. Даже теперь, когда знаешь, что я технически старше тебя по человеческим меркам? Учти, я могу начать ворчать на молодежь и требовать скидку для пенсионеров.       Он хмыкнул, и этот низкий, вибрирующий звук прошелся по моим нервам лучшим в мире смычком. Уголок его губ приподнялся в чуть ленивой и дьявольски привлекательной улыбке.       — Дорогая, мне больше ста лет. Боюсь, как ни крути, ты всё ещё младшая сторона в наших отношениях.       «В наших отношениях».       Эти три слова упали куда-то глубоко внутрь, точно тяжелый, раскаленный камень в ледяную воду. В груди моментально расплылось тепло — не обжигающее пламя подростковой страсти, а ровное, удивительно спокойное, почти фундаментальное ощущение правильности. «Да». Просто «да». Может, не все определения нуждаются в том, чтобы их озвучивали вслух, достаточно просто перестать от них бегать?       Он, безошибочно почувствовав мой внутренний отклик, медленно потянулся ко мне. Его прохладный палец скользнул по моему плечу — лёгкое, почти невесомое прикосновение, контрастирующее с моей горячей кожей. От этого жеста целая армия мурашек устроила забег по моему позвоночнику. Взгляд Джаспера стал чуть мягче, интимнее.       — Признаться, — продолжил он после крошечной паузы, не убирая руки с моего плеча, — это очень многое объясняет.       — Что именно? Мою клиническую неспособность нормально играть в волейбол? — я вопросительно приподняла бровь.       — Всё. — Он улыбнулся чуть виновато, его пальцы медленно заскользили к моей шее, зарываясь в волосы на затылке. — Твою скрытую силу. Твою пугающую иногда зрелость. То, как ты смотришь на людей — не как наивный новичок в жизни, а как тот, кто уже видел её самую непроглядную тьму, перешагнул через неё и всё равно выбрал верить в свет. Обычные подростки так не смотрят, Белла.       Я задумчиво улыбнулась, поддаваясь его руке и чуть склоняя голову.       — Звучит красиво. И всё же, иногда мне кажется, что та жизнь была просто… сном. Очень длинным, дико насыщенным, полным боли и запаха озона, но сном.       — Да, возможно, — мягко согласился он, поглаживая мою кожу большим пальцем. — Но ведь именно сны делают нас теми, кем мы просыпаемся утром.       Его фраза попала точно в цель. Пронзительно, изящно и почти болезненно. Я почувствовала, как горло сжимает от внезапно подступивших слез, которые я категорически не собиралась проливать.       — Да… — выдохнула я, чувствуя, как магия внутри меня отзывается на его близость тихим, уютным теплом. — И, наверное, всё, через что я прошла — все эти проклятия, битвы и дурацкие пророчества — в итоге привело меня сюда. В эту самую комнату. К тебе.       Джаспер наклонился ещё ближе. Дистанция между нами сократилась до критического минимума. Его дыхание коснулось моей щеки — прохладное, свежее, как воздух в лесу после сильного дождя, смешанный с запахом кедра и чего-то неуловимо пряного.       — Значит, — прошептал он прямо мне в губы, его глаза гипнотизировали меня, заставляя забыть, как работают легкие, — я должен быть бесконечно благодарен судьбе за всё, что ты пережила? За каждого монстра на твоем пути?       — Обойдешься без судьбы, — я фыркнула, пряча в шутке слишком сильное, почти невыносимое чувство, которое сейчас переполняло меня. Я подалась вперед, окончательно стирая расстояние, и прижалась к его холодной, твердой груди. — Можешь быть благодарен просто мне. В конце концов, это я проделала всю грязную работу.       Джаспер тихо рассмеялся, и этот звук заставил мое сердце сделать очередной кульбит. Он обвил меня руками, легко притягивая к себе на колени, словно я вообще ничего не весила.       — Значит, благодарить лично тебя? — протянул он с той самой тягучей южной интонацией, которая всегда действовала на мой мозг не хуже заклятия Конфундус. — И какую же награду потребует великая волшебница за свои героические труды? Золото лепреконов? Кровь единорога? Или, может, мою вечную преданность?       — Твоя вечная преданность у меня и так есть, — самодовольно заявила я, устраиваясь поудобнее и закидывая руки ему на шею. — А золото лепреконов исчезает через пару часов, так что это отвратительная инвестиция.       — Весьма прагматично, — с наигранным уважением кивнул он, чуть склонив голову. — Тогда что?       — Пицца, — не задумываясь выдала я. — С двойным сыром и пепперони. И чтобы ты посмотрел со мной «Звездные войны». Причем все эпизоды подряд.       — Опять? — Джаспер картинно вздохнул, хотя его губы в этот момент скользнули по моей щеке, оставляя на горячей коже дразнящую прохладу. — Белла, я жил в эпоху Гражданской войны. Моя толерантность к космическим лазерам и говорящим медведям имеет свои пределы.       — Привыкай, майор, — я похлопала его по плечу с покровительственным видом. — Ты сам признал, что я технически старше. А возраст нужно уважать. К тому же, не забывай: у меня есть магия, и я знаю парочку очень неприятных сглазов. Могу, например, заставить твои волосы расти внутрь. Или превратить твою любимую рубашку в розовый горошек.       Его глаза весело блеснули, а руки на моей талии сжались чуть крепче.       — Угрожаешь мне, мисс Свон? — его голос упал на октаву ниже, превратившись в хрипловатый, вибрирующий шепот, от которого у меня подкосились бы ноги, если бы я уже не сидела на нем.       — Предупреждаю, мистер Хейл, — я лукаво улыбнулась, подаваясь еще ближе, так что наши носы почти соприкоснулись. — Считай это магической профилактикой. Так что насчет пиццы?       — Боюсь, доставка сюда не поедет, — прошептал он, скользя взглядом к моим губам. — Но ради того, чтобы не носить розовое в горошек, я готов сбегать в Сиэтл. Туда и обратно. Минут за двадцать уложусь.       — Двадцать минут без тебя? — я притворно нахмурилась. — Звучит как пытка. Пожалуй, пицца может подождать.       — Мудрое решение, — согласился вампир.       Джаспер медленно подался вперед. Его золотистые глаза потемнели, в них заплясал искры, от которых у меня перехватывало дыхание. Я чувствовала восхитительную прохладу его дыхания на своих губах; он двигался неспешно, словно давая мне время отстраниться, но при этом зная наверняка, что я этого ни за что не сделаю. Его длинные прохладные пальцы мягко зарылись в мои волосы, слегка откидывая мою голову назад.       Но ровно за секунду до того, как его губы должны были коснуться моих — когда я уже буквально чувствовала на своей коже электрический заряд его прохладного дыхания, — я чуть отклонилась. Это потребовало от меня нечеловеческих усилий, потому что все мое тело инстинктивно тянулось к нему, словно намагниченное. Я уперлась ладонями в его грудь, ощущая под тонкой тканью рубашки непреклонную твердость холодного мрамора, и мягко, но решительно остановила его движение. Под моими горячими пальцами его замершее сердце не билось, но я могла поклясться, что воздух вокруг нас заискрил от напряжения.       — Заметь, майор, — прошептала я. Мой голос дрогнул, выдавая волнение, но я заставила себя посмотреть прямо в его потемневшие глаза. Золото в его взгляде сейчас казалось расплавленным, тягучим. Я изогнула губы в самой дерзкой улыбке, на которую только была способна, хотя внутри все трепетало. — Я еще не давала приказа к наступлению. Дисциплина в ваших рядах явно хромает.       Его идеальные черты лица на долю секунды замерли. На мгновение в глазах отразилось искреннее, почти человеческое замешательство от того, что его, смертоносного хищника, посмели остановить в шаге от цели. Но эта растерянность тут же растаяла, сменившись темным, лукавым пониманием. Уголок его губ дрогнул, медленно пополз вверх, обещая мне сладкую расплату. Он приоткрыл рот, наверняка собираясь выдать очередную безупречную южную реплику с этим своим неподражаемым техасским акцентом — что-то о тактике ведения боя, о том, что победителей не судят, или о капитуляции противника.       Но я не дала ему этого шанса.       Пальцы, до этого сдерживавшие его грудь, скользнули выше. Схватив его за воротник рубашки, комкая плотную ткань в кулаках, я с силой, которой сама от себя не ожидала, резко притянула его к себе. Я сама впилась в его губы поцелуем — жадным, бескомпромиссным, вкладывая в него все скопившееся между нами электричество и совершенно не оставляя ему путей к отступлению. Столкновение моих горячих губ с его обжигающе-холодными вызвало по телу дрожь, похожую на отголосок мощного заклятия.       Хейл тихо, почти рычаще выдохнул мне прямо в губы. Этот низкий, вибрирующий звук отозвался где-то внизу моего живота, и вампир мгновенно перехватил инициативу, с готовностью принимая правила этой игры. Его сильные руки скользнули по моей спине, отрезая все пути к отступлению. Он прижал меня к себе так крепко, сминая в объятиях, словно всерьез опасался, что я могу трансгрессировать прямо с его коленей в любую секунду, ускользнув сквозь пальцы. Мой мир сузился до запаха озона, кедра и его кожи. И, честно говоря, в этот момент, путаясь пальцами в его светлых волосах и отвечая на его неистовый напор, я забыла не только все известные мне сложные заклинания, но и собственное имя.