5. Тайна

      Когда вы последний раз гостевали у родных? Закончив школу, университет, уже найдя работу, возможно, заведя себе уже семью и детей... Ответ у всех будет разным. Кто-то ездит на мамины пироги каждые выходные, а кто-то ограничивается сухим звонком на Рождество.       Однако, что если речь идёт о странах? Тут уже всё иначе. Большинство воплощений не могут иметь живых родителей-людей, а те, кто приходится тебе родственником-страной, вечно завалены кипой государственных дел. Времени на семью нет — есть только границы, бюджеты и геополитика.       Так может сказать о себе Швейцария, Гренландия, Армения, Эстония, Шри-Ланка... и многие другие, у которых нет «ближайших» родственников под боком. А что говорить о тех, кто входит в когорту «сильных мира сего»? США, Китай, Корея, Япония, Германия, Израиль... Для них порой роскошью становится даже обычный завтрак, не говоря уже о семейных посиделках.       В эту категорию вечно занятых входил и Украина. Особенно после того, как началась Масштабная война. Признаться честно, славянин и до того не слишком часто проводил время с семьей — не был он «домашним» человеком. Ветер свободы, запах пороха и бесконечные реформы всегда манили его сильнее, чем тихие вечера в кругу Гетманщины или ворчание Галичины.       А когда пришла Победа, время, казалось, и вовсе исчезло. Теперь каждая секунда должна была идти на восстановление: на города, что поднимались из руин, на заводы, на разминированные поля. Украина жил в ритме бесконечного дедлайна, в кабинетах, самолетах и на стройплощадках.       Однако после всех потерь Украина наконец осознал: восстановление страны начинается не с бетона и арматуры. Оно начинается с того, чтобы найти время для тех, кто помнит тебя еще ребенком.       Прошло более семи месяцев с того безумного прыжка в 1596 год, и жизнь семьи постепенно вошла в новое русло. Удивительно, но после того как они едва не застряли в прошлом, в доме стало «поспокойней». ЗУНР теперь чаще оставался у отца в гостях, а Гетманщина — к великому удивлению всех — начал с удовольствием гулять по Львову. Конечно, между Сечью и Галичиной никогда не будет полной идиллии, слишком уж разные они натуры, но, по крайней мере, желание поубивать друг друга сменилось ворчливым перемирием.       Украина же томился в своем кабинете. Помещение было шикарным, статусным и невероятно огромным, но для славянина оно казалось золоченой клеткой. Он был человеком действия, активистом по натуре: ему бы сейчас на стройплощадки разрушенных городов, туда, где пахнет свежим бетоном и кипит жизнь, где он мог бы своими руками помогать восстановлению.       Но от него требовали иного. Ему приходилось «наверстывать» всё, что было упущено за годы войны и время его вынужденного отсутствия. Огромная гора бумажной волокиты росла быстрее, чем он успевал её разгребать.       Если бы всё решал только навык «мелкой моторики» и усидчивости, Украина бы справился за час — его руки, привыкшие к тонкой работе и быстрым решениям, могли бы подписывать указы со скоростью пулемета. Но государственные дела так не делаются. Каждая бумага требовала вдумчивости.       Он вздохнул, вертя в пальцах дорогую ручку. В такие моменты кабинетная тишина казалась громче, чем шум битвы под Оршей.       — Ну що, козаче, — прошептал он сам себе. — Манускрипт ми спалили, тепер треба виписувати нову історію. Шкода тільки, що пером, а не шаблею.       Украина оперся локтем о подлокотник массивного кресла и подпёр щеку рукой, вдумчиво глядя на рамку с семейным фото. Это был один из тех редких кадров, сделанных вскоре после его рождения. Маленький Украина тогда едва помещался в руках у Руси.       Русин обожал детей. Возможно, это была его попытка наверстать те годы, которые он упустил, когда Галичина рос вдали от него, в вихре европейских междоусобиц. Пока родители — УНР и ЗУНР — были поглощены отчаянными попытками удержать государственность на мировой арене, Русь часами нянчился с младшим, передавая ему ту спокойную мудрость, которую нельзя найти в учебниках истории.       Славянин задумчиво теребил пальцами золотистый кленовый листик на цепочке. Его синие глаза опустились ниже, к бумагам на столе, но видел он совсем другой образ. Лицо другого государства, которое когда-то было так близко.       Он закусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри борется гордость и тоска. Позвонить ему?.. А не слишком ли нагло это будет выглядеть сейчас?       После завершения Масштабной войны украинец так и не вышел на полноценную связь с другими странами. Он закрылся в своей «раковине» восстановления, доверив всю представительскую работу Львову. Львовьянин, который и так разрывался между статусом культурной столицы и административными делами, но послушно ездил в Брюссель и Страсбург. Львову не привыкать было говорить от имени украинца, но он постоянно напоминал тому, что: «я не можу вічно бути твоїм язиком у Євросоюзі, Україно. Рано чи пізно тобі доведеться після війни подивитися їм у вічі самому».       Украина вздохнул. Его изоляция затянулась. Коллеги по НАТО и ЕС присылали запросы, выражали поддержку, но сам он хранил молчание, словно восстанавливая не только города, но и свою собственную, израненную душу.       Пальцы снова сжали кленовый листок. Этот символ — Канада? Или просто напоминание о чьей-то поддержке в самый темный час?       Славянину снова вспомнилась его теплая улыбка, широкая грудь и сильные руки, дарившие такие объятия, в которых Украина чувствовал себя в абсолютной безопасности. Украинец, безусловно, был сильной страной, способной выдержать немыслимые испытания, но всем иногда требовалась поддержка, возможность побыть слабым. Так делал не только он: сам канадец, когда ему становилось трудно, звонил или писал первым. В те редкие моменты они могли встретиться просто поговорить. Это успокаивало.       Странная была дружба, но невероятно крепкая. Многие страны любили слухи и шептались за спиной, якобы о том, что эти двое — пара, отпускали пошлые шутки, а некоторые, особенно те, кто завидовал, — презрительные комментарии, направленные, в основном, в сторону украинца.       Однако ничего подобного между ними не было. Они оба были просто лучшими друзьями. И, по правде говоря, для Украины это был первый лучший друг, а для Канады — единственный.       Впрочем, у славянина были и другие знакомые страны, с которыми он мог поговорить о делах или просто о жизни. Но в большинстве случаев они его не интересовали. Он больше привык находиться в кругу людей — простых, смертных людей, которые, хоть и не могли разделить с ним вечность момента и всю тяжесть его существования, дарили ему ощущение быстротекущей, но яркой жизни. Среди них он чувствовал себя нужным и настоящим.       Что ж до Канады... С ним всегда было весело поболтать и, что важнее, почувствовать себя как дома. Украина порой ловил себя на мысли: а что бы он вообще делал без этой молчаливой, но железной поддержки из-за океана? Было что-то невероятно уютное в знании, что там, на другом конце света, есть кто-то, кто искренне беспокоится о тебе не из-за политических выгод, а просто потому, что ты — это ты.       Украина улыбнулся своим мыслям и осторожно поправил рамку, задержав взгляд на Руси. На этом старом фото предок улыбался — по-настоящему, искренне и радостно. Это был, пожалуй, единственный снимок, где в глазах русина не было той вековой тени грусти и боли, которую Украина привык видеть всю свою сознательную жизнь. Обычно мужчина выглядел отрешенным: внешнее спокойствие казалось почти пугающим, а глаза — безэмоциональными колодцами. С каждым веком эта стена между ним и реальностью становилась всё выше.       Нормально ли это для страны, давно утратившей власть?       Возможно. Но ведь не все древние страны превращались в живые памятники самим себе. Те, кто был постарше Руси, сейчас вполне активно вели политические игры, интриговали и боролись за влияние. Но Русь... он словно добровольно сдал пост, выбрав внутреннюю тишину вместо внешнего шума.       Украина вздохнул, чувствуя, как его снова затягивает в плен «нав'язливих дум». Может, он просто себя накручивает? Ведь все страны, как и люди, обладают разным характером и волей. Кто-то жаждет власти до последнего вздоха, а кто-то находит силу в том, чтобы просто быть корнем, из которого растут другие.       Хотелось верить, что теперь, после их возвращения, в семье наконец-то всё наладится. Больше никаких открытых ран, никакой вражды между Сечью и Галичиной, никакого холода со стороны Руси. Но возможно ли это вообще? Семья — это не застывшее фото в рамке, это живой организм, который вечно болит, заживает и снова рвется в самых неожиданных местах.

***

      Украина в кабинете уже окончательно извёлся. Все документы были подписаны, папки аккуратно сложены в стопку, но на волю было нельзя: его «окно» покоя в плотном графике длилось не больше часа. Секретари и охрана знали — если славянина выпустить сейчас, он точно забретёт куда-нибудь на весь день, выключит телефон и будет бродить по киевским дворикам или стройкам, наслаждаясь свободой.       Когда чай с кокосовым печеньем был допит, Украина вздохнул. Он поднялся из-за стола, разминая затекшую спину, и подошёл к полкам, которые снизу доверху были забиты книгами.       Читать он любил с самого детства. В те времена, когда мир вокруг содрогался от войн и переделов границ, книги становились его личным убежищем, единственным способом отгородиться от ужасов реальности. Сейчас же на смену тяжелым фолиантам часто приходили новеллы в телефоне, комиксы или яркие мультфильмы.       Кто-то из «взрослых» стран  могли бы счесть это несерьёзным, но Украину это не волновало. В эти моменты он чувствовал себя маленьким ребёнком, защищённым и счастливым. И именно это чувство помогало ему сохранять ясный разум в политическом хаосе. Он видел прекрасное в мелочах: в рисовке анимации, в удачном обороте текста, в солнечном зайчике на переплете книги.       Украина медленно жевал печенье, ощущая, как сладкая кокосовая стружка приятно хрестит на зубах. В его кабинете царила тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов, и это одиночество сейчас было его главной драгоценностью. Он рассматривал сотни книжных томов на полках — почти каждый он знал наизусть, пронеся через десятилетия.       Сладкое в его семье было не просто едой, а чем-то вроде культурного кода. Украина невольно вспомнил, как Львов — элегантный и немного чопорный город, который фактически вырастил его — подавал ему на «завтрак» гремучую смесь из горького шоколада и крепкого кофе. Иногда, если утро было солнечным, в креманке красовалось мороженое. Не самый здоровый выбор для ребенка, но Львов тогда старался дать маленькому украинцу то, что не могли дать вечно занятые на геополитических фронтах родственники — тепло, уют и иллюзию того, что мир безопасен.       Подушечки пальцев аккуратно прошлись по корешкам книг. Фантастика, где герои всегда побеждали зло, и исторические романы, где всё было слишком знакомо... Украина нахмурил бровки. Он заметил, что одна из книг, старое издание «Машины времени», стоит чуть криво, нарушая идеальный ряд. Перфекционизм, доставшийся «в наследство» от Галичины, заставил его аккуратно поправить том.       Пальцы Украины замерли в нескольких миллиметрах от корешка «Человека в железной маске» Александра Дюма. Воздух в кабинете внезапно стал густым и холодным, а тишина — звенящей. Глаза славянина расширились, когда он увидел его.       Там, глубоко на полке, зажатый между пыльными томами классики, лежал тот самый манускрипт.       Украина мигом ухватился за тяжелую книгу, прикрывавшую его, и просто не поверил своим глазам. Увесистый том в его руках показался неподъемным, словно налился свинцом. Он же сам видел! Своими собственными глазами видел, как огонь в камине пожирал старую бумагу, как пепел разлетался серыми хлопьями, как Гетманщина и Русь стояли рядом, подтверждая конец этого безумия.       — Господи... Може, я перепрацювався? — хрипло молвил сам себе славянин, не решаясь коснуться пальцами знакомого пергамента.       Он зажмурился, надеясь, что когда откроет глаза, манускрипт исчезнет, окажется игрой теней или галлюцинацией от избытка кофеина и стресса. Но, открыв их, он увидел всё тот же желтоватый край и характерный блеск, который ни с чем нельзя было спутать.       Рука Украины, всё еще пахнущая кокосовым печеньем, дрогнула. Он медленно потянулся к манускрипту. Если этот артефакт вернулся, значит, он не просто «инструмент» — это часть их семейной истории, которую нельзя так просто сжечь. Или же... он вернулся, потому что кто-то из них втайне этого хотел?       Славянин почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Он только начал обретать покой, но эта «чертовщина» явно намекала, что их приключения с Русью и остальными еще далеки от завершения.       — Тільки не знову... — прошептал он, наконец коснувшись пальцами холодной, шероховатой поверхности. Манускрипт не вспыхнул, не ударил током, но Украина почувствовал странную вибрацию. Он был цел. Ни единого следа сажи. Словно огня никогда и не было.       Украина положил тяжёлый манускрипт на стол, и звук удара пергамента о дерево прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Руки дрожали, когда он начал судорожно листать пожелтевшие страницы. Это была не просто книга — это была живая память. Здесь всё описывалось до мельчайших подробностей, и это не был сухой фактаж из учебников.       Найдя дату 1596, он начал быстро пробегать глазами по строчкам. Собор случился, уния была провозглашена, Острожский остался при своём — всё шло «по истории». Славняин выдохнул с облегчением, прижав ладонь к груди. Значит, их вмешательство не стерло будущее, они не превратили реальность в хаос.       Но раз манускрипт здесь... прямо в руках, целый и невредимый, значит, что-то снова не так. Вещи, которые восстают из пепла, никогда не приходят просто так.       Украинец встал, чувствуя, как во рту пересохло. Он подошел к кофемашине, и та отозвалась привычным урчанием. Аромат свежемолотых зерен немного привел его в чувство. Сделав себе крепкий, душистый кофе в маленькую чашечку (как когда-то учил Львов), он вернулся за стол.       Он уселся поудобнее, сделал маленький глоток обжигающего напитка и придвинул к себе огромную томину. Украина решил читать с самого начала. Если манускрипт вернулся, значит, в их семейной летописи есть «дыра», которую они не заметили.       — Ну, давай подивимось, що ти ще від нас ховаєш... — прошептал он, переворачивая первую страницу, где красовались старинные вензеля и надписи на греческом и церковнославянском.       Украина удивленно листал страницы, но все они... пустые?       Славянин вздохнул и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.       –  Я потроху з'їжджаю з глузду, – выдохнул он, разочарованно глядя на аккуратные, но девственно чистые листы.       Вдруг резкий порыв ветра из окна охладил комнату. Кто в мире при здравом уме будет открывать окно в холодный январский день? Ну, только Украина. Он физически не мог находиться в закрытом, герметичном помещении, ему всегда был нужен хоть какой-то звук с улицы, дыхание воли.       Ворвавшийся внутрь ветер подхватил и с силой перелистал тяжелые страницы почти до самого начала книги. Украина резко остановил рукой листы, сердце его забилось быстрее.       Он в изумлении уставился на то открытий роздел посвещенный Руси. Страницы не пустовали. Они были заполнены текстом, но текст менялся прямо на глазах, чернила будто высыхали, превращаясь в новые слова и предложения. И это было не сухое перечисление князей, а эмоциональное, страстное описание, исполненное тоски и невысказанных чувств.       Но что-то славянину не нравилось. Описание событий совершенно не сходилось с реальными. А самое главное: история о Руси обрывалась в конце десятого столетия — там, где должна была только начинаться.       Украинец перевёл взгляд на пожелтевшую страницу. Буквы, выведенные тяжёлым уставом под летом 6496 (988 годом), казались не начертанными, а выжженными:

«І згоріла Руська земля у полум’ї й розп’ятті. Своїм безумством і гординею превеликою Государ піддався гріхам своїм, а князі і вої вослед йому пішли. Все то през його бунти, всім прийшлось погинути. За безумну любов свою, християн у крові затопив, а власную Землю зі світу вижив. Київ тяжко взітхає, Поділ плаче, ридає..за чад своїх, аки агнців заколених і в неволю вічну одведених…»

      Украинец нахмурился, и холодный пот проступил у него на лбу. Именно этот год во всех летописях значился как год крещения Руси, год надежды и великого рассвета. Но манускрипт в его руках пел иную песнь — о сущем ужасе. В этой версии истории никакого спасения не случилось, а попытка изменить веру обернулась кровавым кошмаром, поглотившим само время.       В иной раз он бы посчитал это маразмом безумного книжника или злой шуткой. Но после того, что они пережили в соборе Адама Потия… после того, как сама реальность треснула под их ногами…       Забыв обо всём на свете, Украина вскочил. Сердце колотилось в самое горло. Наспех натянув куртку и едва не сбив лампу со стола, он выбежал из кабинета. Ему нужно было увидеть Русь. Прямо сейчас. Убедиться, что тот, кто сидит в гостиной — это всё ещё тот самый предок, а не тень из этой проклятой летописи.

***

      

Кто такой Русь?

      Для историков — фундамент, для соседей — вечный предмет споров за наследство, но для семьи он был загадкой, обернутой в лазурный шелк и пахнущей ладаном. После того как Киев пал под копытами ордынских коней, а его единственный сын, Галичина, оказался зажат между амбициями королей и пап, Русь совершил то, на что не осмелилась ни одна держава: он ушел в себя.       Этот «духовный ретрит» длиною в пятьсот лет стал его спасением. Пока мир горел в кострах инквизиции, задыхался в дыму революций и содрогался от мировых войн, Русь пребывал в состоянии, которое Галичина язвительно называл «абсолютним пофігізмом». Русин стал воплощением гармонии, его гнев угас, сменившись бездонным спокойствием. Но за этим штилем скрывались воспоминания о временах, когда его кровь кипела не тише, чем Днепровские пороги.       Любовь — это ахиллесова пята любого бессмертного и дойти она способна даже до Афона. И Русь в этом был грешен. В эпоху своего расцвета он был подобен Володимиру Великому: страстным, необузданным и жадным до жизни. Летописцы, брызгая чернилами, приписывали ему гаремы, но истина была куда тоньше и болезненнее.       Несмотря на свои сотни увлечений, о которых судачили летописцы, Русь в глубине души оставался однолюбом. Среди сотен лиц, мелькавших в его долгой жизни, было одно, которое он запер в самом потаенном уголке своего сердца.       Это не была просто симпатия. Это была та самая любовь, которая заставляет бессмертного чувствовать себя уязвимым человеком. И именно после «прыжка» в 1596 год, когда он увидел, как его потомки борются за свою идентичность, старая рана Руси заныла с новой силой. Воспоминания стали настолько осязаемыми, что он чувствовал запах духов и холод золотых украшений, когда закрывал глаза.       Он понимал, что манускрипт был лишь инструментом, срезонировавшим с их общим состоянием. «Машины времени» как таковой не существовало — была лишь связь крови, земли и сильных чувств. А сейчас чувства Руси были настолько концентрированными, что реальность вокруг него начала «истончаться».       В его памяти всплыл Херсонес. 988 год.       Морской бриз, бьющий в лицо, и любовь. Эта любовь не была похоже ни на что больше. В глазах была тысячелетняя усталость империи и ледяная гордость, которая таяла только тогда, когда они оставались наедине. Любовь была не просто чувством, для него она была воплощением Света, Цивилизации и той недостижимой Красоты, которую он, молодой и «варварский» Русь, жаждал приручить.       Манускрипт превратился в пепел, а вместе с ним быстро угасла и безумная идея Руси вновь увидеть тот берег и тот пурпурный шелк. Путь назад был закрыт физически, и русин, верный своей многовековой привычке, запер эту дверь и внутри себя. Он никому не открывался. Никто из его потомков — ни гордый Галичина, ни деятельный Украина — так и не узнали о нем ничего сверх того, что было сухо изложено в учебниках истории или на страницах Википедии.       Каков был он настоящий? Тот, кто когда-то смеялся до хрипоты, пировал на княжьих дворах и сгорал от страсти, способной менять границы империй? Сам Русь медленным, уверенным жестом смахнул это наваждение, словно невидимую паутину с лица. Он поправил очки и продолжил перелистывать страницы старой книги. В доме стояла глубокая, почти осязаемая тишина, идеально созвучная его заглохшим, затаившимся мыслям.       Для всего мира он оставался величественным памятником былого величия, но внутри этой крепости спокойствия продолжал жить человек, который когда-то любил так сильно, что эта любовь до сих пор согревала его холодное бессмертие. Он не искал сочувствия или понимания. Он просто хранил свою тайну, зная, что пока он помнит тот взгляд, та часть его души, что не принадлежит истории, всё еще жива.       Надо сказать, что, несмотря на наличие общего семейного дома, каждый в этой большой и сложной семье имел право на свой угол. Русин часто целыми днями не выходил из своего убежища поближе к Святой Софии — его личной святыне, уцелевшей в этой тысячелетней круговерти. Жаль только, снаружи Собор уже не имел того византийского шарма, что когда-то: с позволения Руси Петр Могила и Мазепа еще несколько столетий назад провели «реставрацию», одев храм в пышное украинское барокко. Но внутри, под древними мозаиками Оранты, время для него замирало.       После той «саги» с прыжком во времени семья разъехалась. ЗУНР с УПА остались во Львове с Галичиной — там им дышалось легче. УНР в Киеве наконец ушел в свой личный «покой» с неизменной чашкой чая, хотя часто его видели на стройках: он не мог сидеть сложа руки, помогая младшему сыну, Украине, в восстановлении столицы.       Что же до Гетманщины, он, как и ожидалось, умчался в свое любимое Запорожье. Русь про себя лишь улыбнулся: сколько бы веков ни прошло, а Сечь всегда будет тянуть к порогам. Впрочем, Запорожье сейчас как никогда нуждалось в поддержке и восстановлении — город-крепость пережил и оккупацию частей области, и постоянные обстрелы, стоя на самом краю фронта.       А что делал Русь? Оставшись в тишине своих покоев, он почувствовал, как стены начинают давить. Книги были прочитаны, мысли передуманы, а призраки прошлого — временно приручены.       Он тяжело вздохнул, закрыл фолиант и решил, что пора бы прогуляться.

***

      Киев в январе сохранял свое величие, которое не поддавалось ни времени, ни обстрелам. Описывать красоту Златоверхого — дело неблагодарное; те, кто воспевал его столетиями, уже подобрали все лучшие эпитеты. Эту столицу нужно было видеть вживую, вдыхая её колючий зимний воздух.       В Украине, в отличие от многих других стран, появление живых воплощений на улице не вызывало ажиотажа. Прохожие не доставали телефоны, не шептались и не бежали за автографами. Частично это объяснялось менталитетом — украинцы всегда были сдержанны в плане «кумиров» — но больше всего на это повлияла война.       Послевоенное время принесло с собой тяжелую «акедию» — духовное оцепенение и глубокое безразличие. Украинское общество, израненное ПТСР, потерями и ужасами, которые невозможно забыть, пребывало в состоянии эмоционального выгорания. Люди настолько привыкли к запредельному стрессу, что появление стран или городов с флагами на лицах воспринималось с неким усталым «пофигизмом». Для тех, кто видел смерть и руины, «разноцветные» воплощения были лишь еще одной деталью сложной реальности.       Русь, вопреки своей обычной отрешенности, даже облегченно вздохнул. Он был благодарен своему правнуку за то, что тот, по язвительному, но меткому выражению Галичины, «весь час возиться з тими людьми». Именно благодаря этой неуемной энергии Украины киевляне настолько привыкли к обществу своей Страны и её предков, что присутствие древнего Русина на площади воспринималось как нечто само собой разумеющееся. В этой тишине и отсутствии лишнего внимания Русь находил странное утешение.       Сам Киев за прошедшие столетия изменился до неузнаваемости. На месте густых лесов и бревенчатых стен выросли стеклянные высотки и широкие проспекты, а шум конницы сменился гулом машин и сирен. Однако русин всё ещё безошибочно узнавал очертания родных холмов. Глядя на город, он видел его слоями: сквозь современный бетон проглядывали руины Золотых ворот, а за блеском новых витрин ему всё еще мерещились старые тропы, ведущие к Подолу.       Мужчина ни о чем особо не думал. Он просто шел, позволяя ногам самим выбирать дорогу, а голове — оставаться пустой и легкой. Он не вспоминал ни про свою бурную жизнь, ни про великую историю, ни про безумства молодости. Просто хотелось дышать свежим воздухом. Это нехитрое занятие помогало ему сохранять тот легендарный «ясный разум», который не помутился за целое тысячелетие. Не многие страны могли похвастаться такой гармонией в столь солидном возрасте, хотя, правду сказать, в молодости Русин был кем угодно, только не образцом спокойствия.       Вот и «город Володимира». Русь неспешно прогуливался неподалеку от руин Десятинной церкви, мимо четырехсотлетней липы Петра Могилы — в этом тихом сквере время словно замедлялось.       Как вдруг тишину парка разорвал топот сапог и тяжелое дыхание. В следующую секунду на мужчину налетает Украина. От неожиданного столкновения славянин не удерживается на замерзшем льду и с глухим звуком шлепается прямо на мягкое место.       — Україно? — Русь замер, глядя на взъерошенного, паникующего внука. В его глазах отразилось искреннее изумление, а голос, обычно глубокий и ровный, дрогнул от неожиданности. — Що се есть? Почто так спешишь, аки гонимий лютым зверем? О чудо дивное...       Русин даже слегка улыбнулся, глядя на взлохмаченного правнука. Он крепко сжал ладонь славянина, помогая тому подняться.       Украина, оказавшись на ногах, тут же согнулся пополам, уперев руки в колени. Он тяжело и часто дышал, выставив одну руку ладонью к Руси — мол, «подожди секунду, сейчас отдышусь». Эта одышка была странной. За годы, проведенные на фронтах, в окопах революций и в бесконечных марш-бросках новых войн, Украина, сам того не замечая, обрел тело атлета. Несмотря на то, что он никогда не посещал спортзалы, суровая реальность бессмертной страны сделала его невероятно выносливым: километровые кроссы в полной амуниции и переноска многокилограммового снаряжения выковали из него сталь.       Его грудь ходила ходуном не от физической усталости, а от шока. Эмоции перехлестывали через край, заставляя легкие гореть.       — Княже!.. — наконец выговорил Украинец, порывисто хватая того за плечи. — Швидко!.. Треба побалакати наодинці.       Славянин затравленно огляделся в поисках «укрытия». Его взгляд метался по заснеженным дорожкам, пока не зацепился за тусклую вывеску небольшого кафе «Чаклунка», притаившегося в тени старых лип. Не дожидаясь согласия, он потащил удивленного Русина за собой, почти вбегая внутрь.       Русь, едва поспевая за молодым и сильным преемником, лишь недоуменно качал головой, но сопротивляться не стал.       Однако, они не заметили, что находятся уже не одни.

***

      В кафе царила атмосфера эдакого мистического уюта. Всё было выдержано в тёмных тонах: тяжёлое дерево, бархатные занавески, спокойная музыка и приглушённый свет ламп в кованых абажурах создавали ощущение, будто время здесь течёт медленнее, чем на шумных улицах Киева.       Заняв самый дальний и уединённый столик, русин, раз уж представился случай, заказал свой любимый Киевский торт. Стоило отметить милую черту в украинской семье — этот торт обожали абсолютно все. Но особенно от него фанател Украина: в минуты радости или великого стресса он мог в одиночку расправиться с целым тортом, а то и попросить добавки.       — Будеш? — мягко предложил Русь, глядя на то, как правнук нервно барабанит пальцами по столу.       — Ні-ні, мені нічого не треба, пані... — отрезал славянин подошедшей официантке, пытаясь сохранить серьёзный вид. Но стоило ему бросить взгляд на глянцевую картинку в меню с изображением хрустящего безе и фундука, как вся его решимость мгновенно испарилась. — Ех... немає сили відмовити. Трішечки, але цілий... Ні, два торти, будь ласка, мені! Та порцію для Русі.       Девушка не сдержалась, глянула на украинца и издала тихий смешок, едва поспевая записывать заказ в блокнот. Уж больно славянин казался сейчас обезоруживающим в своем порыве — взъерошенный, по-детски встревоженный, но всё такой же искренний в своей любви к лакомствам.       — Не дивно, що тебе всі люди люблять, — добродушно промолвил русин, прищурив глаза.       — Та... ні! Послухайте! — Украина вдруг встрепенулся, вспомнив о целях встречи. Он торопливо подтянул к себе рюкзак, где на самом дне покоился древний манускрипт. — У мене ж вельми важлива справа!       — Княже? — вдруг раздался низкий голос за их спинами.       Оба резко обернулись на голос.       — Київ! Друже мій сизий! — Русь поднялся из-за стола, расправляя плечи, чтобы поздравить гостя.       — Ні, ні, не підводьтеся, — почтительно поклонился стольный град. Было видно, как он обрадовался, встретив своего первого Государя спустя столько долгих лет.       Следуя древнему обычаю, столица склонил голову в глубоком поклоне.       — Радо мені бачити тебе, друже сизий, — кивнул ему Русь, и в его глазах мелькнула давняя тоска.       — Взаємно… О, Україно! — Киев наконец заметил младшего и перевел на этого взгляд. — Власне, я саме тебе й шукав.       — Шукав?! Навіщо це мене шукати? Я нічого не накоїв! — парень мгновенно спрятал портфель за спину и немного подвинулся на скамейке, освобождая место. Киев молча сел рядом.       — Справді? А хто дременув з робочого місця, нікому не зронивши ні слова? Хто за тебе справи Держави твоєї вершити буде? — сурово спросил Киев. — Я? Я не можу вічно бути тобі за щита. Так було лише в лиху годину, через війну. Але вона скінчилася, тож мусиш знову стати до ладу й повернутися на свій пост.       — Ще скажи на престол, — закатил глаза Укрина. — А якщо на нас знову нападуть?! Завжди треба бути напоготові! — он воинственно, как оружие, сжал в руке обычную вилку.       — Твоєму народові потрібна жива країна, а не термінатор у шанцях під Роздольним, — Киев спокойным, но властным жестом накрыл ладонью руку парня, заставляя того положить вилку на стол. — Ти вже дорослий, годі поводитися, наче мале дитя.       — О як! На війну ходити — то не малий, а як містом погуляти — то ще молоко на губах не висохло! Бач, яка правда на світі! — Украина патетически вздохнул, словно актер на сцене театра. Он скрестил руки на груди, как фараон, и картинно откинулся назад, делая вид, что теряет сознание. — Ось піду зараз, застуджуся, почну кашляти, змарнію та й помру вам усім на втіху!..       Оба весело засмеялись. Смех Украины, звонкий и чистый, разлетелся кофейней.       — Ну все, вгамуйся, — с улыбкой промолвил Киев.       — Треба ж таке... — тихо произнес Русь, наблюдая за этой сценой. Его взгляд стал теплым и немного задумчивым. — Як хутко звикають до всього нового... Ти ж бо дуже довго не зважувався прийняти нову державу у своє серце, друже мій Києве.       Киев бросил на него быстрый взгляд, но мгновенно опустил глаза, ничего не ответив. Украине показалось, что в глубине зрачков стольного града промелькнула... тоска?       — Україно, ти ж бо хотів щось явити нам? — напомнил Русь, ласково коснувшись плеча младшего.       — Еее... Ні-ні, нічогісінько! — парень смутился и замахал руками. — Просто хотів з Вами побути... хоч трохи.       — Ти полишив державні справи лише задля того, щоб байдики бити? — возмутился Киев, и его брови строго сошлись на переносице. — Що це за недбальство?       — Не будь таким суворим, друже. Кожній душі потрібен спочинок, — возразил Русь, осаждая пыл Киева спокойным жестом.       — Я розумію, Княже... — Киев вздохнул, но взгляд его остался непоколебимым. — Проте ані Ви, ані інші краї не відступаєте від свого чину, бо то є безвідповідально. Навіть тепер, коли війна вщухла, Україні належить працювати не покладаючи рук. Він — Держава, і ми не маємо права на дозвілля, бо ніхто, крім нас, цього тягаря не понесе.       — Тобто всі ці нескінченні прийоми та вояжі на Мальдіви, які влаштовує Європа, це теж «тяжка праця»? — Украина картинно закатил глаза, не скрывая сарказма. — Києві, я від своїх обов'язків не відхрещуюсь, і ти це чудово знаєш! Просто... мені треба було ковтнути свіже повітря.       — У задушливому кафе? — Киев вскинул бровь, скрестив руки на груди. Его голос так и сквозил холодным недоверием.       — Ну... Русь просто змерз! — выпалил хлопец, кивнув на старшего. — От і вирішив його трохи відігріти чаєм.       Русин перевел взгляд на Украину. В его глазах читался немой, но тяжелый укор: «Брехати негоже». Мужчина ничего не ответил, лишь едва заметно качнул головой. Он нутром чуял, что за этой суетой и нелепыми оправданиями кроется нечто большее. Младший славянин явно что-то утаивал — что-то, что предназначалось только для его ушей, без посторонних свидетелей. Но что могло быть настолько важным, чтобы лгать в лицо самой столице? И зачем такая таинственность?

***

      Разговор о манускрипте пришлось отложить в долгий ящик — присутствие столицы не располагало к тайнам. Русь, казалось, искренне наслаждался моментом, греясь в лучах редкого спокойствия, но Украина был сам не свой. Он то и дело поглядывал на рюкзак, нервно постукивая пальцами по колену.       Идиллия длилась недолго. У Киева, впрочем, как и у самого Украины, работа стояла над душой костлявой тенью. Поднимаясь из-за стола, стольный град бросил на младшего тяжелый, сугубо официальный взгляд, не терпящий возражений:       — Щоб через десять хвилин був на місці.       Как только за Киевом закрылась дверь и они вышли на прохладный воздух, Русь остановился, неспешно поправляя тяжелое пальто.       — Ти ж бо про щось змолвити хотів, сину? — спросил он, внимательно вглядываясь в лицо парня.       — Так!.. Я за манускрипт... — выпалил Украина, оглядываясь по сторонам.       Русь замер, глядя на него в полном недоумении. Его брови поползли вверх, а в глазах отразилось искреннее непонимание.       — У якому сенсі? Що з ним не так? Ми ж його спопелили, начебто... ще за тих сивих часів.       Вместо ответа Украина выразительно, почти защитным жестом, прижал ладонь к потертому рюкзаку.       — Я теж так гадав... — глухо отозвался он. — Ходімо до мене в офіс, там не буде зайвих вух.

***

      — Ось, — выдохнул украинец, с глухим стуком опустив тяжеленный фолиант на полированную поверхность стола.       При виде этой книги лицо Русина вытянулось, а в глазах отразилось нечто среднее между суеверным ужасом и полным оцепенением.       — Як же се?.. — глухо проронил Русь. Ноги словно налились свинцом, и он почти рухнул в кресло напротив, не в силах отвести взгляда от старой кожи переплета. — Як воно могло...       — А ось так, — коротко бросил Украина, нервно жестикулируя. Он стремительно подошел к кофемашине, лишь бы не смотреть на книгу. — Каву будете? З вершками, як ви любите.       Русь не ответил. Он протянул дрожащую руку к манускрипту, но так и не решился коснуться его, словно тот был раскаленным углем.       — Вкраїно, я не збагну, що се коїться... Де ти роздобув його? — Голос Руси дрогнул, в нем проснулась древняя, забытая властность. — Ми ж спопелили його! Власноруч! Я старий, мій розум може затуманитись, але ж не ти... І не всі ми разом з глузду з’їхали!       — Ну, ми ж усі колись їли мій перший торт, який я спік татусеві на іменини. Може, ми тоді гуртом і отруїлися, а тепер нас мари носять, — бросил Украину, пытаясь отгородиться шутками. Он налил себе чаю, и сладкий аромат манго удивительно смешался с пылью веков, поднявшейся от книги.       — Не до блюзнірства зараз, — строго прервал его князь.       Русь протянул руку и наконец коснулся манускрипта. Сквозь кончики пальцев мгновенно прошел разряд – невидимая, но густая и тяжелая энергия. Это было ощущение чего-то древнего, зародившегося еще до первого заложенного камня Киева. Русь провел ладонью по обложке, словно очерчивая невидимый круг, за который нельзя ступать. В голове на мгновение мелькнула неверная, горячая мысль: «А що, як скористатися нею? Повернути все...», но он сразу отверг ее, давая место холодному разуму.       — Треба повідомити всіх... — глухо промолвил Русь.       — М-м, зачекайте! — Украина чуть не опрокинув чашку, подбегая к столу . — Сторінки тут геть порожні! Лише дві заповнені: одна про Берест 1596 році і вона абсолютно відповідає історії, в друга.. вона про Вас, Княже, саме про Вас! Але там усе не так... Тобто в історії все було інакше, а тут написано те, чого ніколи не сталось!       — І про що ж там мовиться? — Русь решительно раскрыл книгу, и сухой хруст древней кожи раздался в тишине кабинета, словно выстрел.       — Про ваше хрещення, але!.. — Украина запнулся, подбирая слова. — Його не відбулося. Через якусь... «безумну любов».       Русь на мгновение оцепенел. Он перестал слушать правнука, мир вокруг как-будто бы исчез, оставив лишь желтоватый пергамент перед глазами. Пальцы сами нашли нужную страницу. Старый правитель впился взглядом в строки, не веря своим глазам.       Действительно. Там были описаны ужасные подробности, искаженные события... То, чего никогда не должно было произойти в реальности. Но больше всего поразила одна деталь — тайна, которую никто, кроме самого Русина, не мог знать. Она была похоронена под наслоением веков, под пеплом тысячи костров.       Прочитав одно единственное имя, он побледнел как полотно. Губы задрожали, а в глазах, обычно излучавших покой и мудрость, впервые за долгие века промелькнул настоящий вихрь эмоций: первобытный страх, обжигающий гнев и такая острая боль, словно ему снова пронзили сердце мечом.       Он резко, с силой захлопнул манускрипт, подняв тучу пыли.       — Як багато ти встиг прочитати? — голос Руси прозвучал глухо, словно из-под толщи земли.       Украина осекся, подавив готовый сорваться с губ поток слов.       — Лишень самий початок... Але й того вистачило, щоб...       — Я йду, — резко отрезал князь. Он поднялся так стремительно, что кресло жалобно скрипнуло, и мертвой хваткой вцепился в манускрипт, прижимая его к груди, словно щит.       — Зачекайте! Що значить — «йдете»?! — Украина опешил, не веря своим глазам.        — А манускрипт вам навіщо? Невже ви гадаєте, що я вас ось так просто відпущу, а ви мені нічого не поясните? Що вас так налякало, Княже?       Славянин метнулся к выходу, перегородив путь к дубовой двери. В его глазах горела решимость, смешанная с обидой. Русин остановился в шаге от него и тяжело, надсадно вздохнул, будто на его плечи внезапно опустилась вся тяжесть прожитых эпох.       — Твоїй юнацькій голові про таке відати не гоже... — Русь посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было прежней теплоты. — Я сам розберуся з сим лихим знаменням. Не твоя то печаль.       — Не моя?! — Украина всплеснул руками, почти переходя на крик. — Тоді, у Бересті, ми всі були разом! Так, сварилися, так, ледь не за горлянки одне одного брали, але те діло зробили спільно! Як ви збираєтесь розбиратися з цим наодинці тепер? Ви вже не один, і світ не той!       Русь нахмурился, и в его глазах блеснула опасная искра былого величия, заставляя воздух в кабинете стать тяжелым и тягучим.       Впервые за долгие столетия в груди князя вскипела буря: глухой гнев и удушающее раздражение, которое он не в силах был унять. Брови сошлись у переносицы, в висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло. В это мгновение он видел перед собой не правнука, не Украину, которого когда-то качал на руках, — в очертаниях фигуры у двери ему почудился очередной враг, преградивший путь. Один из тех, кого в стародавние времена стоило немедля пронзить булатом.       Украине на миг стало по-настоящему жутко. Несмотря на то, что в семье он с папой были самыми невысокими, славянин обладал невероятной, почти аномальной силой. Но сейчас его пугала не физическая мощь предка. Страшно было видеть Русь таким. Злость князя была пропитана запредельным отчаянием и застарелой болью, которая, казалось, сочилась из него, как яд из раны. Перед украинцем стоял совершенно чужая страна. Чужая и опасная.       — Княже... — Украина сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Давайте вгамуємося. Сядьте, прошу вас. Розкажіть мені... що то за «любов» така була, що змусила манускрипт так переінакшити нашу долю?       — Я не буду про се мовити, — твердо, со сталью в голосе отрезал Русь. Он сделал шаг вперед, и воздух в кабинете, казалось, похолодал на несколько градусов. — Відійди геть.       — Ох, і нащо ж я вам про це повів? — корил себя украинец, не отводя взгляда от потемневшего лица предка. — Слухайте, тут щось недобре... Ви занадто різко стали суворим, щойно прочитали ті рядки. Що вас так обурило? А чи, може... це магія книги так на нас діє? Боже, ну чому це знову трапилося саме з нами?       Русь решительно шагнул к двери, намереваясь просто снести препятствие в лице правнука, но Украина в последний момент уперся ладонями ему в грудь, удерживая этот живой кусок истории.       — Послухайте, це вже за межею! Давайте просто поговоримо...       — Я не бажаю, аби хтось ліз у мою душу, — прохрипел князь, и в его глазах на миг вспыхнула такая древняя, выжженная лють, что Украина невольно вздрогнул. — І не збираюся ятрити своє минуле перед тим, хто його не відає.       — Якщо манускрипт повернувся з небуття, значить, це минуле не дає вам дихати! — выкрикнул парень, не убирая рук. — А через ваші муки страждає і весь наш народ!       — Твій народ, — отрезал Русь, и его голос стал холодным, как лед на Днепре в лютый январь. — Мій давно спочив під татарськими копитами. Його розвіяло попелом по степах, розтерло в порох між жорнами віків. Немає в тобі мого народу, лише тіні...       — Но-но! — Украина аж зубами скрежетнул от такой несправедливости, чувствуя, как внутри закипает праведная обида. — Ваш народ нікуди не зникав! Він перероджувався, гартувався у вогні, еволюціонував і врешті-решт відродився в мені! Я — і є ваш народ, Княже. І ми разом вирішимо цю загадку, здолаємо будь-яку лиху напасть, як робили це тисячу літ тому!       Русь замер. В его груди клокотало тяжелое дыхание, а взгляд метался по лицу Украины, словно он пытался отыскать в этих современных чертах знакомые скулы или блеск глаз тех, кого он вел на Калку или за стены Киева.       Русь резко бросил книгу на пол, заставив Украину запнуться на полуслове. Тяжелый том ударился о паркет с глухим стоном древнего пергамента.       — Нічого ми не будемо вирішувати! — прогремел князь, и в его голосе впервые зазвучала сталь, не терпевшая возражений. — Я не збираюся се ні з ким обговорювати. Похованого не ворушать!       Была ли это их первая настоящая ссора за эти десятилетия? Сказать сложно. Но, казалось, сама богиня Клио решила вмешаться в этот спор, потому что манускрипт под их ногами вдруг вспыхнул с новой, неистовой силой.       Оба замерли. Они несколько раз переводили глаза с «артефакта» друг на друга, не веря своим глазам. Свет, пробивавшийся сквозь сомкнутые страницы, был не теплым, а каким-то тревожным, пульсирующим, словно сердце истории забилось в агонии.       Резко, почти синхронно, они устремились к книге. Оба припали к полу, словно пытаясь собственными телами обуздать это безумное сияние. Руки Украины легли поверх рук Руси, они пытались «остановить» манускрипт, прикрывая свет ладонями, но он безжалостно проникал сквозь пальцы, заливая комнату холодным белым блеском.       Воздух вокруг задрожал и стал вязким, словно остывающий воск.       — Ні-ні, тільки не це!.. — в панике запричитал Украина, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли круги. — Я ж гадав, воно працює лише тоді, коли вся родина в зборі!.. Невже лише мене з Вами вистачило?!       Лучи света, острые как иглы, пробивались сквозь сомкнутые пальцы, заливая кабинет неземным, пульсирующим блеском. Казалось, сама реальность начала рваться по швам.       — Господи, куди завгодно... Тільки не в мої літа. Боронь нас, Боже, від тих лихих годин знову, — Русь проговорил это почти шепотом, и в его голосе, обычно твердом, как гранит, задрожала неприкрытая тревога. Он всем телом ощутил, как время вокруг них начало сворачиваться в тугую спираль.       — А я взагалі хочу динозаврів побачити! — выкрикнул Украина, вцепившись в рукав прадеда. Его накрыла волна истерического смеха — защитная реакция на первобытный страх перед неизвестным.       Увы, все попытки спастись от очередного «поучительного урока» истории были тщетны. Или это было испытание? Хотя какая теперь разница?       Это была последняя связная мысль украинца перед тем, как мир окончательно раскололся на тысячи сверкающих осколков, а ослепительная вспышка стерла и кабинет, и кофемашину, и само ощущение пола под ногами.