9. Огненная дева

***

983 год н. э.       Воды Геллеспонта тихо плескались под ласковым солнцем. Это был самый обычный летний день классического Средневековья, на первый взгляд ничем не отличающийся от сотен других.       Один из бесчисленных военных походов, осад и долгих переговоров, которые из века в век шумели у неприступных ворот величественного Константинополя. В этот раз сюда снова пришли русы — и опять ведомые своим вечно неугомонным молодым сувереном. Сам Русь тогда ещё даже не думал о том, чтобы становиться настоящей, чинной державой. Да и само это понятие появится в умах людей ещё очень нескоро.       Пока людские правители и княжеские послы чинно заседали в прохладных залах дворца, скрепляя подписями и клятвами свитки — те самые, которые историки будущего назовут важнейшими письменными источниками эпохи, — самому Руси внутри стало слишком скучно. Оставив смертных спорить о дани и торговых льготах, он отправился на прогулку вдоль исполинских стен города Константина.       Голова его была абсолютно пуста в самом лучшем смысле этого слова. Он ни о чём не переживал, ни о чём не думал. Молодой, беззаботный языческий бог, он просто радовался погожему летнему дню, тёплому морскому бризу и звонкому пению птиц в императорских садах.       Вдруг чуткий слух русина уловил тихий, едва заметный шорох где-то наверху. Зоркий взгляд тут же зацепился за миниатюрный силуэт, промелькнувший на самом краю массивной каменной стены. Рефлексы сработали быстрее мыслей: Русь инстинктивно скользнул ладонью к рукояти верного засапожного ножа и замер в боевой стойке, готовый к любому нападению.       Однако спустя секунду незнакомка повернула голову влево, опасливо проверяя, не следит ли кто за ней снизу. В этот миг Русь к своему глубокому удивлению разглядел изящные женские черты лица и упрямо выбивающиеся из-под накидки пряди огненных волос. Борьба с лазутчиками в его планы не входила, поэтому, решив затаиться, он бесшумно скользнул в густые, одуряюще пахнущие кусты цветущего жасмина и замер, затаив дыхание.       Девушка тем временем действовала на удивление ловко. Цепляясь за выступы вековой кладки, она проворно спустилась по стене, оказавшись на свободе — за пределами шумного, душного города. Оказавшись на земле, незнакомка победно хмыкнула и принялась весело отряхивать ладони от каменной пыли.       — Проще простого! — тихо, но торжествующе прошептала она по-гречески.       Кусты жасмина позади неё негромко зашуршали. Русь медленно, с кошачьей грацией двинулся вперёд, и ветви раздвинулись, пропуская его высокую фигуру. На его губах играла дерзкая, чуть насмешливая улыбка, а нож он так и не выпустил из рук.       — И часто благородные ромейские девы прыгают со стен, точно дворовые кошки? — негромко спросил он чистым греческим, заставив девушку испуганно подпрыгнуть на месте.       На девушке был надет лёгкий дорожный плащ с глубоким капюшоном, который должен был скрывать её от посторонних глаз. Однако ни ярких огненных волос, ни утончённых черт лица эта ткань утаить не могла — с первого взгляда становилось ясно, что незнакомка принадлежит к высшей аристократии, если не к самому императорскому роду. Любая благородная ромейка на её месте уже разразилась бы гневной тирадой или, следуя строгому этикету, потребовала бы уважения к своему статусу. Но, присмотревшись к вышедшему из кустов юноше, девушка внезапно осеклась. Чувства её не обманывали: перед ней стоял не смертный воин, а само воплощение далёких северных земель — бессмертный суверен.       Она заметно замешкалась, её царственная уверенность на миг дрогнула.       — Не подумайте... что я лазутчица или замыслила дурное, — тихо, но с достоинством ответила она, выпрямляясь и расправляя плечи. — Мне просто нужно было незаметно ускользнуть от... от взоров моей семьи. Я лишь хотела хотя бы раз увидеть мир за пределами этих душных стен.       — Вы из императорского дома? — славянин плавным, скупым движением убрал холодное оружие обратно за голенище сапога, но взгляда от незнакомки не отвёл. Напротив, он принялся разглядывать её с ещё большим, неприкрытым интересом.       — Вовсе нет, — поспешно, но твёрдо соврала девушка, прямо и бесстрашно взглянув в глаза русину. Из-за его внушительного роста ей приходилось высоко задирать голову, но это ничуть не умаляло её гордого вида. — Я всего лишь из гинекея, служанка её величества императрицы, не более.       Русь едва заметно прищурился. Ему, привыкшему к бесхитростным северным нравам, эта хрупкая девчонка, пытающаяся обвести его вокруг пальца в тени великого Константинополя, показалась невероятно забавной. И, сам того не замечая, он сделал первый шаг в ловушку, из которой не сможет выбраться следующую тысячу лет.       На его то губах заиграла дерзкая, мальчишеская улыбка. Раз уж Царьград решил поиграть с ним в загадки, почему бы не принять вызов?       — О, служанка, говоришь? — Русь картинно вздохнул, сокрушённо покачав головой, и поправил на плече простую холщовую рубаху. — Что ж, тогда мы с тобой товарищи по несчастью. Я ведь тоже... так, принеси-подай при княжеской дружине. Конюх я, в общем. Лошадей нашего воеводы стерегу, навоз убираю, да вот, видишь, в город за чесноком послали, а я дорогу перепутал.       Девушка на секунду лишилась дара речи. Она посмотрела на его гордую осанку, на дорогую скандинавскую фибулу, скреплявшую его плащ, на холеные ладони, которые явно держали только рукоять меча, но уж точно не навозные вилы. А самое главное — на синюю, словно и сам Босфор, кожу, и родовой золотистый знак на лице, что сразу выдавало его, как Бессмертного. Взгляд её больших глаз сделался насмешливым. Она поняла, что её раскусили, но отступать было поздно.       — Конюх? — переспросила она, скептически приподняв одну бровь. — Надо же, какие у северных варваров статные конюхи. И от них совсем не пахнет конюшней. Только... жасмином.       — Так я это... перед выходом помылся, — ни моргнув глазом, соврал Русь, делая шаг ближе и бесцеремонно заглядывая под её капюшон. — У нас на севере строго: если конюх не благоухает как майская роза, князь его сразу на съедение медведям отдаёт. А тебя как звать-то, гроза императорских простыней?       Девушка едва сдержала смешок, гордо вскинув подбородок.       — Анна...стасия, — быстро сориентировалась она, едва не выдав своё настоящее имя, и тут же перешла в наступление: — А тебя, великий укротитель кобылиц?       — Ратибор, — выпалил Русь первое пришедшее в голову имя одного из своих самых занудных воевод, мысленно извиняясь перед ним. — Ну что, Анастасия, раз уж мы оба сбежали от своих господ, может, покажешь «простому конюху» окрестности? А то меня в этих ваших каменных джунглях того и гляди греки на сувениры разберут.       Анна на мгновение задумалась, а затем её лицо озарила искренняя, живая улыбка — первая настоящая улыбка за многие месяцы строгой дворцовой жизни.       — Ну пошли, Ратибор. Только если нас поймают, скажем, что ты украл меня ради выкупа. Тебе, как варвару, всё равно никто не удивится.

***

      Они гуляли до самого вечера, совершенно позабыв о времени. Руси стало абсолютно плевать и на очередной скучный договор, и на то, что в лагере его, скорее всего, уже обыскались, подняв на уши всю княжескую дружину. Впервые за долгие столетия своего существования он чувствовал себя кем-то большим, чем просто бездушным Воплощением клочка земли, обречённым вечно бороться за выживание в этом жестоком мире.       Эта слащавая, надуманная и до тошноты классическая история произошла именно с тем, кто громче всех клялся, что подобное чувство его никогда не постигнет. Он влюбился. Влюбился глупо, безоглядно, с первого взгляда. Хотя, возможно, эта вспышка случилась лишь потому, что среди сотен фальшивых византийских лиц он наконец-то нашёл родную душу — такую же неукротимую, своевольную и жаждущую свободы.       — Смотри! — звонкий голос Анны внезапно отвлёк его от мыслей. Девушка указывала изящной ручкой куда-то вдаль, на зелёные холмы за чертой городских стен. — Это моё самое любимое место. С того обрыва виден весь Константинополь и уходящее в море солнце. Кто последний добежит, тот слизняк!       Не успел Русь даже моргнуть, как она, заливисто рассмеявшись, сорвалась с места. Её лёгкий плащ взвился на ветру, а огненные волосы вспыхнули в лучах заходящего солнца.       Молодой князь на секунду опешил, а затем на его лице расплылась широкая, азартная улыбка.       — Эй, Анастасия, так нечестно! — крикнул он ей вслед, пускаясь в погоню и легко перескакивая через придорожные камни. — Конюхам по статусу положено бегать быстрее служанок!       Они взлетели на вершину холма почти одновременно — запыхавшиеся, раскрасневшиеся и безумно счастливые. Анна, не выдержав, со смехом повалилась прямо на изумрудную траву, подставив лицо прохладному вечернему ветру. Русь опустился рядом, тяжело переводя дыхание. В этот миг перед ними открылся такой вид, от которого у любого смертного перехватило бы горло.       Величественный Царьград лежал как на ладони. Огромный купол Святой Софии, раскинувшиеся палаты Большого дворца, бесконечные каменные стены — всё это сейчас буквально тонуло в жидком золоте заката. Солнце медленно опускалось в тёмную гладь Мраморного моря, окрашивая облака в багровые, пурпурные и нежно-розовые тона.       Русь смотрел на этот великий город, который веками пытался завоевать, но впервые в жизни его взгляд скользнул мимо золотых крыш. Он смотрел на Анну. На то, как последние лучи солнца золотят её ресницы, как ветер путает огненные пряди волос и как в её глазах, точно в зеркале, отражается весь этот бескрайний пылающий небосвод.       Дурманящий запах жасмина, принесённый ветром из долин, смешивался с солоноватым ароматом моря. В этой звенящей тишине уходящего дня, далеко от войн, политики и княжеских обязательств, Русь внезапно осознал, что готов отдать все свои земли, все богатства и победы ради того, чтобы этот момент длился вечно.       — Красиво, правда? — тихо, почти шёпотом спросила Анна, не поворачивая головы, но чувствуя на себе его обжигающий взгляд. Вся её утренняя дерзость куда-то исчезла, уступив место мягкой, непривычной грусти. — Дома, за высокими окнами, закат кажется ненастоящим. Словно картина, запертая в раму. А здесь... здесь чувствуешь, что ты живёшь.       Русь молчал. Он медленно протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев, коснулся её ладони, лежащей на траве. Анна не отстранилась. Напротив, её пальцы дрогнули и робко переплелись с его — хрупкая, смертная девчонка-ромейка и дикий, могучий северный суверен, соединённые одной тайной на двоих на самом краю обитаемого мира.       Но вдруг Анна резко, почти испуганно убрала руку. Тепло её ладони исчезло, оставив на коже Руси лишь холодный вечерний ветер. Она обхватила колени руками и уставилась на гаснущий закат, а на её лицо вновь легла та самая тяжёлая, недетская грусть.       — Скажи мне… — тихо, почти беззвучно заговорила она. В её голосе больше не было задорной служанки, да и глупо было притворяться дальше. — Каково это — жить вечно? Быть бессмертным, видеть, как сменяются эпохи, но оставаться прежним?       Русь вздрогнул. Наваждение их маленькой игры в «конюха и служанку» растаяло, обнажив суровую правду. Он промолчал, не зная, что ответить, а Анна горько и красиво улыбнулась, глядя на то, как солнце окончательно тонет в волнах.       — Мне кажется, это хуже смерти, — прошептала она, и ветер унёс её слова к морю. — Видеть, как всё, что ты любишь, превращается в прах. Знаешь… люди думают, что я рождена для великой доли. Что я должна любить князей, императоров, покоряться долгу и твоим будущим правителям. Но моя единственная любовь — это свобода. А свобода смертна. Как и я. Для тебя, вечного Воплощения земель, я — лишь песчинка. Короткая вспышка на краю неба, которая растает, едва наступит ночь.       Русь хотел возразить, хотел пообещать бросить к её ногам всю свою зарождающуюся державу, но слова застряли в горле. Он сокрушительно, ясно понял: эта огненная дева никогда не будет принадлежать ни ему, ни будущему князю Володимиру, ни кому-либо ещё в этом мире. Она принадлежала только этому ветру и этим холмам. И её неизбежная, скорая смерть станет его личным, персональным проклятием на следующую тысячу лет. Она уйдет, оставив его наедине с его страшным, холодным бессмертием.       …Это воспоминание — далёкое, засыпанное пеплом веков, но всё ещё кровоточащее — пронеслось перед глазами Руси за долю секунды, пока он стоял в тёмном полумраке дворцового коридора. Настоящее время безжалостно вернуло его назад.       Русь медленно опустил руку, которую Украина пытался удержать, и сделал первый шаг обратно к золотому залу. Туда, где за закрытыми дверями осталась его вечная, давно погибшая в реальном времени, но всё ещё живая здесь любовь.

***

      — Твой брат невероятно силён! Хотя по нему это сразу было видно. Неужели он такой суровый из-за вашей проклятой книги? — рассуждала Эмеральда, осторожно пробираясь по тёмному, гулкому коридору. Не услышав шагов позади, она обернулась. Славянин еле плёлся за ней, глубоко увязнув в собственных мыслях. — Василий?       — М-м?.. — Украина заторможенно поднял голову, вырванный из оцепенения её голосом.       Эмеральда остановилась. Сначала она сочувственно посмотрела на парня, но в следующую секунду её тонкие брови резко сошлись на переносице. Шагнув ближе, она крепко схватила его за плечи.       — Ну же, соберись! — она хорошенько встряхнула его, заставляя сфокусировать взгляд. — Послушай меня. Я без понятия, кто вы такие на самом деле и что за чертовщина у вас творится. Да и знакомы мы, считай, всего второй день… Но вы с братом подарили мне самые безумные, самые незабываемые эмоции за всю мою жизнь! Если вам так дорог этот манускрипт, клянусь, я костьми лягу, но верну его вам!       Украина слабо, но искренне улыбнулся. Глядя в эти горящие изумрудные глаза на не по-детски серьёзном лице, он на секунду поймал себя на странном дежавю. В её упрямстве, отчаянной смелости и готовности броситься в бой за друзей он отчётливо узнал самого себя — такого же молодого, горячего и отчаянного.       — Спасибо, Эмеральда, — тихо сказал он, ощущая, как на душе становится капельку легче.       — Да брось ты! И прошу, зови меня просто Эма, — гордо заявила девчонка и, сияя от собственной важности, внезапно прыгнула вперёд, по-свойски обхватывая его рукой за шею. — Мы же с тобой теперь считай как брат с сестрой!       — Эй-эй, полегче, не задуши меня… Эма!.. — придушенно пропыхтел украинец, пытаясь высвободиться, пока девушка заливалась звонким, чистым смехом. Напряжение, царившее между ними после ухода Руси, наконец-то рассеялось. — Ну ладно, ладно, верю. Выкладывай, где ромейцы могут прятать наш манускрипт?       Эма мгновенно посерьёзнела. Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и увлекла Украину в глубокую нишу за мраморной колонной. Отсюда, из тени, отлично просматривался главный перекрёсток коридоров. Дворец напоминал растревоженный улей. Из залов доносился гул голосов: там спешно наводили порядок после сорванного приёма. Мимо них, звеня доспехами, протопал тяжёлый патруль этериотов — наёмных гвардейцев в чешуйчатых панцирях. Следом за ними, шумно переговариваясь на славянском наречии, прошла часть прибывшей делегации Руси: суровые дружинники в волчьих шкурах поверх кольчуг, недовольные тем, что переговоры прервали. В воздухе пахло ладаном, дорогими благовониями и сыростью надвигающейся грозы.       — Книгу унесли в Магнавру — дворцовую канцелярию, это в крыле Халки, — быстро зашептала Эма, указывая направление. — Её передали старшему писцу, чтобы тот проверил, нет ли там яда или тайных шифров. Напрямую туда не пройти — там сейчас свита самого Ромеи и личные гвардейцы императора караул держат. Нас схватят на первом же повороте.       Украина нахмурился, вглядываясь в роскошные, но пугающие лабиринты дворца. Это был не просто замок, это было сердце Византии — цитадель живой Страны, которая веками оттачивала искусство интриг и паранойи. Без своей аномальной силы славянин чувствовал себя здесь до безумия уязвимым.       — И какой план? — тихо спросил он, проверяя, легко ли дышится после удара гвардейца. — Есть обходной путь?       — Не забывай — мой отец тут работал долгие годы, — глаза Эмы азартно блеснули. — Я знаю, как устроены здешние стены. Позади канцелярии есть галерея для слуг, которые разносят вино дипломатам. Ромеи и послы сейчас заняты спорами о торговых пошлинах, им не до слуг. Мы проберёмся через кухонные коридоры, поднимемся по винтовой лестнице и зайдём писцу со спины. Главное — не попадаться на глаза евнухам-управителям, у этих ищеек уши на макушке.       — Тогда веди, — Украина решительно кивнул, подтягивая пояс. — Времени у нас в обрез. Если мой брат устроит в главном зале погром, дворец закроют наглухо, и мы отсюда вообще никогда не выберемся.       Они скользнули обратно в темноту, двигаясь вдоль стен, пока впереди, у парадных дверей Халки, византийские глашатаи громогласно объявляли о возобновлении приёма.

***

      — Скажи мне, Русь, что это были за славяне в моём саду? — тихо спросил Византия, сидевший по левую руку от русина. Ромеец говорил вкрадчиво, незаметно для окружающих прикрывая губы массивным золотым кубком с мускатным вином. — Не задумал ли ты поднять бунт и снова пойти войной на мои стены?       — Если бы это были мои люди, Вы бы узнали об этом первым. И явно не в саду, — глухо ответил русин, медленно пережёвывая кусок запечённой говядины.       После бурного приёма высокопоставленных гостей усадили за длинные, ломящиеся от заморских яств столы в парадном триклинии — именно здесь, по ромейской традиции, изысканные угощения сменялись жёстким обсуждением пунктов торгового договора. Атмосфера в зале была наэлектризована до предела. Все присутствующие — от греческих сановников до суровых северных послов — сидели в глубоком, натянутом напряжении. И только молодой князь Володимир, казалось, оставался абсолютно невозмутим, уверенно ведя свою дипломатическую игру.       — Это верно, — тонко улыбнулся ромеец, ласково, но проницательно пробежавшись по собеседнику взглядом своих янтарных глаз. — Но, дорогой мой ученик, я значительно старше тебя и далеко не глуп. Трудно было не заметить, как ты смотрел на молодую принцессу в зале делегаций. Ваш брак с ней принёс бы куда больше выгоды обеим сторонам, чем этот свиток. Так почему же ты упрямо требуешь лишь торговых льгот?       Русь замер. Двузубая серебряная вилка в его пальцах на мгновение дрогнула, а взгляд намертво прикипел к дорогой, расшитой золотыми нитями скатерти. В груди болезненно заныла та самая, тщательно скрываемая рана. Всего на короткий, почти неуловимый миг он поднял глаза на сидящую напротив Анну. Но порфирородная царевна даже не вздрогнула под его обжигающим взором. Её васильково-голубые глаза оставались холодными, чистыми и абсолютно равнодушными, словно перед ней сидел безликий варвар, а не тот парень с обрыва над морем.       — На то есть свои причины, — Русь заставил себя разжать пальцы и опустить вилку на край тарелки, вернув голосу прежнюю холодную твёрдость. — И я не изменю своего решения.       — Даже зная, что ты отдаёшь её своему князю? — едва слышно прошептал Византия, пристально наблюдая за реакцией собеседника. Ромеец вовсе не пытался задеть или оскорбить молодого суверена. Им двигало холодное, расчётливое любопытство — он отчаянно пытался прощупать слабые места русина и понять, что именно гложет его душу. — Она разделит с Владимиром одно ложе. Родит ему детей, которые в будущем станут твоими новыми правителями. Скажи мне, Русь… ты правда сможешь с этим жить?       У русина перехватило дыхание. Грудь судорожно вздымалась, пока в голове яркой, невыносимо болезненной вспышкой рисовалась эта страшная картина. Перед глазами поплыли образы, от которых хотелось закричать, но Русь вовремя взял себя в руки, силой воли прогоняя наваждение.       — Почему это Вас так интересует, Ромея? — глухо спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Хм… Наверное, потому, что я хочу тебе помочь, — немного помолчав, ответил империя, лениво покачивая кубок. — Из всех соседей с тобой договориться легче всего. Уж точно проще, чем с кочевниками из диких степей, у которых толком-то и собственных Воплощённых  нет. Разве что болгарский выскочка всё ещё маячит на моих границах, но это пустое, — ромеец иронично закатил глаза и усмехнулся. — Меня волнует другое. Что ты оставишь после себя? Наши тела вечны, Русь, но наше безраздельное правление — отнюдь.       Византия плавно повернул голову, и в его янтарных глазах отразилось вековое, леденящее спокойствие.       — Я не советую тебе тратить понапрасну силы на страдания из-за любви. Обнажать душу и каяться в чувствах позволительно смертным людям, но только не Государям. Будь осторожнее, Русь. Позволив слепому безумию вести себя, ты однажды забудешь свой главный долг перед собственной землёй и людьми.       Русь ничего не ответил империи. Он лишь молча смотрел, как прозрачное мускатное вино колышется в его кубке, отражая тусклые огни настенных факелов. Слова ромейца холодным свинцом легли на сердце. Византия был прав, и от этого становилось только тошнее. В этом мире бессмертных не было места для глупых человеческих чувств.       Пока в парадном триклинии продолжался этот натянутый, душный пир, в противоположном крыле дворца Халки царил совсем другой полумрак.       — Тише ты, Василий, — едва слышно зашипела Эма, утягивая Украину за выступ стены служебной галереи.       Они находились на узком деревянном настиле прямо под самым потолком императорской канцелярии. Снизу, из огромного зала Магнавры, доносился монотонный шорох перьев по пергаменту и тяжелый, удушливый запах старых чернил. Там, за длинными столами, при свете массивных масляных светильников сидели дворцовые писцы и нотарии. Они спешно переписывали набело те самые пункты договора, о которых сейчас вели тяжелый спор Русь и Византия.       Но внимание Украины было приковано к дальнему столу, стоявшему чуть поодаль от остальных. Там, в окружении тяжелых медных чернильниц, лежал их манускрипт. Это не был магический артефакт — книга не светилась, не пульсировала и не источала скрытой силы. Это был обычный, глубоко старый, пожелтевший от времени фолиант в потрескавшемся кожаном переплете. И именно его обычная, человеческая хрупкость пугала Украину больше всего: один неверный шаг, одно неосторожное движение ромейского писца — и сухие, рассыпающиеся от ветхости страницы могли навсегда превратиться в пыль.       Старый седой эрудит-эпистолограф в темных ромейских одеждах как раз склонился над открытым разворотом. Он аккуратно, кончиком костяного стилуса водил по выцветшим чернилам, тщетно пытаясь разобрать чужое, непонятное ему северное наречие и недоуменно хмуря брови.       — Книга там, — Украина кивнул вниз, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться в груди. Старые рёбра все еще ныли после недавнего удара гвардейца, напоминая, что сейчас он — обычный смертный человек, лишенный сил суверенной страны. — Писцов слишком много. Напролом мы её не заберем. Что у тебя там было про вино?       Эма хитро прищурилась, осторожно выуживая из-за пазухи небольшую глиняную амфору с узким горлышком, которую она незаметно прихватила из кухонных переходов.       — Ромейская хитрость, — шёпотом пояснила она. — Особое густое масло для храмовых светильников. Отец говорил, если плеснуть его на открытый огонь, дыма будет столько, что даже самые бдительные гвардейцы бегут во двор ловить воздух. Я обойду канцелярию с левой лестницы и опрокину её прямо на жаровню у главного входа. Как только зал затянет гарью, хватай фолиант и беги к южным дверям. Понял? Только аккуратно, Василий...       — Понял. Удачи, сестрёнка, — тихо отозвался украинец.       Эмеральда бесшумно, точно тень, скользнула в темноту винтовой лестницы. Украина остался один. Он крепче сжал пальцы на деревянных перилах галереи, не сводя глаз со старого фолианта. Времени у них было в обрез: если бумага порвется или писец в панике захлопнет её так, что полетят ветхие листы, они потеряют свой единственный шанс понять, как вернуться домой.       Через долгую, тягучую минуту снизу, у самого входа в канцелярию, раздался глухой стук разбитой глины. Следом послышалось яростное шипение, и огромная напольная жаровня выбросила густое облако плотного, едкого белого дыма. Зал Магнавры мгновенно, за считанные секунды, начало заволакивать непроглядной пеленой. Первые испуганные крики ромейских писцов, закашлявшихся от внезапной гари, эхом разнеслись под высокими сводами дворца.       Украина глубоко вздохнул, натянул ворот рубахи на нос и, перемахнув через перила служебной галереи, мягко спружинил ногами на каменный пол прямо за спиной ослепшего от дыма эпистолографа.

***

      Приём уже подходил к концу — к его завершению настойчиво и твёрдо продвигал дело сам князь Владимир, который не терпел отлагательств и желал как можно скорее забрать принцессу с собой. Сначала их путь лежал в Корсунь, а уже оттуда — в Киев, замерший в томительном предвкушении. Вся история этих земель готовилась перевернуться с ног на голову из-за принятия новой, христианской веры. И пусть это великое крещение произойдёт не одномоментно, дыхание грядущих перемен уже ощущалось в воздухе.       Русь сидел мрачнее грозовой тучи. Он больше никак не выдавал своего сокрушительного состояния: ни открытой агрессией, ни глухой апатией. Древний суверен просто стал заметно грубее и резче в движениях, чем прежде. По своей дикой варварской природе он никогда не стал бы терпеть капризы женщины или прихоти смертного князя — Русь стоял бесконечно выше любого правителя, ведь он сам был бессмертной страной, её духом и силой. Но сейчас, вопреки всякой логике, он не предпринимал ни единой попытки спасти свою первую любовь.       Он просто смиренно ждал. Ждал окончания этого бесконечного дня, подписания свитков и отплытия ладей назад, домой — чтобы с головой окунуться в привычную государственную рутину, бесконечные войны и строительство новой державы.       Принцесса Анна, девушка редкой, утончённой красоты и острого ума, в самом конце пира на мгновение повернула голову к высокому арочному окну. Готовая к немедленному отплытию, она опустила взгляд на раскинувшийся внизу вечерний Царьград. Будучи слишком гордой ромейкой, Анна молча взирала на родные крыши, не позволяя себе выказать ни единой лишней эмоции. И только её вечное Воплощение могло догадаться, что внутри царевна плачет горькими, невидимыми слезами — такими тяжёлыми, словно снежные лавины, сходящие с далёких холмов Мегары. Так она оплакивала прощание с родной землёй и заодно со своей свободой.       Весь день трудно было не заметить, как её венценосные братья-соправители — Василий и Константин — то и дело оттягивали этот момент, до последнего уговаривая её согласиться на брак ради спасения Византии. Разумеется, Анна была их родной сестрой, но в безжалостных законах империи жизнь одной девушки никогда не ценилась выше блага целой страны. И Ромея, стоявший за их спинами, был безмолвным исполнителем этой жестокой воли.       Но она, как и многие женщины до и после неё, пронесла этот крест с великим достоинством. В далёком будущем она станет мудрой и почитаемой женой. Князь Владимир явно будет считаться с её острым умом и не раз разделит с ней бремя тяжелых государственных решений. Анна станет матерью его детей — сыновей Бориса и Глеба, которых Владимир, вопреки суровым нравам эпохи, не постесняется любить сильнее всех остальных. Пусть летописи пишут победители, но давно умершим до этого уже не будет никакого дела. Всё сложится именно так, как должно...       Делегация Руси уже завершала последние сборы к отплытию. Принцессу Анну провожали с величайшими почестями и пышной свитой. Её сопровождала огромная духовная миссия — греческие священники, клирики и будущие митрополиты, увозившие с собой сундуки, доверху набитые реликвиями, церковной утварью и бесчисленными книгами.       Разумеется, в этом книжном богатстве крылся тонкий политический расчёт империи, желавшей покрепче привязать к себе новую христианскую землю. И хотя Анна искренне любила чтение, этот груз знаний не мог заменить ей родной дом. А самое главное — ничто уже не могло исполнить её заветное желание: быть по-настоящему свободной и однажды просто уйти за горизонт, прочь от тяжелых государственных обязательств.       Впрочем, возможно, у этой строптивой девчонки был совсем другой горизонт. Или всё-таки?..Шум прибоя и скрип просмолённых канатов внезапно перекрыл чужой, до боли знакомый голос.       — Анна! — отчаянно и громко разнеслось у самого берега.       Принцесса вся замерла на полпути, прямо посреди широких деревянных сходней, ведущих на борт славянского корабля. Её сердце пропустило удар. Медленно, словно через силу, она повернула голову назад, к причалу.       Абсолютно все присутствующие на причале приковали взгляды к статному мужчине в простом, запылённом кафтане. На нём не было золота, но невероятно величественная, царственная осанка выдавала его с головой. Это был Русь «будущего» — тот самый, за плечами которого вековым грузом лежала больше чем тысячелетняя история. Тот, кто за все эти горькие столетия успел миллион раз пересобрать себя заново, но в конечном счёте выбрал самый малодушный путь — попытаться забыть. Отрезать прошлое, никогда не вспоминать ослепительный блеск Царьграда и с головой погрузиться в бесконечные, кровавые распри своего расколотого государства.       В его памяти безумной вспышкой пронёсся совсем другой день, случившийся много веков спустя: залитые мягким солнцем древние стены Киево-Печерской лавры и молодой, отчаянный казак — Гетманщина, Сечь, — впопыхах забежавший под святые, прохладные своды. Именно тогда древний князь впервые за долгое время оттаял. Именно тогда он связал себя неразрывными узами с новой украинской семьёй, приняв этого дерзкого, пахнущего порохом и степным ветром парня как родного сына. Тогда ему казалось, что Сечь спасёт его от вековой стужи.       Похоже, это было роковое заблуждение. Русину так и не удалось залечить старую рану. Вся его нынешняя холодность, колючий, тяжёлый характер и глухая закрытость были лишь уродливым шрамом — следствием той давней, неизжитой боли по утраченной Византии. Сам Византия и императорские гвардейцы смотрели на ожившего мертвеца с немым, ошеломлённым ужасом. Ромеец опасно прищурил свои янтарные, хищные глаза.       — Я разве не приказывал сгнить ему в темнице? — риторически спросил он леденящим тоном, скосив яростный взгляд на мгновенно побледневшего логофета дромоса.       Но «будущему» Руси было плевать на стражу. Медленно, чеканя каждый шаг, он подступил к застывшей на сходнях принцессе. С высоты своего роста русин заглянул в её васильково-голубые глаза, и на его человеческом лице отразилась такая бескрайняя, многовековая печаль, от которой у любого смертного разорвалось бы сердце.       Как хотелось ему подбежать к ней, заключить в крепкие объятия, прижать к груди и целовать, целовать, целовать... Эта девушка, подобно живому чуду, освещавшему своей красотой весь мир, была его единственной истинной любовью — той, которую он больше ни к кому не испытает ни до, ни после. Подобная трагическая привязанность среди стран встречалась нередко, но столь глубокая, всепоглощающая верность — единична. Сын Руси, Галиция, оказался в этом плане намного сильнее своего отца, потому что своё сердце он никогда и никому не отдавал, сокрыв его за глухими стенами каменных замков. А Русин... Русин, казалось, не просто отдал его — он вырвал его вместе с душой и в тот самый год хрещения швырнул в холодные, тёмные воды Днепра у киевских холмов. Вместе со свергнутыми деревянными идолами он похоронил на речном дне свои самые сокровенные мысли и воспоминания о царевне.       Её губы цвета спелой малины; волосы — словно огненный шлейф византийской смальты в лучах заходящего солнца, крадущий золото со сводов Святой Софии или словно след шафрановых одежд золотокудрой богини Эос, знаменующий начало нового дня; кожа — нежного оттенка бедра испуганной нимфы. И эти прекрасные васильковые глаза... Простой цветок, что можно сорвать в диком поле или бескрайней степи, но заполучить этот простой василёк оказалось намного сложнее, чем неприступную дикую розу с самыми острыми шипами.       Русь смотрел на неё с такой невыносимой болью, словно вот-вот готов был разрыдаться. Он неотрывно, жадно изучал черты её лица и чувствовал, что прямо сейчас заново, бесповоротно в неё влюбляется. Сколько бы он ни пытался за все эти долгие века, он так и не смог полюбить другую — даже мать своего собственного сына, в чертах которой упорно, до безумия пытался отыскать призрачные отголоски Анны.       Внезапное появление манускрипта и его пугающая способность перемещать во времени всколыхнули давно похороненные чувства, пробуждая тёмные, совсем нездоровые мысли. А что, если остаться здесь? Вернуть ушедшую эпоху, поступить иначе? Подбежать прямо сейчас к тому, юному мальчишке Руси на ладье, схватить за плечи и закричать, что девушки прекраснее он в своей вечности больше не встретит, пусть не упускает своё счастье... Или сорваться с места самому, прижать Анну к себе и бежать с ней за горизонт, наплевав на законы мироздания. Русь был готов пойти на это, напрочь забыв о последствиях. Рядом с этой девушкой даже его тысячелетняя мудрость обращалась в прах.       Что же ему помешало?       Еще мгновение назад он искренне верил, что его вечность лишена всякого смысла. Но стоило ему увидеть, как грубые пальцы стражников впиваются в плечи внука, причиняя тому боль, как в груди старого князя будто сорвало глухую плотину. Ослепляющая вспышка осознания безжалостно рассеяла морок: он слишком долго, слишком слепо смотрел назад, в объятия мертвецов. Прошлого не вернуть и не исправить. Но у него было его «сейчас» — осязаемое, живое настоящее, в котором его ждали сын, внук, правнуки и вся его новая, упрямая семья. Как мог он малодушно гнаться за призраками ушедшей эпохи, пока его будущее — плоть от плоти его — прямо здесь, на его глазах, хладнокровно топтали и уничтожали?       Русин внезапно понял: ему не нужно врываться в тот золоченый зал, не нужно красть Анну и рушить предначертанное. Ему нужно лишь одно — наконец произнести вслух то, что выжигало его изнутри целое тысячелетие. Позволить своему измученному сердцу обрести долгожданный покой.       — Я ведь так и не набрался смелости сказать тебе это... за все эти долгие, пустые века, — он выдохнул эти слова едва слышно, но в этом тихом шепоте весом в тысячу лет рухнула вся его былая, гранитная суровость.       Лицо Константина-Руси стало непривычно мягким, почти прозрачным от подступивших слез и нахлынувшей печали.       — Но я любил тебя, Анна. Без ума, без памяти. Сильнее, чем свои бескрайние, вольные степи, сильнее всех прошлых и будущих побед, сильнее самого этого проклятого бессмертия. Прости... Прости, что у твоего безродного конюха тогда, в далеком девятьсот восемьдесят третьем, не хватило сил просто украсть тебя у целой империи.       Анна вскинула голову, и её васильковые глаза округлились так мгновенно и испуганно, словно она была маленьким совёнком, которого в растерянности вытолкнули из безопасного ночного гнезда. В абсолютном, звенящем шоке её взгляд заметался по пристани. Она переводила глаза с этого взрослого, израненного жизнью мужчины перед собой — на молодого, дикого руса, застывшего у борта ладьи. А тот, «молодой» Русь, заметив, что царевна смотрит на него так, будто у него выросла вторая голова, ошарашенно захлопал глазами в ответ, совершенно не понимая, в какую чертовщину его только что втянули. Выходила абсурдная, почти комичная немая сцена. Но из-за грохота прибоя и шуршания парусов этот шёпот на причале принадлежал только им двоим.       — Я... я ничего не понимаю, — одними губами прошептала принцесса, отступая на шаг по скрипучему деревянному настилу и не сводя ошарашенного взгляда с Руси из будущего. — Кто вы такой... мужчина?       Будущий Русь лишь тепло, с какой-то бесконечной отцовской нежностью прикрыл глаза. На его губах впервые за всю их трагическую историю расцвела настоящая, чистая улыбка.       — Это уже совсем не важно, Анастасия... — тихо обронил он, нарочно вернув её туда, на тот залитый солнцем обрыв над морем. — Важнее то, что я наконец-то смог произнести это вслух. А ещё важнее — я отпустил. Навсегда.       Анна застыла, а в её голове, преодолевая ступор, наконец-то начала со звоном собираться безумная, пугающая мозаика. Этот взгляд... эти цвета... Невозможно. Так просто не бывает. Но додумать эту мысль ей не позволили.       Всякая суета на причале мгновенно вымерла, стоило Византии сделать лишь один едва заметный шаг вперед. Шаг, в котором отозвалось тяжелое, золотое эхо веков. В его янтарных глазах, помнивших рассветы и закаты великих династий, не было суетного гнева — там застыла пугающая, монументальная мудрость хищника. Ромеец медленно поднял руку в шелках, и этот жест, казалось, подчинил себе даже шум прибоя. Взгляд Империи, проницательный и тяжелый, намертво пригвоздил старого Русина к месту. Византия слишком хорошо знал зов крови Держав, чтобы не понять: перед ним стоит не просто дерзкий бродяга, а невозможная, пугающая временная аномалия, соткавшаяся из самой ткани судьбы.       — В кандалы его. Живым, — голос Ромеи прозвучал негромко, но в этой леденящей, бархатной тишине весом во многие центнеры рухнул непреклонный приговор. Он даже не взглянул на побледневшего логофета дромоса, продолжая гипнотизировать взглядом незваного гостя. — Перебейте ему ноги, если посмеет дернуться, но доставьте в подземелья Дворца невредимым. Я желаю лично сорвать маску с этого призрака и выжечь из него правду: чьим голосом говорит этот мертвец и какой новый бунт он посмел принести на мои берега. Взять его!       Тяжёлый конвой с лязгом рванулся вперёд, перекрывая доски пирса. Но в ту же секунду из-за портовых бочек, едва не сбив с ног толстого греческого митрополита, с дикими глазами вылетел Украина. На его рубахе всё ещё темнели следы от ударов, но он мёртвой хваткой прижимал к груди старый, рассыпающийся фолиант, а за ним, тяжело дыша, неслась взъерошенная Эма.       Украина тяжело хрипел, его сапоги соскальзывали на влажной от прибоя древесине, но взгляд был намертво прикован к высокому силуэту прадеда. Парень дышал так шумно, будто пробежал всю византийскую столицу насквозь. Заметив, как полукольцо тяжёлых этериотов сжимается вокруг Руси-Константина, Украина, не разжимая побелевших пальцев на кожаном переплёте манускрипта, рванулся наперерез страже, буквально вклиниваясь между ними и старым русином.       — Сюда!.. — сипло, срывая голос, выдохнул парень, загораживая плечом прадеда. — Княже, хватайтесь за меня! Быстрее!       Древний князь даже не вздрогнул от этого отчаянного крика. Он медленно перевёл взгляд с застывшей на сходнях Анны на ворвавшегося в эпицентр бури внука. В его глазах больше не было той парализующей, смертной тоски, что сжигала его в доме Аврелия. Напротив, в них зажглось то самое холодное, опасное спокойствие, с которым он когда-то ходил на вы со своими врагами. Гранитная суровость вернулась на его лицо, но теперь это была не маска отчуждения, а глухая готовность защищать своё. Русь крепко, до хруста в суставах, перехватил Украину за локоть, уберегая от занесённого меча ближайшего стражника. Его ладонь была горячей и тяжёлой, как могильная плита.       — Чудо якесь, — негромко, но весомо обронил русин, и в этом ворчливом, сухом слове промелькнуло столько привычного, домашнего тепла, что у Украины на мгновение перехватило дыхание. — Куда тебя понесло... под мечи?       — Вас спасать понесло! — огрызнулся младший, едва успевая увернуться от свистнувшего в воздухе копейного древка. Фолиант в его руках, почувствовав близость двух Держав одной крови и запредельный накал их эмоций, начал вести себя странно. По пожелтевшим, изъеденным временем страницам, плотно прижатым к груди парня, побежали едва заметные, блёклые золотистые искры. Текст манускрипта, пробуждённый тем, что Русь наконец принял своё настоящее и отпустил прошлое, глухо завибрировал под пальцами.       Эмеральда, затормозившая у портовых канатов, в ужасе прижала ладони к губам, глядя, как гвардейцы Ромеи смыкают щиты. Византия, стоявший на возвышении, молча и брезгливо наблюдал за этой мышиной вознёй. Для него, великой Империи, эти двое в краденых кафтанах были лишь досадной помехой на торжественных проводах принцессы, грязью на золотом подоле Царьграда. Он лишь слегка повёл пальцем, приказывая конвою кончать с ними без лишних церемоний.       Но манускрипт уже не читал приказов византийского владыки. Золотые искры на страницах вспыхнули резче, заставляя воздух вокруг Украины и Руси пойти плотными, дрожащими волнами, как над раскалённой степной дорогой в июле. Контуры их тел начали размываться, словно их фигуры растворялись в густом тумане. Украина почувствовал, как земля уходит из-под ног, а пальцы прадеда, державшего его за руку, становятся единственной осязаемой вещью во вселенной.       — Тримай книгу! — прокричал русин, сильнее вцепляясь в плечо внука и заставляя того пригнуться от очередного удара стражи, который пришёлся уже по пустому воздуху. Пространство порта с его криками, запахом рыбы, звенящим золотом и застывшим лицом царевны Анны начало стремительно сереть и осыпаться, словно старая сухая штукатурка, утягивая их двоих обратно в темноту неизвестного временного коридора.

***

      Разлеплял свои синие веки украинец целый час, если не больше. Его сознание постепенно пришло в себя, а вот изломанное тело физически просто не желало шевелиться. Было такое ощущение, будто по нему товарным поездом пару раз со всего размаху переехали. Но глаза он всё же открыл, и первое, на что посмотрел — собственные руки. Долони на глазах наливались насыщенным, чистым жёлтым цветом. Слава тебе Господи, он снова Держава, его истинная сущность вернулась к нему.       Когда-то в далёком детстве славянин искренне мечтал быть обычным человеком. Как вы понимаете, теперь, пройдя через этот византийский кошмар, он бы полностью от этого отказался. Быть хрупким смертным, который может погибнуть от малейшего удара варвара или гвардейца — слишком уязвимая, пугающая роскошь.       — Боже, дякую тобі, повернувся мій рідний колір... — хрипло, со свистом выдохнул Украина.       Пересилив глухую немощь в суставах, он со вздохом поднялся и сел на холодном полу. Оглядевшись по сторонам, парень понял, что находится прямо в своём кабинете — в той самой комнате, откуда и начался их сумасшедший путь вместе с Русью в Константинополь. К слову, славянин был одет в ту же самую одежду, в которой исчезал: джинсы, привычная кофта. Значит, те краденые портовые кафтаны не перенеслись вместе с ними сквозь века и остались где-то на рынке Царьграда, а современная одежда не осталась там лежать. По крайней мере, парень очень на это надеялся.       Он повернул голову и увидел, что Русь всё ещё лежит неподалёку без сознания. Его мощное тело казалось неестественно затихшим под грузом пережитого.       — Прадід! — испуганно вскрикнул украинец, мгновенно позабыв про собственную ломоту.       Он рванулся к русину, приподнимая его за плечи, чтобы придать хотя бы сидячее положение. Князь весил прилично, но теперь, когда к Украине вернулась его сила, это уже не казалось невыполнимой задачей. Постепенно древний князь пришёл в себя. Он тяжело проморгал глазами, прогоняя остатки временного морока и собирая расплывающийся взгляд на знакомых предметах интерьера.       — Ви як? Живий? — посмотрел чуть ли не в самую душу прадеда своими испуганными, широкими синими глазами Украина. В его зрачках всё ещё отражался тот липкий страх за жизнь прадеда на византийской пристани.       — Жив єсмь... Все добре, не стискай так мене, — слабо, едва заметно улыбнулся русин, приоткрывая глаза. По его голосу было слышно, как тяжело дался этот переход, но в интонациях снова прорезалась прежняя гранитная сила.       Украинец со смущённым и поспешным «ой» тут же убрал руки с широких плеч русина, отсаживаясь чуть назад, но не сводя с него пристального взгляда.       — Радий, що до тебе повернулась твоя сила, — тихо добавил князь, и по его коже скользнул едва уловимый, родной отблеск бессмертной мощи земель. — Твоє нинішнє — з тобою. Паче того й відати не бажаю.       Русь осторожно, бережно сберегая остатки возвращающейся силы, поднялся на ноги. Он медленно оправил и отряхнул современную одежду, которая теперь сидела на его могучих плечах как влитая.       — Це було просто... вау, — выдохнул наконец Украина, тоже поднимаясь с холодного паркета.       Парень подошёл к огромному панорамному окну, стеклянное полотно которого уходило прямо в пол. Их офис располагался на самом верхнем этаже высотки, и отсюда, с головокружительной высоты, открывался вид на раскинувшийся внизу современный мир. Младший славянин заворожённо смотрел на бегущие внизу крошечные нити автомобилей, блестящие крыши и ровные кварталы, мучительно пытаясь увязать эту чистую, технологичную реальность с тем сырым, пахнущим солью и кровью Царьградом, из которого они вырвались секунду назад.       — Не дивлячись, звісно, на деякі прикрі проколи... — тихо, словно боясь спугнуть тишину кабинета, добавил украинец. Его лицо на мгновение омрачилось тенью искренней тревоги. — Якось тепер аж серце заходиться... Чи все гаразд буде з Емеральдою? Добра дівчина, чиста духом.       — Не мни, що з нею станеться щось лихе, — глухо, с рокочущей хрипотцой отозвался Русь. Его взгляд переместился на массивный дубовый стол, где в косых лучах полуденного солнца совершенно неподвижно, словно обычная старая книга, лежал фолиант. — Аще в літописах ми нічого не порушили — а ми не порушили, — то все по волі Божій повернеться на кола свої. І до кожної душі прийде її справжня, предначертана доля.       Князь медленно, тяжело чеканя каждый шаг, направился к столу. Украина проводил его взглядом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Вопрос, который жёг его изнутри ещё на той византийской пристани, больше не мог оставаться запертым в груди. Он должен был спросить, даже если это разрушит хрупкий мир между ними.       — Княже... — совсем тихо промолвил украинец, делая несмелый шаг вслед за прадедом и заглядывая ему в профиль. — То чому ж ви й справді... тоді з нею не зосталися? Ви ж мали на це повне право. Вона ж царівна, а ви — велика земля.       Русь застыл у самого края стола. Он бережно, едва касаясь, опустил ладони на иссушенную веками кожаную палитурку манускрипта, словно осязал шрамы на теле старого друга. Наступило долгое, удушливое молчание. В кабинете будто физически сгустился воздух, пропитанный пылью ушедших эпох и запахом ладана.       — ...З однієї дуже простої причини, Україно, — наконец заговорил Русь, так и не повернув головы. Его голос, обычно твёрдый и непоколебимый, как гранитный валун, сейчас прозвучал непривычно надтреснуто, истончившись от многовековой, бережно хранимой боли. — Вона мене не любила...       — Як це так? — искренне растерялся парень, округлив синие глаза. Ему, видевшему весь тот трепет и отчаяние на причале, это заявление казалось решительно невозможным, абсурдным. — Ви ж так дивилися один на одного! Там же... там аж повітря плавилося, прадіде!       — Ось так. Не любила, і край, — русин медленно повернулся к внуку, и в его глазах, глубоких, как предгрозовое небо над Киевскими холмами, отразилась вся та бездонная печаль, которую он когда-то пытался утопить в Днепре. — Не було в її очах того світла... як жінки до чоловіка. В мені вона якщо когось і бачила, то тільки вірного, надійного друга, за яким можна сховатися від своїх обов’язків. Справді, мені про се отроче неприємно мовити... Не варто молодим знати, як сивіє серце від сухоти. Чогось мене аж колише від цього вітру минувшини…       — Пробачте... — тихо, словно боясь разорвать эту хрупкую, звенящую тишину кабинета, отозвался украинец. — Я й справді не маю жодного права ятрити ваші рани та змушувати до сповідей, якщо ви самі того не бажаєте. Кожна душа вільна сама вирішувати, де ховати свій біль... а я тут зі своїми розпитуваннями, як завжди...       Парень грустно и сокрушённо опустил синие очи в пол. Он неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя себя неуклюжим подростком, который случайно разбил драгоценную вазу из древнего византийского стекла. Ему искренне хотелось провалиться сквозь этот безупречный, лакированный паркет прямо на этаж ниже.       Однако Русь на это лишь мягко, с едва заметной отеческой теплотой хмыкнул. Его широкие плечи расслабились, а в уголках уставших глаз собрались лукавые морщинки.       — Ну, аще б не твоє невгамовне, зухвале єство, то я б і досі животів у тій глухій, кам'яній темниці власних спогадів, — негромко пророкотал князь, и в его интонациях прорезался весомый, вековой покой. — Ти допоміг мені подивитися у вічі давньому страху, онуче. Нехай... Нехай я все одно буду й далі нести се кохання крізь свої літа — від нього не відхреститися. Проте нині, замість того, щоб марно каратися сухотою за призраками минувшини, я віддам цю силу своїй сім'ї. Тобі, твоєму батькові, усім вам.       — Правильне й дуже мудре рішення, княже, — облегчённо улыбнулся славянин, активно закивав головой, отчего непослушная прядь волос упала ему на лоб. — А що... що нам тепер чинити з манускриптом? Розкажемо іншим? Наші ж, мабуть, місця собі не знаходять.       Русь не спеша повернулся к столу. Его пальцы, всё ещё помнившие холод византийских кандалов, медленно скользнули по старинным застёжкам фолианта. Книга лежала смирно, но от неё всё ещё веяло едва уловимым, пугающим запахом чужих эпох.       — Гадаю, варто, — после недолгого раздумья ответил русин, сурово сведя густые брови. — Ми мусимо намагатися, як у справжній, єдиній родині, паче не ховатися по кутках і не тримати важких таємниць за пазухою. Тим більше, якщо цю кляту, чаклунську книжку не так просто випалити чи знищити... Ми зобов'язані знову всім про це повідати. Спільно триматимемо оту заразу під замком.       — Тільки, благаю, знову не збирайте усіх в одній кімнаті! Це ж гірше за атомну війну! — театрально схватился за голову украинец, забавно зажмурившись и отступая на шаг назад. — Такої загрози вибуху навіть в Енергодарі на станції не було, клянуся! Пам'ятаєте, чим минулий раз скінчився, коли Галичина з дідом чепилися, а ЗУНР намагався їх розборонити? Там ледь стіни не рухнули!       Русь лишь монументально развёл руками, и на его суровом лице на миг промелькнула редкая, но абсолютно счастливая усмешка.       — Вітаю, отроче, се наша родина, — русин медленно перевёл свой глубокий, потеплевший взгляд с проклятой книги на бескрайнее, чистое небо за панорамным окном, где в вышине медленно таяли перистые облака. — І це, мабуть, найкраще, що взагалі могло зі мною статися за всі мої тисячу літ.       — Ну, хоч чай будете? — задорно, пытаясь окончательно смахнуть с плеч остатки вековой меланхолии, улыбнулся младший славянин, заглядывая прадеду в лицо.       — З київським тортом? — с лёгким прищуром, в котором впервые за долгое время блеснула живая, домашняя лукавинка, отозвался русин.       — З київським тортом! — воодушевлённо, с явным облегчением воскликнул Украина.       Парень шустро развернулся на пятках и направился в сторону кухонной зоны — небольшой, аккуратно обустроенной прямо в углу просторного кабинета, скрытой за изящной перегородкой. Там уже привычно и уютно зашумел современный электрический чайник, возвращая их в привычный, безопасный двадцать первый век.       — І що тобі в ньому подобається так? — неторопливо пошёл вслед за внуком князь, заложив руки за спину. Его высокая, мощная фигура в лучах уходящего солнца казалась вековым утёсом, который наконец-то перестал подмывать шторм.       — Ну, я не знаю... Він же неймовірно смачний! Особливо оте хрустке бізе і ніжний крем, — доносился из кухоньки увлечённый, звенящий голос Украины, под аккомпанемент шуршания чайных пакетиков и стука фарфоровых чашек. — Я взагалі не розумію нашого Києва... Він же його терпіти не може, уявляєте?! Київ не любить Київський торт! Ну хіба ж це не жах? Чисте божевілля!       Пока младший славянин увлечённо глаголал о гастрономических причудах столицы, а Русь с тихой отеческой улыбкой слушал эту родную, живую болтовню, на массивном дубовом столе произошло нечто незаметное.       Кожаный переплёт забытого манускрипта на мгновение окутался мягким, пульсирующим золотистым светом. Древние буквы на обложке слабо вспыхнули, словно делая глубокий, финальный выдох, безмолвно оповещая этот мир о том, что история и в этот раз была спасена, а временные петли завязались в идеальный, неразрывный узел. Только этого сакрального чуда уже никто не увидел. Растворившись в уюте кабинета, разговоры между двумя Державами велись уже вовсю: они спорили, смеялись и делились мелочами обо всём на свете, заглушая звоном чайных ложечек призраки прошлого. И лишь багровое уходящее солнце Царьграда — или уже современного Киева — ласковым, прощальным лучом осветило эту необыкновенную книгу в последний раз, погружая её в глубокий сон.

А что, в сущности, любовь творит с людьми? И на что многие великие правители, короли и императоры в летописях человечества были готовы пойти ради этого ослепляющего, сладостного чувства? История знает сотни примеров, когда ради одного лишь взгляда любимых глаз сжигались дотла процветающие города, объявлялись кровопролитные войны и рушились могущественные династии. Но правильно ли это — предавать самого себя, свой долг и, самое главное, свою собственную страну ради личного, земного счастья? Должны ли те, на чьих плечах лежит священное бремя правления и судьбы миллионов душ, безропотно нести свой крест до самого конца, или они имеют полное человеческое право бросить корону в пыль и безоглядно погнаться за ускользающей любовью?

Для обычного человека этот выбор всегда останется трагедией. Но для существ, рождённых из самой плоти и крови бескрайних земель, ответ всегда сокрыт в глубине их бессмертной природы. Государство не может умереть от разбитого сердца, но оно может погибнуть, если лишится своего будущего. Рано или поздно любой правитель, как и сам древний Русь, осознаёт: истинная, самая сильная любовь Державы — это не призраки ушедших прекрасных эпох и порфирородных принцесс. Это живые люди, это её продолжение, её дети и внуки, которые прямо сейчас варят чай в маленькой кухне и строят новый день. И именно ради их будущего стоит отпустить самое прекрасное прошлое, позволяя шрамам на сердце наконец-то превратиться в чистую, вековую мудрость.