8. Во Дворце

      Дворец Империи располагался за пределами основных жилых кварталов Константинополя, и добраться туда за день на своих двоих было задачей невыполнимой. Обычным пешим шагом этот путь не одолеть, так что кони Аврелия оказались как нельзя кстати. Лошади в этом хозяйстве были великолепны: все как на подбор вороные, с белыми «носочками» на копытцах и густыми, вьющимися черными гривами.       Украина сразу приметил себе грациозную кобылицу, которую звали Аглаей (Блестящая в переводе с грецкого, так что украинец ей дал свою кличку — Блеск), как богиню радости, очарованный небольшим белым пятнышком на её лбу, похожим на упавшую звезду.       Русь же, не раздумывая, оседлал самого строптивого, по словам Аврелия, жеребца по кличке Тайфун. В седле русин сидел блестяще — так уверенно и монолитно, будто и не слезал с коня последние несколько веков. Было в этом что-то первобытное и пугающее: воин, вернувшийся в свою родную стихию.       Эмеральда не отставала от мужчин, ловко вскочив на своего любимца — тонконогого скакуна с именем Жасмин, цветка, которым тот постоянно пах.       На самом рассвете, когда небо над Босфором только начало окрашиваться в нежно-сиреневые тона, они отправились в путь. К полудню половина дороги уже осталась позади. Под копытами коней шуршал гравий, а воздух становился всё более влажным и сладким — море было где-то совсем рядом.       Дорога лентой уходила вдаль, утопая в сочной зелени и тенистых рощах. Жилые постройки встречались всё реже: Дворец Страны всегда возводился поодаль от людских глаз. Это был не просто дом, а живой храм, священное место, где воплощение народа могло отдохнуть от вечной суеты и тяжести миллионов голосов в своей голове.       Византия, как знал Русь, был человеком, ценившим тишину и уединение... Но при этом он безумно любил купаться в лучах внимания, когда того требовал момент. Легкий нарциссизм в той или иной степени был присущ всем великим державам: трудно не любоваться собой, когда ты — центр мира.       Ехали молча. Копыта коней мерно постукивали по вымощенной камнем дороге, и каждый был погружен в свои думы. Эмеральда тревожилась о семье и долгах, которые тяжелым грузом висели на плечах отца; Русь мрачно размышлял о манускрипте и о том, что ждет его за золотыми воротами. Украина тоже думал о книге, но куда больше его занимала внезапно открывшаяся «грешная» любовь между Ромеей и Русью.       О, как же дивно было это осознавать! В отличие от своих хмурых спутников, Украина едва сдерживал улыбку всю дорогу. Было нечто невероятное в том, чтобы узнать такую личную, почти интимную тайну своего сурового прадеда. По правде говоря, славянин видел его не так уж часто: в далеком детстве, мельком после обретения независимости в 1991-м и, наконец, после своего возвращения по окончании Великой войны.       Он знал, что среди стран долгое время — а особенно с воцарением строгих христианских догматов — «мужеложество», то бишь гомосексуальность, считалось делом непотребным и сурово порицалось. Но страны всегда жили по своим, иным законам, и то, что для смертных было грехом, для бессмертных порой становилось единственным спасением от векового одиночества.       — Чего ты улыбаешься так, Василий? — внезапно подал голос Русь, не оборачиваясь, но явно чувствуя спиной приподнятое настроение правнука. — Мы идем в логово к самому хитрому лису Ойкумены, а ты сияешь, как начищенный фоллис.       — Та так, Константине... — Украина поправил поводья своей Аглаи. — Просто погода хорошая. И компания... интересная.       Русь лишь подозрительно хмыкнул, пришпорив Тайфуна. Он и не догадывался, какие романтические теории строит в своей голове его преемник, глядя на высокие шпили дворцов Империи.       Украинец заговорщицки придвинулся с Агалей ближе к князю, чтобы Эмеральда их не услышала.       — Слушайте, Княже, — шепнул он, обдавая ухо Руси щекотным дыханием, — а Византия...любил мужчин?       Русь едва не выпустил поводья из рук, а Тайфун под ним испуганно всхрапнул, почувствовав внезапное напряжение всадника. Князь медленно, словно через силу, повернул голову к Украине. В его глазах отразилась такая смесь шока и искреннего недоумения, что славянину на миг стало не по себе.       — Що ти таке верзеш, хлопче? — прошипел Русь, невольно переходя на родной язык. Он быстро оглянулся на Эмеральду, но та, к счастью, была увлечена дорогой. — Які ще «мужчини»?       — Ну... — Украина замялся, но отступать было поздно. — Візантія ж — спадкоємець Риму. А в Римі, ну, ви самі знаєте... Це вважалося ознакою високого смаку та античних традицій. От я й подумав, може, він і вас так... вподобав?       Русин густо покраснел — не от стыда, а от закипающего возмущения. Он резко осадил коня, заставляя того встать почти вплотную к кобылице Украины.       — Ромея — се мудрий правитель, чиї думки заплутаніші за павутину в темному льоху, — вполголоса, но веско произнес он. — Він любить владу, золото і свій солодкий голос. А ще він любить повчати всіх, хто молодший за нього хоча б на сотню літ. Його «любов» — се пута, якими він обплутує народи.       Русь сузил глаза, вглядываясь в лицо правнука, который явно ждал другого ответа.       — І не смій більше мовити таке. У ті часи, про які ти мариш, за подібні думки в Царгороді можна було позбутися не лише милості кесаря, а й голови. Ромея — законник. Суворий і нещадний.       Украина покорно кивнул, но про себя подумал: «Ой, как мы заговорили... "Пута", "нити"... Прямо поэзия! Ох, Княже, не умеешь ты врать, когда дело касается твоего "учителя"».       На горизонте, сквозь дрожащее от зноя марево, наконец проступили очертания Чертога Ромеи. Это не была просто крепость или большой дом — здание казалось высеченным из цельного куска облака и золота. Высокие беломраморные стены отражали солнце так ярко, что Украине пришлось прикрыть глаза ладонью.       — Приехали, — выдохнула Эмеральда, натягивая поводья. — Дальше коням нельзя. Там, за кипарисами, начинаются личные сады Империи. Если нас поймают на главной аллее — живыми не выпустят.       Русь соскочил на землю, и в его движениях снова проснулась хищная грация. Он поправил пояс кафтана и посмотрел на Украину. Тот всё еще сидел в седле с крайне хитрым выражением лица, переводя взгляд с роскошных статуй у входа на своего «брата».       — Василий, — Русь подошел ближе и почти угрожающе положил руку на луку его седла. — Оставь эти свои глупые мысли. Сейчас нам нужно быть как тени. Ромея слышит даже шепот листьев в своем саду.       — Та что я? Я ничего... — Украина соскочил вниз, поправляя кафтан.— Просто смотрю, какой здесь… размах. Вкус у  Византии, конечно, королевский. То есть, императорский.       Эмеральда хихикнула, явно не понимая сути их спора, но чувствуя подвох.       — У Византии вкус во всем лучший! Мой отец говорил, что когда Ромея идет по залу, шлейф его плаща тянется на десять шагов, а аромат масел дурманит голову даже стражникам.       Украина многозначительно поднял брови, глядя на покрасневшего Русина:       — Ого! Дурманит голову, говоришь? Какое интересное описание...       Русь сузил глаза, бросив на правнука тяжелый, подозрительный взгляд. Он кожей чувствовал, как в голове Украины шестерни проворачивают совершенно безумные теории.       «Не думал я, что Русь... гей? — славянин старательно прятал ухмылку, делая вид, что поправляет стремя. — Я-то современный, я всё понимаю, но это же... просто невероятно. Прадед и блистательный Ромея? Это же сюжет для драмы на тысячу лет!»       Размышления прервал блеск металла. Прямо у подножья холмов, там, где сады спускались к лазурной кромке воды, виднелись не только всадники и золоченые паланкины, но и целая флотилия изящных лодок. Золото на знаменах слепило глаза.       — Похоже, посольство из Киева и императорская семья уже на месте, — прошептала Эмеральда, увлекая их в густые заросли олеандра. — Будет ох как непросто остаться незамеченными при таком стечении народа.       Она уверенно вела их к неприметной расщелине в высокой стене, скрытой под густым ковром плюща. Этот секретный лаз она приметила еще в детстве, когда отец, важный протонотарий, брал её с собой на службу.       — Значит, придется слиться с персоналом, — деловито предложил Украина, выразительно кивнув на прачечные ряды, где сушились белые туники слуг. — Снова сменим гардероб?       — Ох, Господи, как же стыдно красть... — Русь тяжело вздохнул, прикрыв глаза рукой. Его, великого князя, заставляли опускаться до уровня рыночного воришки уже второй раз за сутки.       — Пф! Для дела не беда! — фыркнула Эмеральда, отбрасывая со лба копну пышных волос. — Тем более ты сам уже крал вчера, Константин! Тоже мне, святоша нашелся.       Русин аж челюстью задвигал от такого нахальства, но промолчал. Пытаться объяснить девчонке из X века, что они гости из будущего и их собственная одежда — это диковинка похлеще греческого огня, было бесполезно. Она бы просто сочла их сумасшедшими и сбежала, прихватив лошадей.

***

      Оставив лошадей в паре миль от резиденции, в тени густой рощи ( резонно рассудив, что вряд ли кто-то посмеет воровать коней прямо под боком у Дворца Страны), троица проскользнула через секретный лаз. Они оказались в личных садах Византии — месте, которое Ромея лелеял с особым трепетом, порой проводя часы с лейкой в руках, не доверяя капризные розы слугам.       Украина едва не задохнулся: воздух был настолько плотным от ароматов, что его можно было пить, как сладкое вино. Яркие краски экзотических цветов слепили глаза.       — У всех стран такие фетиши? — славянин звонко чихнул от скопившейся в воздухе пыльцы, вытирая нос рукавом кафтана.       — У стран всё так же, как и у людей, — пожал плечами Русин. Эмеральда тут же вскинула голову, уставившись на него с немым изумлением: откуда простому северянину знать, что творится в головах у «божеств»?       — Ну... это чисто мои теории, — поспешно добавил Русь, заметив её взгляд, и кашлянул в кулак. — Они ведь тоже живые, как и мы.       — Они не просто живые, они бессмертны! — Эмеральда всплеснула руками, и в её голосе зазвучал фанатичный трепет, смешанный с горечью. — Конечно, они не такие, как мы! Мы для них — лишь пыль под сандалиями, мимолетная тень и... расходный материал.       — Почему ты так думаешь, Эмеральда? — Украина искренне удивился, почувствовав, как в словах девочки промелькнула глубокая, совсем не детская печаль.       — А что не так, Василий? — она грустно усмехнулась, обводя рукой роскошные кусты. — Это простая правда жизни. Они — правители, олицетворение власти и самой Императорской крови. Их не берет ни пожар, ни хворь, ни даже всемирный потоп. Они вечны, а мы... мы исчезаем, не успев даже запомнить цвет глаз своего правнука.       Украина замолчал, чувствуя, как внутри всё сжалось. Ему хотелось крикнуть ей, что страны страдают в сто крат сильнее, когда их «материал» — их люди — гибнут, что каждая рана на теле народа отражается шрамом на сердце его воплощения. Но он лишь прикусил губу.       —  А была ли бы ты счастлива, если бы этих бессмертных стран не существовало? — ровно спросил Русь. Его голос прозвучал так холодно и веско, что девушка мгновенно осеклась.       — Не знаю... Это всего лишь мои... теории, — Эмеральда отвела взгляд, смущенно теребя край кафтана. — Но вот тут я даже задумалась: а каково это — жить вечно? Грустно, наверное. Особенно если полюбишь простого смертного... и тебе придется смотреть, как того, кого ты любишь, превращается в прах.       Эти слова заставили Русина замереть. На секунду в его глазах вспыхнула такая острая, праведная боль, что Украина невольно вздрогнул. Он увидел, как пальцы прадеда судорожно сжались в кулаки, а дыхание на миг перехватило. Славянин не на шутку забеспокоился: «Неужели слова девчонки попали в самую цель?»       — Вот, пришли, — прервала тяжелую тишину Эмеральда.       Они остановились перед высоченными, тяжелыми дворцовыми воротами. Они были окованы потемневшей бронзой и богато украшены резьбой по кости и золотыми пластинами, в которых тускло отражалось заходящее солнце.       — Величественно... — прошептал украинец, задрав голову.       Но стоило им сделать шаг к стене, надеясь найти лазейку, как тишину садов разорвал лязг металла и топот десятков ног. Словно из-под земли, перед ними выросла стража — не пара человек, а целый отряд гвардейцев в сверкающих кирасах с эмблемами Империи. Копья с сухим стуком опустились, преграждая путь, а тяжелые самострелы были нацелены прямо в грудь незваным гостям. В Византии безопасность чертогов Державы была абсолютной: мышь не проскочит мимо этих стражей.       — Мда, другого я и не ожидал, — вздохнул Русин, медленно вскидывая руки ладонями вперед. — Ромея всегда был параноиком.       — Стоять! Кто вы такие и как посмели осквернить личные сады Страны своим присутствием? — пробасил капитан гвардии, чей шлем был украшен пышным султаном.       Украина тоже поднял руки, чувствуя, как по спине катится холодная капля пота. План «слиться с персоналом» провалился, не успев начаться. Теперь им предстояло либо чудо, либо очень короткая прогулка до ближайшей темницы.

***

      Чтобы по-настоящему понять, что заставило Русь побледнеть при упоминании «палаца Империи», нам придется совершить прыжок сквозь толщу времен. Забудем на миг летописи — они всегда пишутся победителями и льстецами. Взглянем на истинную анатомию того мира.       Бессмертные, или же Страны — это не просто правители, это живые артерии своих земель. Их власть была абсолютна, а природа — загадочна. Еще когда в Плодородном Полумесяце и Месопотамии только вспыхивали первые «искры» государственности, эти «существа» уже правили бал. В разных уголках мира их называли по-разному, адаптируя под человеческий слух: шахи, императоры, негусы, каганы, махараджи, микадо, великие инки...       Но процесс рождения не простого нома, города, а целой Страны — кропотливый и болезненный. Среди тех, кто стоял у истоков, были Древний Египет, Израиль, Иверия (предок Грузии), Хаястан, который был ещё со времён Урарту, как отец современной Армении и прочие, прочие..       А что же Европа? Здесь взор неизбежно обращается к Елладе, то бишь Древней Греции, но в первую очередь к Риму. Из маленького поселения на семи холмах вырос колосс, подчинивший себе судьбы народов, породив Римскую Империю - своего сына. Но история могла пойти совсем иначе. Если бы великий Карфаген — торговый полис, обладавший мощью, способной перевернуть мир, — не пал под натиском легионов, вся западная цивилизация пошла бы по восточному сценарию. Мы бы жили в мире олигархии и торговой деспотии под доминированием азиатских Стран.       Так или иначе, история пошла своим чередом: в 146 году до н. э. пал Карт-Хадашт, более известный нам как Карфаген, и перед стремительным ростом Империи не осталось ни преград, ни равных соперников. Из римских и греческих  осколков и наследия позже прорастут такие же державы: и Священная Империя германских государств, и Французское королевство,  и Англия, и Шотландия, и Чехия...       А что же рождается на будущих украинских землях? Там, среди бескрайних лесов и полноводных рек, встает в полный рост первый бессмертный суверен над Городами — Русь, или, как его называли современники, Руська земля. Он был самым молодым среди тогдашних держав Европы, дерзким новичком за общим столом старых стран.       Несправедливо называть его «диким» или «варваром». Язычество — это не клеймо отсталости, а иная философия жизни, тесно переплетенная с природой. Но отрицать нельзя: русин любил повоевать. Его стихией была экспансия, расширение владений, проба меча на прочность соседских границ.       В те времена Русь ощущал себя единым целым лишь в «ядре» своих земель. По-настоящему близкими, плотью от плоти, ему были три Главных Княжества: Черниговское, Переяславское (или Преславское, как его называл Русь) и стольное Киевское. Это был его внутренний круг, его сердце. С остальными градами — из-за отсутствия нормальных дорог и быстрой связи — отношения были сложнее. С кем-то его связывала общая культура, с кем-то — хрупкие политические договоры. А самые отдаленные поселения, вроде еще толком не оперившегося Новгорода, и вовсе воспринимались как далекие форпосты за «границами» Главных Княжеств. Новгород те земли всегда назвал «Низом», или той же «Русью» воспринимая его, даже будучи некоторое время зависимым от Киева, как отдельную страну.       Шел 988(либо же 989-990, кто уж теперь точно узнает) год. Судьбоносная дата для всей Восточной Европы, изменившая сам вектор ее цивилизации. Русь, будучи правителем проницательным и далеко не глупым, прекрасно осознавал: язычество изжило себя, и принятие христианства — вопрос не только веры, но и выживания на политической карте мира.       В то время Киевом правил князь Володимир, сын Святослава. Младший из братьев, он занял престол хитростью и мечом, пройдя через кровавый разгром Полоцка. Нужно признать, что действия князя были вполне в духе той суровой эпохи — и не нам, живущим в мире, где «элиты» погрязли в куда более изощренных и грязных делах и файлах, судить его методы.       Но суть была даже не в политике, а в самом строптивом характере Русина. Как и все «молодые» страны, он был горяч на ум. Молодость всегда жаждет свежего, нового и смелого. Если Русь чего-то желал, он добивался этого любой ценой — будь то новый город, абсолютная власть или женщина.       К последним у его княза Володимира Святославича была особая слабость; летописцы позже, стремясь подчеркнуть величие его последующего «исправления», писали о его «ненасытном блуде».       Разумеется, семисот жен, о которых гласят легенды, у князя не было и в помине, но женщин в его жизни хватало. Первой «законной» женой стала Рогнеда, которой сам Русь дал горькое имя — Горислава.       Их союз был рожден в огне и насилии, и закончился так же драматично. После того как Рогнеда совершила неудачное покушение на жизнь Володимира (уже после рождения их общего сына), Русин не стал проявлять милосердия. В его понимании никакая женщина не имела права посягать на сакральную власть суверена, над которым стояла страна, а тем более — на жизнь собственного мужа.       Русь, чье слово было законом, приказал боярам подготовить указ: Рогнеду вместе с сыном отослали в фактически вечное изгнание под Полоцк. Этим жестом он навсегда лишил эту ветвь рода прав на Киевский престол, отрезав прошлое одним ударом меча. Немного отходя от темы, стоит заметить, что именно Полоцкое княжество, которым управлял город Полоцк, спустя столетия станет отцом для Белорусской Народной Республики (БНР). Хотя сам Полоцк  нередко отрицает тесные родственные связи с ним и вообще свое отцовство.       В понимании людей Средневековья всё было предельно просто и жестоко: победитель имеет право владеть всем, включая женщин поверженного врага. Русин в те годы не слишком далеко ушел от этого правила — он брал то, что считал своим по праву силы.       Византия же, Страна мудрая и величественная, смотрел на мир иначе. Его мысли текли в русле большой политики: пусть северяне и язычники, пусть «нечестивцы», но это ни в коей мере не отменяло выгоды от торговых договоров и военного сотрудничества.       Сам византиец называл себя Ромеей — в честь отца, великой Римской республики, ставшей затем Империей, и своего деда — вечного города Рима. Он был рождён от союза с прекрасной девой из греческого полиса Мегара, что в конечном счёте навсегда переплело в его крови великие традиции Эллады и Рима. Ромеец стал истинным продолжением римского наследия, хотя это и не исключало постоянной, ожесточённой борьбы за абсолютное влияние в христианском мире. Вся семья, разумеется, бесконечно гордилась блистательной Византией, но, к огромному сожалению, видеться с ним им удавалось крайне редко..       Возвращаясь к религии, то впервые Володимир попытался реформировать духовную жизнь Руси, не меняя саму веру, а лишь упорядочив языческий пантеон. Но этот план провалился с треском.       Византия, поддерживавший отношения с Русью на государственном уровне еще с того самого первого похода и договора 860-х годов, терпеливо, как опытный наставник, склонял князя к принятию христианства.       Ромея долгое время был для Русина кем-то вроде учителя. Он плавно пробивал для него «окно» в цивилизованный греческий мир, ослепляя блеском золотых куполов, сложностью богослужений и изысканностью манер. Он приручал молодого варвара, надеясь сделать из него верного союзника, а не опасного соседа.       Что  ж, в тот момент интересы правителя-человека и его бессмертной страны сошлись в одной точке.       Как же это случилось на самом деле?       Восстание Варды Фоки заставило императорскую семью в Царьграде не на шутку разволноваться. Византию лихорадило: слишком много мятежей, слишком много претендентов на трон. Кто мог стать той силой, что переломит ход гражданской войны? Славяне с их неистовой мощью казались идеальным оружием. И Русин был вовсе не против помочь «учителю», тем более он уже помогал в придушении ещё за грозного Святослава придушывать болгарское восстание.       Но цена вопроса была высока. Держава требовала дань — горы товаров, шелков и драгоценностей, а князь Володимир  желал невозможного: руку порфирородной принцессы Анны.       Современная историография гласит, что Володимир впал в ярость, когда братья-императоры, Василий II и Константин VIII, попытались пойти на попятную, и именно поэтому он захватил византийский Херсонес.       На самом же деле картина была куда тоньше. Русь захватил Корсунь скорее как демонстрацию силы и поддержку византийских войск. Он придушил восстание в самом городе, который тоже решил взбунтоваться против центральной власти императора.       Именно сюда, в Корсунь, и должны были отправить Анну Профирородную — в обмен на военную помощь и создание знаменитой варяжской гвардии. Это были те самые славянские и норманнские воины, которые станут личной и самой преданной охраной императоров на многие годы.       Вот мы и подошли к той самой точке, где манускрипт увидел «изъян». Пышная процессия, сопровождаемая звоном императорских гвардейцев и приглушенным ропотом придворных, вступает под своды Дворца Византии.       Славянская делегация возвышалась на фоне византийского золота, словно клин суровых северных скал посреди цветущего луга. В центре этого грозного шествия, плечом к плечу со своим князем Володимиром, шло само божественное воплощение его могущества — молодой Русь. На русине было парадное облачение, но ни греческие шелка, ни долгие месяцы изнурительных переговоров не смогли усмирить тот самый дикий, варварский блеск в его пронзительных зеленых глазах.       Широкую грудь Державы, укрытую плотной тканью кафтана, украшал выжженный прямо на коже золотой трезубец — родовой знак Володимира Святославича, мерцавший сквозь разрезы одежд как клеймо неоспоримой, сакральной власти.       Сам князь, пребывавший в свои тридцать лет в самом расцвете мужской силы, был высок, жилист и статен. Длинные усы обрамляли его волевое, тронутое загаром лицо, а соколиный взгляд смотрел на изнеженный Царьград свысока. Володимир безумно гордился собой: он не просто покорил новые рубежи, он заставил величайшую империю мира пасть перед ним на колени. Русь, чувствуя гордыню своего правителя, лишь мысленно усмехался — для молодого и горячего умом суверена это, конечно же, было упоительным преувеличением, но победа действительно кружила голову.       Теперь они добились почти невозможного — вырвали порфирородную византийскую принцессу из самого сердца богатейшего города на свете. О красоте Анны на Севере ходила молва, граничащая с безумием: шептались, что прекраснее её нет и не будет под этим солнцем. Но не только эстетика и большая политика волновали сейчас молодого князя. Ожидание опаляло его изнутри. Он предвкушал, какова будет её кожа на ощупь: смуглая, обласканная южным солнцем, или белая, как парное молоко? Он уже представлял её благородную осанку, лебяжью шею и тяжелые золотые косы. Анна была для него живым трофеем, сладким воплощением всей Ромеи, которая этой ночью должна была склониться перед ним на ложе.       Русин же был куда более дальновиден. Его, как Державу, этот брак не интересовал с точки зрения страсти — он искал выгоду. И она была огромна: международное признание, сильные союзы и свет новой веры, который скрепит его разношерстные земли стальным обручем. Он не запрещал князю тешиться с кем угодно. В его суровом, средневековом понимании женщины были лишь источником продолжения княжеского рода и лоном, порождающим новых воинов.       По обе стороны от золотого прохода константинопольского зала стояли братья-императоры, Василий и Константин Василий II выглядел как вылитый из темной бронзы солдат: невысокий, коренастый, с жестким, подозрительным взглядом человека, который доверяет только своей армии. Его тяжелые доспехи, надетые поверх грубой, совсем не императорской туники, казались второй кожей. Рядом с ним Константин смотрелся праздным сибаритом — куда выше брата, с холеным лицом и тонкими пальцами, унизанными перстнями, он олицетворял ту самую византийскую негу, что так раздражала суровых северян.       Между ними, окруженная свитой из рыдающих служанок и безмолвных, надменных евнухов, медленно ступала Анна Порфирородная. Принцесса была бледна, как мрамор колонн вокруг неё. Для порфирородной девы этот пышный выход в самом сердце Царьграда казался дорогой на эшафот — добровольным изгнанием в варварскую тьму ледяного севера, откуда для царевен не было возврата.       В просторном зале, который буквально ослеплял византийской роскошью и золотыми мозаиками, у самого подножия имперского престола восседал сам Ромея. Византия выглядел воплощением совершенства: в его осанке читалась мудрость веков, а в складках тяжелой пурпурной мантии таилась мощь империи, пережившей сотни варварских вождей. Он ждал их, чтобы окончательно утрясти те самые «недочеты» договора, которые Владимир считал чистой политикой и личным триумфом, а Русь — своей главной победой над дряхлеющим, но всё ещё великим миром.       Кожа Византии была расписана причудливыми узорами: золотые линии переплетались с пурпурными тенями, повторяя мозаичные орнаменты древних базилик. Он был статен и высок — даже выше Руси на целую голову. Его мощные плечи и крепкие мышцы напоминали о временах, когда его великий отец железным щитом сдерживал натиск варваров. Янтарные глаза Ромейца — редкий, светящийся дар, унаследованный от матери эллинки — внимательно изучали гостей. Лицо его оставалось удивительно молодым для существа, видевшего рассвет христианства. Темно-красные волосы, аккуратно заплетенные в мелкие косы, были уложены в безупречный пучок на затылке, а над челом сияла тяжелая стемма — корона, вбирающая в себя весь солнечный свет, льющийся из высоких окон.       Несмотря на восстания, терзавшие его земли, на губах Византии играла легкая, почти отеческая улыбка. Он был в исключительно добром расположении духа.       А всё благодаря Руси. Ромеец смотрел на молодого русина как на необработанный алмаз — юношу с колоссальным, пугающим потенциалом, которого нужно было лишь направить в правильное русло. По мнению Византии, этот династический брак был идеальным инструментом. А если точнее — он был лишь прелюдией к великому крещению. Ромея предвкушал момент, когда он сам, своими руками, погрузит этого непокорного северного дикаря в святую воду, навсегда усмиряя его варварскую гордыню греческой верой и римским законом.       Делегации с обеих сторон замерли. Слуги, придворные советники и облаченные в шелк евнухи одновременно опустились в глубоком, благоговейном поклоне. Лишь Русин остался стоять прямо, только холодного, чисто дипломатического уважения едва заметно склонив голову — жест, который в этом зале, привыкшем к абсолютному подчинению, был сродни дерзости.       Ромея поднялся со своего трона, величественно возвышаясь над всеми присутствующими. Он был невероятно статен и выше любого в этом зале: и братьев-императоров, и своих стражей, и самого Руси. Его голос — бархатный, низкий и властный — разлился под золотым куполом, подобно гулкому церковному эхо, разнося слова приветствия.       Однако этот величественный триумф, этот момент, замерший на самой грани истории, был бесцеремонно прерван.       Тяжелые бронзовые двери в конце зала со скрипом отворились, нарушая сакральную тишину. Внутрь, чеканя шаг, вошел отряд гвардейцев в сверкающих кирасах. Пленников, которых они конвоировали, было трое. По меркам византийского двора это выглядело вопиющей дерзостью, святотатством, способным навлечь гнев самого василевса, но капитан стражи шел уверенно.       — О, великий Αὐτοκράτωρ! — зычно провозгласил он, опустившись на одно колено у подножия трона. — Мои люди перехватили этих троих у тайного лаза в личные сады. Девчонка — дочь опального протонотария Аврелия, а эти двое... — офицер запнулся, бросив быстрый взгляд на странных чужеземцев в краденых кафтанах. — Они называют себя славянами.       По залу пронесся приглушенный ропот. Облаченные в шелк евнухи и советники испуганно зашептались, косясь на «Василия» и «Константина».       Ромея медленно опустил взгляд на нарушителей. Его янтарные глаза, только что светившиеся мягким триумфом, сузились, а на лице проступила тень того самого параноидального недоверия, свойственного всем древним империям. Византия сделал шаг вперед, и шлейф его пурпурного плаща тяжело качнулся на мраморном полу.       Но настоящий, первобытный хаос в этот миг творился не в умах греков. Молодой Русь, стоявший в центре славянской делегации, резко обернулся на вошедших. Его соколиный взгляд мгновенно сканировал чужаков. В этот же миг сам Украина, позабыв о грозных гвардейцах вокруг, во все глаза посмотрел на Русь «молодого», рассматривая своего легендарного предка с неподдельным, почти детским интересом. Он никогда не видел его таким — пахнущим молодой кровью, диким мёдом и безграничной степной волей, ещё не согнутым под тяжестью вековых трагедий.       — Украина... не пялься так, — негромко, сквозь зубы шепнул стоящий позади него «современный» Русь.       Византийские солдаты, державшие старого русина за плечи, то и дело нервно переглядывались. С их лбов катился крупный пот: даже сейчас, в человеческом, уязвимом облике и краденом кафтане, от этого мужчины веяло такой первобытной, сокрушительной силой, что прикасаться к нему лишний раз не хотелось. Казалось, шевельни он плечом — и сталь их кирас разлетится в пыль.       — Русь... Неужели это действительно вы? — так же тихо, не скрывая изумления, выдохнул парень, переводя взгляд со статного воина у трона на своего хмурого спутника.       — Я, я... — горько вздохнул русин, едва заметно поморщившись от нахлынувших воспоминаний. — Вот увидишь, сам себя в старости не узнаешь.       Ромея подошел ближе к пленникам. На его лице не было ярости — скорее, холодное, брезгливое любопытство правителя, чей покой посмели нарушить. Он окинул их взглядом, сразу подметив чужие, явно ворованные кафтаны.       — Кто такие? Из каких земель? — голос Византии прозвучал ровно, без театральных раскатов, но гвардейцы за спинами лазутчиков вытянулись во фрунт.       — Назвались славянами, ваше величие. Лазали у старой стены, — хмуро повторил капитан.       «Молодой» Русь сделал шаг в сторону, его сапоги негромко скрипнули по мрамору. Он прищурился, разглядывая Русь «будущего». На лице молодого суверена читалось явное недоумение: эти двое пахли его землей, его реками, от них веяло родным до боли зовом крови, но лица были совершенно незнакомы.       — Из какого вы племени? — спросил Молодой Русь на своем наречии, резко и прямо. — Я знаю всех князей от Киева до Хольмграда. Вас я не видел.       Украина поспешно переступил с ноги на ногу, стараясь загородить собой прадеда. Нужно было говорить, пока греки не заподозрили неладное и не применили силу.       — Мы... из дальних земель, княже, — ответил парень на чистом греческом, чтобы Ромея тоже понимал. — Из пограничья. Приехали с купеческим караваном, да вот, глупость совершили — отстали, забрели в сады. А девчонка просто дорогу показывала, она ни при чём.       Эмеральда, несмотря на то, что впервые в жизни видела живую Державу — существо, о котором отец всегда говорил с благоговейным трепетом, — насупилась и, превозмогая волнение, дерзко зыркнула на капитана стражи.       — Да! Они вообще ничего не сделали! — звонко выкрикнула она, хотя голос внутри всё-таки немного дрожал. — Мой отец служил здесь, я просто хотела показать им редкие кусты жасмина! Мы ничего не украли!       Ромея слегка приподнял бровь, глядя на девчонку, а затем перевел тяжелый, сканирующий взгляд на «старого» Русь. Русин, в свою очередь, молчал, низко опустив голову, чтобы его лицо оставалось в тени. Ему было невыносимо трудно стоять здесь, зная, чем закончится этот день.       — Купцы не носят одежду с чужого плеча, парень, — сухо резюмировал Ромея, заметив, как нелепо сидят кафтаны на чужаках. — Вы лазутчики. Либо Фоки, либо Склира. Увести их в подвалы. Допросить как следует, выяснить, кто их нанял.       Гвардейцы грубо рванули Украину и Русь за локти, заставляя развернуться к выходу. Эмеральду тоже жестко перехватили за плечи, но девочка лишь упрямо мотнула головой, стараясь не показать страха перед нависшими над ней мужчинами в железе.       — Постойте, брат, — вдруг раздался тихий, чистый голос, заставивший стражу замереть на месте.       Это была Анна Порфирородная. Она сделала полшага вперед, плавно выйдя из-за спин братьев-императоров. Украина, обернувшись через плечо, впервые сумел разглядеть царевну так близко, и у него на миг перехватило дыхание. Она не была похожа на недосягаемое, холодное божество из северных легенд. Её красота была живой, но надломленной, пронзительной в своей хрупкости.       Тонкие, благородные черты лица казались высеченными из чистейшего мрамора, а кожа — непривычно бледной на фоне золотого убранства зала, словно южная ночь никогда не касалась её своим теплом. Тяжелые темные рыжие волосы, вопреки россказням о «золотых косах», были искусно уложены под жемчужную сетку, подчеркивая безупречную, лебяжью шею и строгую, истинно византийскую осанку. Но больше всего поражали её глаза — огромные, глубокие, цвета грозового неба, в которых сейчас читалась безмерная, вековая усталость от бесконечного политического торга. Для порфирородной девы этот пышный выход в зал Царьграда казался дорогой на эшафот, добровольным изгнанием в варварскую тьму ледяного севера, откуда для царевен не было возврата. И всё же, в её тонких пальцах, судорожно сжимавших край шелкового платка, чувствовалась скрытая, тихая гордость.       — Сегодня день мира и союза, — негромко, но удивительно твердо сказала принцесса, переводя взгляд на Ромею. — Не стоит осквернять его кровью и пытками в подвалах. Если они просто воры или глупцы — заприте их до завтра в темнице. Мой будущий супруг, — она на миг запнулась, сознательно не глядя в сторону Володимира, — разберется с ними, когда мы прибудем на его земли.       Ромея на секунду задумался, взвешивая слова сестры василевсов, а затем едва заметно кивнул страже: «Ладно. В темницу их».       Но Украина уже ничего этого не слышал. В тот самый момент, когда Анна заговорила, «молодой» Русь медленно, словно завороженный, повернул к ней голову. И парень, зажатый между двумя византийскими солдатами, перехватил этот взгляд.       У молодого воина на лице не осталось ни капли прежней дикости, ни княжеского высокомерия, ни варварской гордости. Он смотрел на Анну так, словно во всем этом огромном, золотом, пахнущем благовониями зале существовала только она одна. В его соколиных глазах была такая острая, щемящая, абсолютно человеческая нежность пополам с обреченностью, что у Украины внутри всё перевернулось.       Пазл в голове парня раскололся и сложился заново с оглушительным треском. Вся его утренняя «романтическая поэзия» про Византию, учения и геополитические пута Ромеи разлетелась в пыль.       «Боже мой...» — догадался Украина, пока солдаты тащили его к выходу.       Двери за пленниками тяжело захлопнулись, погружая их в прохладный полумрак коридоров, ведущих к темницам.

***

      — Ну и приём в нашей державе, я буду жаловаться самому логофету! Где это видано, чтобы так обходились с гостями?! — возмущенно брыкалась в железной хватке гвардейцев Эмеральда.       С трудом повернув голову к спутникам, она зло зашипела:       — Василий, а ты-то чего плетешься как неживой?! Сделай же хоть что-нибудь!       Но Украина, как и Русь, шли абсолютно отрешёнными, словно в воду опущенные, едва волоча ноги по холодным плитам коридора. Конвой грубо толкал их в спины, уводя всё дальше.       Русь до сих пор не мог прийти в себя после секундной встречи с принцессой Анной, чье заступничество только что спасло им жизни. Украина же был раздавлен внезапным, оглушительным пониманием. Он ведь всё видел. Видел, как его предок — молодой, горячий русин из этого века — смотрел на порфирородную царевну. В этом взгляде не было политического расчета. Там была слепая, обожигающая любовь, ради которой стирают с лица земли города.       Младший славянин украдкой посмотрел на прадеда, и в его глазах смешались самые противоречивые чувства. Конечно, это было не его дело. Ни одна страна, ни один человек не обязаны выворачивать душу наизнанку, каяться в своей тайной любви и бередить старые раны перед потомками. Но ведь они — семья. А в их сложной, израненной семье было принято поддерживать друг друга и делить чужую боль, даже если земля уходит из-под ног.       — Діду... — негромко позвал украинец, но русин даже не повернул головы, упрямо глядя прямо перед собой.       Они торопливо шагали вдоль длинного, тёмного коридора, стены которого были выложены тускло поблёскивающей мозаикой. Впереди, из-под кованых ворот, уже тянуло ночной прохладой и сыростью — конвой выводил их прочь из парадных палат. В Священном дворце Византии не было собственных темниц, поэтому гвардейцы вели пленников к выходу, чтобы под конвоем доставить в городской Преторий — мрачное здание судебного ведомства у собора Святой Софии, где преступников ждали цепи и допросы.       — Діду, да стойте же вы — Украина попытался замедлить шаг, но тяжёлая ладонь стражника грубо толкнула его в спину, заставив подчиниться общему ритму. — Константин!..       Русь шел на буксире у стражи абсолютно механически, словно его тело двигалось само по себе, а разум остался там, в залитом золотом зале делегаций. Перед его глазами до сих пор стояло лицо царевны Анны.        Тайна, которую он веками прятал на самом дне своего бессмертного сердца, только что безжалостно вырвалась наружу, и её свидетелем стал его собственный правнук. Горечь, отчаяние и глухая, застарелая боль парализовали древнего князя, лишая его воли к сопротивлению.       — Молчать, северные варвары! — прикрикнул капитан гвардии, и лязг его доспехов эхом разнёсся под сводами арки. — Будете болтать в казематах претория!       Эмеральда, уставшая вырываться, лишь злобно зыркнула на начальника конвоя. Василий-Украина же не сводил встревоженного взгляда с прадеда. Он прекрасно понимал, что сейчас русину плевать и на стражу, и на угрозу казни. Его предок был заживо погребён под лавиной собственных чувств, и это пугало младшего славянина сильнее любых византийских палачей.       Тяжёлая деревянная повозка с коваными решётками уже ждала узников у выхода во внутренний двор. Украина не собирался так просто сдаваться, ведь на кону стояло их возвращение домой. Лишь сейчас его обожгла жуткая мысль: а что случится в их родном времени, если они погибнут здесь? Если манускрипт лишил их бессмертия и превратил в обычных людей, значит... они смертны?        Оказаться в застенках претория сейчас означало верную гибель.Медлить было нельзя. Поравнявшись с конвоиром, Украина резко и со всей силы всадил ему локоть под рёбра. Но там, где гвардеец в его времени улетел бы на несколько метров, этот лишь охнул и согнулся. Украина попытался рвануться к остальным, но его ждала полная, сокрушительная неожиданность. Аномальная сила, которой он обладал как суверенная страна, не перенеслась в это хрупкое человеческое тело.        Без своего стержня Державы он был просто крепким парнем. Словно в замедленной съёмке, его тут же перехватили сильные руки, грубо повалили на брусчатку и прижали к земле так, что славянин не смог даже пошевелиться.       — А, ну пусти! Отпусти! — прорычал украинец, яростно зажмурившись от бессилия и боли в ноющей спине.       — Василий! — вскрикнула Эмеральда, испуганно рванувшись к нему, но её собственная стража держала крепко. — Да вы хуже варваров! Живодёры!       Русь, до этого безразлично шедший рядом, наконец вскинулся. Взгляд его взволнованно забегал по прижатому к камням правнуку. Мысли в голове древнего князя путались, а реальность двоилась. Измученный воспоминаниями разум отказывался анализировать происходящее. Честно говоря, после секундной встречи с прошлым ему сейчас не хотелось не то чтобы думать — ему и жить-то не особо хотелось. Но вид поверженного, беспомощного Украины заставил старые отцовские инстинкты Руси болезненно заворочаться глубоко внутри.       — Княже! — в отчаянии прокричал украинец, пытаясь сквозь силу повернуться и поймать ускользающий взгляд прадеда.       — Да закройте вы рты наконец! — грубо рявкнул капитан и, не церемонясь, наотмашь ударил распластанного парня окованным железом древком секиры прямо по ребрам.       Украина глухо охнул, хватая ртом воздух, а в глазах на мгновение потемнело от острой боли.       Время во внутреннем дворике словно замедлило свой ход, превратившись в вязкую смолу. Звук этого удара — глухой, хлёсткий, пришедшийся по живому телу — эхом отозвался в ушах Руси. Внутри древнего князя что-то с треском лопнуло. Глухое оцепенение, меланхолия и парализующая тоска по принцессе Анне — всё это мгновенно испарилось, выжженное дотла чистой, первобытной яростью. Хватило одного взгляда на то, как его правнука, которого он когда-то крошечным нянчил на руках, убаюкивая под рокот Днепровских порогов, грубо ломают византийские сапоги.       Хрупкое человеческое тело Константина больше не обладало бессмертной мощью земель, но Русь всю свою жизнь был воином. Профессиональным, хладнокровным убийцей, чьи рефлексы ковались в сотнях жестоких сеч. Против тяжёлой византийской выучки он выставил чистый, накопленный веками опыт.       Решительно шагнув вперед, Русь перехватил руку стражника, державшего Эмеральду. Короткое, почти незаметное движение — и конвоир взвыл от пронзительной боли в вывернутом суставе, выпуская девчонку. Падая, он выронил тяжёлый кованый щит. Русь подхватил его на лету и с размаху, всем весом впечатал в челюсть второго гвардейца, который прижимал к земле Украину. Раздался хруст, и стражник кулем повалился на брусчатку.Капитан конвоя едва успел осознать, что происходит, и судорожно попытался перехватить свою секиру. Но Русь уже скользнул в его слепую зону. Жесткий удар подкосившимся ботинком под колено заставил командира потерять равновесие, а хлёсткий, выверенный удар локтем снизу вверх в кадык заставил его хрипеть, хватаясь за шею и ловя ртом воздух.       Всё это заняло не больше пяти секунд. Вокруг тяжело дышали, стонали и силились подняться оглушённые стражники. Русь стоял посреди них — бледный, с диким, пугающим блеском в глазах, тяжело вздымая грудь. С него словно сорвало всю наносную цивилизованность Царьграда.       Он мгновенно опустился на одно колено рядом с Украиной. В его движениях не было прежней суровости — только лихорадочная, почти паническая забота. Дрожащие пальцы Руси легли на плечо правнука, бережно, но крепко помогая ему приподняться над холодными камнями брусчатки.       — Живой? — его обычно ровный голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, в котором звенел чистый страх за дорогую ему жизнь.       — Да... все норм, — тихо промолвил украинец. Перебарывая тупую боль в рёбрах, он с откровенным шоком смотрел на прадеда снизу вверх. Такого первобытного, яростного Руси он никогда не видел. — Ну Вы и даёте...       Русь лишь коротко отмахнулся, крепко поджав губы, словно вымещая остатки адреналина. В его глазах ещё горел опасный варварский блеск, но руки действовали бережно. Подхватив младшего славянина под локоть, он аккуратно потянул его на себя, помогая полностью выпрямиться на подкашивающихся ногах. На Эмеральду, застывшую в углу коридора с открытым от изумления ртом, древний князь даже не взглянул. Его мысли уже унеслись куда-то далеко.       — Значит так, — Русь заговорил быстро, глухо, то и дело оглядываясь на стонущую на полу стражу. — Ты с Эмеральдой... идите и найдите манускрипт. Отыщете — и сразу на улицу, обратно в сад. Ждите меня там.       — Подождите... — Украина нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. Он крепче перехватил прадеда за плечо, не давая тому отвернуться.       — А Вы куда?       Русин неопределённо повёл широкими плечами, уходя от прямого взгляда. В полумраке византийского коридора его силуэт казался бесконечно одиноким и уставшим, словно груз всех прошедших веков разом навалился на эти человеческие плечи.       — Туда, от чего постоянно убегал, — тихо обронил он, закрывая их от себя тяжёлой позолоченной дверью.