Глава 11

      Январь подходил к концу, расследование продолжалось. Эвелин всё чаще и чаще проводила время с профессором Флитвиком. Декан Когтеврана и правда оказался очень интересным собеседником. Профессор Флитвик дарил комфорт — тёплый, как плед у камина после долгого рабочего дня. Когда Эвелин раскладывала перед ним пергаменты с расчётами и излагала свои теории, его маленькие глазки загорались любопытством за толстыми линзами очков, а подвижные брови выражали то удивление, то восхищение. Он никогда не перебивал, лишь изредка вставлял: "Любопытно!" или "Какой неожиданный подход", аккуратно направляя её мысли. Он слушал, кивал, подносил чай именно тогда, когда горло пересыхало от долгого объяснения. Его смех — звонкий, без единой нотки насмешки — растворял напряжение в плечах.       Северус был другим.       Холодные взгляды и острые вопросы, режущие под дых. Паузы, в которых слышалось неодобрение.       И всё же...       Эвелин поймала себя на мысли, что именно это неодобрение оттачивали её идеи до блеска. Где профессор Флитвик восхищался и снисходительно прощал ошибки, Северус требовал доказательств и заставлял переделывать — снова и снова, пока каждый символ не становился безупречным.       Комфорт или рост? Уют или истина?       Северус и правда был другим, но не так, как она думала сначала.       Да, его вопросы оставались острыми. Да, его паузы заставляли её перепроверять каждое слово. Но теперь Эвелин замечала нюансы: его глаза слегка сужались, когда она приводила особенно удачный аргумент, а пальцы, сжатые вокруг скрещенных рук, расслаблялись на долю секунды, когда она ловила его на невольном интересе.       Он слушал не для того, чтобы атаковать. Он слушал, потому что ей действительно было что сказать.       Флитвик восхищался легко, щедро, без условий, озаряя каждую идею теплым сиянием. Северус же... Северус требовал, чтобы она соответствовала собственному потенциалу. И в этом была странная забота, которую она только училась различать за его вечным недовольством.       Флитвик предлагал чай и улыбку. Северус предлагал вызов — и странным образом, это значило больше.       Пару раз профессор Ави задерживалась после собраний преподавателей, чтобы попросить совета у директора. Альбус Дамблдор, сидя за своим массивным дубовым столом, заваленным странными серебряными приборами, которые тикали в такт их беседе, либо одобрительно кивал, поправляя свои очки-половинки, либо отпускал загадочные фразы: "Продолжайте в том же духе, дорогая", "Вы на верном пути", "Иногда яблоня расцветает не там, где её посадили". После подобных бесед Эвелин думала, а не является это какой-то игрой, чтобы сплотить её с коллективом? Или с отдельным человеком?

***

      В один из вечеров профессор Ави гуляла по территории Хогвартса. Ей было необходимо проветрить голову: магический фон внутри замка рос с безумной скоростью, а Северус… Он по-прежнему держал дистанцию, но теперь Эвелин замечала тонкие несоответствия в его поведении: во время собраний он неизменно занимал кресло рядом с Эвелин, его привычное "Профессор Ави" звучало резче, когда в комнате были посторонние, и тише, когда они оставались одни.       Северус не игнорировал её существование. Он методично выстраивал между ними стену — кирпич за кирпичом, слово за словом. Но иногда, когда она ловила его взгляд в коридорах или сумерках библиотеки, в его глазах мелькало что-то неуловимое — что-то, что заставляло её задуматься, не трещины ли это в тщательно возведенной кладке?       На небе не было ни облачка, сегодня оно было как никогда чистое — в отличии от мыслей Эвелин. В очередной раз подняв голову, девушка заметила филина, летевшего в её сторону. Птица приземлилась на её плечо и потёрлась об её щёку. Эвелин рассмеялась и погладила питомца.       — Привет, Скайрус, — слизеринка отвязала письмо от лапки филина её брата. — Но у меня нет для тебя угощения, — расстроено протянула профессор.       Казалось, Скайрус на это закатил глазки, и ухнув, улетел обратно в тёплый дом своего хозяина. "Дорогая сестрёнка,       Ты представляешь, мы с Эммой сходили тот самый каток в Лондоне, на который отец водил нас в детстве! Помнишь, как ты в первый раз встала на коньки и тут же рухнула, будто в тебя кинули Экспеллиармус? А как отец смеялся, когда мы с тобой вместе врезались в ограждение...       Сегодня было ровно так же — я дважды упал на ровном месте, а Эмма умудрилась проехать пол катка на пятой точке. Мы пили какао с зефиром и вспоминали тебя. Сможешь присоединиться к нам на следующих выходных?       P.S. Скайрус снова украл мои носки. Видимо, мстит за то, что я назвал его "пушистым гадом".

Твой брат, который теперь ходит как пингвин"

      Эвелин с горечью улыбнулась. Перед глазами всплыли картины из детства: отец, ловящий её за капюшон, когда она слишком разогналась; Джон, красный от смеха, когда они оба грохнулись на лёд; пар, поднимавшийся от чашек с какао в их руках; мама, встречающая их, уставших, но счастливых, дома горячим ужином.       Девушка взглянула на Хогвартс: огромное здание, ассоциирующееся с безопасностью, сейчас было бомбой замедленного действия.       "Исчезни из замка", — будто подначивало письмо. — "Хотя бы на один день".       Встретиться Эвелин явно не могла, но вот отвлечься и вспомнить детство хотелось безумно. Она сунула письмо в карман, из другого достала пачку сигарет и закурив, зашагала в сторону Чёрного озера.       Водоём замёрз, и толстый лёд был покрыт снегом. Девушка испепелила окурок и, прикрыв глаза, трансфигурировала свои ботинки в коньки. Заклинанием ветра Эвелин расчистила себе половину озера и сделала несколько шагов ко льду. Она вступила на гладкую поверхность, и её ноги тут же разъехались в стороны. Девушка рухнула на колени, ладонями впиваясь в ледяную крошку. Резкая боль, холод, мгновенно пробравшийся сквозь ткань брюк, и знакомое чувство досады — будто время отмоталось назад, к тем дням, когда она впервые встала на коньки. Эвелин закусила губу, поднялась, отряхнула снег с ладоней."Как в тринадцать лет", — мысленно усмехнулась она, вспоминая, как Джон помогал ей подниматься.       По началу были только падения. Эвелин шла, а не скользила — резкие, отрывистые движения, каждое из которых давалось с большим усилием. Она двигалась осторожно, лёд скрипел под ней, протестуя – сначала рваными, прерывистыми звуками, будто недовольный скрип старой двери.       Но она не сдавалась.       С каждым кругом тело вспоминало. Сначала она просто старалась держать равновесие: плечи вперёд, колени мягко согнуты, вес на носках. Потом — первый по-настоящему длинный толчок, когда лезвие на мгновение отрывается ото льда, и ты чувствуешь, как воздух рассекается вокруг тебя.       Как говорится, "где падение — там и взлёт".       Она уже не думала о движениях — мышцы сами знали, что делать. Лёд больше не скрипел — теперь он аккомпанировал ей, создавая ровный и мелодичный звук, похожий на звучание скрипки. Снежная пыль взметалась за ней, оставляя в воздухе мимолётный след, как хвост кометы. Эвелин закрыла глаза, позволив телу вести себя само. В ушах зазвучал смех отца: "Ты же не на метле, крошка, расслабься!"       И она решила рискнуть.       Поворот.       Она замедлила ход, перенеся вес на правую ногу. Лезвие конька врезалось в лёд чуть глубже, оставив на поверхности тонкую, почти серебряную царапину. Лёд сопротивлялся на мгновение — упрямый, не желающий отпускать её в новое направление. Но Эвелин надавила сильнее, развернула плечо, и мир плавно поплыл вокруг неё — замок, снежные берега, звёздное небо — всё слилось в размытом вихре.       Толчок.       Левая нога резко оттолкнулась зубцом, посылая её не вперёд, а назад. Первые секунды были странными — тело инстинктивно напряглось, руки раскинулись для баланса, спина выпрямилась слишком резко. Она ехала задом, смотрела через плечо, и от этого голова слегка кружилась.       Но потом... Лёд вновь принял её.       Тело само подсказало, как двигаться — корпус чуть наклонён вперёд, колени пружинят, а толчки стали не резкими, а плавными, почти незаметными. Она уже не смотрела через плечо – доверилась ощущениям, как доверяла своей интуиции.       И поплыла.       И самое прекрасное — ей было не страшно. Наоборот. Это было похоже на идеально выполненный маневр в квиддиче — когда всё тело действует на опережение мысли. Тихий, личный триумф, не требующий свидетелей — только ты, лёд и забытый детский восторг, когда понимаешь: у тебя получилось. А тело кричит: "Я помню!"       Сердце колотилось — но не от привычного напряжения, а от внезапной свободы. На миг Хогвартс, расследование, переживания — всё это растворилось. Эвелин беззаботно смеялась, и этот смех звенел над озером, сметая все тревоги, как ветер осенние листья. Когда усталость взяла верх, девушка легла посередине озера, раскинув в стороны руки и ноги и почувствовала, как холод просачивается сквозь одежду, но ей было всё равно — впервые за долгое время в голове воцарилась тишина, без привычного роя тревожных мыслей.