Глава 10

      В день своего рождения Северус проснулся с ощущением, будто проглотил лимон. Мысль о предстоящем расследовании с Эвелин, навязанном Дамблдором, вызывала у него не раздражение, а глухую, ноющую тревогу. "После Рождества, когда Темный Лорд увидел её в моих воспоминаниях, любое сближение с ней — смертельная опасность", — с горечью думал он, плеская ледяной водой на лицо.       Он отчётливо помнил то, с каким хищным блеском в глазах Волдеморт спросил о "девушке из Хогвартса". Тогда Снейпу чудом удалось увести разговор в сторону, сославшись на то, что они почти не общаются. Но он знал, что Тёмный Лорд не забывает ничего. И чем больше Эвелин будет связана со Снейпом, тем выше риск, что она привлечет внимание Волдеморта.       "Я должен отстраниться," — окончательно решил Северус, стискивая челюсти. — "Вернуться к формальному обращению, держать дистанцию. Даже если это будет… невыносимо." Мысль о том, чтобы снова называть её "профессор Ави", причиняла ему почти физическую боль. Зельевар так привык к мягкому звучанию её имени; ему нравилось произносить его, наслаждаясь тем, как оно плавно и легко слетало с губ, оставляя приятное послевкусие на языке.       Северус неоднократно убеждался в том, что Эвелин обладала острым умом, тонким чувством юмора и непоколебимой верностью своим принципам. "Мы могли бы стать… друзьями. Настоящими друзьями". Однако реальность оставалась неизменной, и Северус решил не поддаваться иллюзиям.       Находясь в прострации, Северус вошёл в гостиную и остановился как вкопанный. На краю стола, среди множества подарков, он заметил шкатулку, а рядом с ней — записку. Медленно подойдя, словно опасаясь, что из шкатулки выскочит чёрт, он взял листок.

      С днём рождения, Северус! Желаю Вам всего наилучшего: интересных открытий, послушных студентов (насколько это возможно, конечно) и чуть больше солнца в Вашей жизни. Надеюсь, этот день принесёт Вам только приятные моменты.

      Подпись отсутствовала, но Северус сразу понял, кто автор. Волны мурашек прокатились по его спине.       Отложив пергамент в сторону, Северус открыл шкатулку и замер в изумлении. Внутри лежали разнообразные ингредиенты для зелий — как распространённые, так и редкие. Он бережно провёл по ним пальцами, расплываясь в улыбке. "Она ко мне так добра, а я собираюсь от неё отдалиться", — размышлял Северус. Он зажмурился, пытаясь подавить комок в горле. В груди неприятно защемило, а в глазах защипало. Подарки от коллег, разложенные на столе, казались безликими, ненужными. Живой экземпляр Асфоделя Длиннолистного от Спраут (безусловно, ценный), книга по нумерологии от Флитвика (абсолютно бесполезная для него), набор перьев для письма от МакГонагалл (хотя он ещё не использовал прошлогодние). Эти подарки были данью вежливости, ничего более.       Северус провёл с этими людьми долгие годы — четырнадцать лет бок о бок в роли преподавателя, а до этого ещё и как студент. Они знал его больше, чем большинство других, видели его в разных состояниях: угрюмым, раздражённым, сосредоточенным, уставшим. Но сейчас, когда он смотрел на их подарки, разложенные перед ним, он не чувствовал ничего, кроме пустоты.       Они всегда дарили ему то, что прилично подарить коллеге, но не то, что могло бы значить что-то лично для него. Никто из них не задумывался: а что на самом деле важно для Северуса?       А вот Эвелин… Она была его бывшей ученицей, а теперь — коллегой. Всего несколько месяцев работы рядом, но за это время она успела разглядеть то, чего другие не замечали годами. Она дарила ему нужные вещи и внимание. Северус представил, как она, нахмурив брови, бродит по лавкам, внимательно рассматривая травы и минералы, прикидывая, что ему могло бы пригодиться. Он вспомнил, как она расспрашивала его о свойствах лунного камня, о влиянии различных температур на процесс варки зелий, о его предпочтениях в литературе. Она действительно думала о подарке, старалась выбрать что-то лично для него. Именно эта забота, внимание к деталям трогали Северуса до глубины души, пробуждая в нём странную смесь тепла и горечи.       Тошно становилось ещё и от мысли о вечном одиночестве. Безусловно, он боялся впустить людей в свою жизнь, раскрыть им свою душу, чтобы они в последствие разорвали её на части. Но он открылся ей — девушке с длинными тёмными волосами и прекрасными карими глазами, в которых светилось столько тепла.       Омерзительно!       Не просто от одиночества — от того, что он, как последний дурак, обрадовался её вниманию. Запомнил, как морщится её нос, когда она смеётся, впитывал её слова, как пьяница — дешёвый виски.       А теперь — "Не думай о ней!" — повторял он себе, как мантру.       Он вспомнил фразу Эвелин, сказанную несколькими неделями ранее: "Профессор, вы совсем не такой, как о вас говорят". Её голос — мягкий, будто шёлк на лезвии ножа, без намёка на лесть и подобострастие. А взгляд… Он не просто был тёплым, он обжигал.       И самое мучительное — в нём читалось не просто понимание, а молчаливое признание. Будто она видела не профессора Снейпа, а того мальчишку из Косого переулка, который до сих пор прятался за ширмой цинизма. И — что хуже всего — принимала обоих.       Ложь!       Он – трусливый, подлый, эгоистичный ублюдок, годами притворявшийся кем-то другим. Мстительный, злобный, омерзительный – в этом не сомневался никто. Расчётливый, холодный, бессердечный — таким должен был остаться. Гадкий, ничтожный, жалкий — ведь именно это шептали за его спиной. Коварный, лживый, беспринципный — это доказывали его поступки.       Только она этого не видит.       Самообладание оставило его — по щекам потекли горячие, ненавистные слёзы. Северус резко вбежал в ванную, с силой хлопнув дверью, и судорожно ухватился за края раковины. Ледяная вода из крана обожгла кожу, когда он с ожесточением умывался, пытаясь смыть не только следы слёз, но и само это непростительное проявление слабости. Грубо вытер лицо полотенцем, оставив кожу красной и раздраженной. В зеркале перед ним отразилось незнакомое лицо — красные, воспалённые глаза, резко очерченные скулы, искаженные подавленной яростью черты. Он с отвращением отвернулся, не в силах выносить этот немой укор собственного отражения. Дрожащими руками стал рыться в шкафчике с зельями, пока не нашел нужный флакон. Осушив его, поморщился от горького послевкусия. Ждал ровно тридцать семь секунд, пока дрожь в пальцах не стихнет. Северус резко, со свистом, вдохнул и выдохнул через плотно сжатые зубы.       Оставаться в кабинете было нельзя – стены давили, воздух отравлен воспоминанием о ней. Северус с силой дернул дверь шкафчика, доставая чистую мантию. По дороге в Большой зал он автоматически возвёл ментальные щиты, годами отработанные до совершенства. Но даже они дрогнули, когда издалека донёсся её смех — звонкий, живой, такой несовместимый с его сегодняшним состоянием. Северус замедлил шаг, всего на мгновение, но тут же заставил себя идти дальше, сжимая руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. И пока он мог чувствовать это — простое, физическое страдание — он знал, что справится.

***

      Северус вошёл в зал привычной бесшумной походкой, но сегодня в его движениях читалась неестественная скованность. Гул переговаривающихся учеников бил по ушам. Вместо того, чтобы сесть рядом с Эвелин, Снейп свернул к дальнему углу стола.       — Профессор Снейп, — фраза, брошенная тихо, но уверенно, заставила Северуса остановиться. — Садитесь рядом, на привычное Вам место.       — Привычки имеют свойство меняться, — холодно ответил Северус.       Он сделал шаг вперед, явно намереваясь уйти, но Эвелин встала, слегка опёршись ладонями на стол.       — Северус.       Это был не вопрос, не просьба. Просто имя, произнесенное тихо, но так, что оно прозвучало громче любого заклинания.       Северус замер. Его плечи напряглись под мантией.       — Что? — бросил он через плечо.       Эвелин резко выпрямилась, обхватила локти руками, внезапно ощутив холод, несмотря на тепло в зале. Короткий и ёмкий вопрос поставил её в легкий ступор.       — Я не понимаю, что происходит. На каникулах мы нормально с Вами общались, а сейчас Вы даже в мою сторону смотреть не хотите.       Северус медленно повернулся. Бесстрастное выражение его лица ярко контрастировало с бушевавшей бурей в его глазах. Щиты трещали по швам, даже с Тёмным Лордом такого не было. Новая волна злости начала подниматься.       — Возможно, — Северус прищурился, — я устал от Вашего общества.       Мир вокруг будто погрузился в вакуум. В ушах девушки пульсировал только звук собственного сердца. И ещё одно, что она смогла различить: тихое, прерываемое дыхание Северуса. Студенты вокруг общались, жили, но их голоса — как из другого измерения, глухие и бессмысленные.       В этот момент кто-то из учеников особенно громко засмеялся, и Северус, воспользовавшись минутной растерянностью девушки, сел подальше от Эвелин. Девушка медленно на негнущихся ногах опустилась на стул, кожей ощущая, как десятки глаз следят за ней.       Флитвик, сидевший рядом, осторожно пододвинул к Эвелин вазу с ещё тёплым имбирным печеньем.       — Не принимайте близко к сердцу, моя дорогая, — прошептал он, бросая взгляд на Северуса. — Январские морозы всегда делают его особенно колючим. В прошлом году он отказался от торта.       Эвелин кивнула, взяла печенье, но не стала его есть. Её пальцы сжали хрустящую сладость так, что она раскрошилось.       Морозы и дожди — вечная отговорка коллег, пытавшихся объяснить его поведение сезонными перепадами настроения.       Но это было нечто другое.       Между ними возникла стена — внезапная и непроницаемая, намного прочнее, чем окклюминационные щиты Северуса и Эвелин вместе взятые. И самое невыносимое — она не знала, как пробить эту стену.       Эвелин пыталась поймать его взгляд, но он упорно смотрел либо к себе в тарелку, либо в сторону учеников. И позже, съев только один тост, он покинул Большой зал. Она наблюдала за его удаляющейся спиной, а в голове начали звучать слова Эммы, сказанные на каникулах, а также громкое "Блять".