День 25. Забота во время болезни.

И у Гром, и у Разумовского есть особенность: они заболевают быстро, почти мгновенно и также быстро начинают идти на поправку, но эти дни между началом и концом кризиса — самые сложные и тяжёлые. Впрочем, в дни болезни Ингрид у Серёжи есть ещё одна сложность — сложность уровня «хард» — уговорить её остаться дома, а не нестись сломя голову на работу к «это очень важное дело, ну как ты не понимаешь». Приходится тихо вздыхать и звонить Яшиной: чтобы образумила. Ещё одна задача, неприятная, но вынужденная: выслушать нотации от Марго, которой придётся перестраивать его собственный рабочий график. Ингрид сложно оставаться в одиночестве, а болезнь делает её особенно уязвимой, поэтому ни о какой работе и речи быть не может. Если только что-то мегаважное, но — только в онлайн формате. Ингрид тоже старается подольше быть дома во время его болезни, но в отличие от него не может перевести работу в онлайн формат, а потому вызванивает Елену Прокопенко, чтобы та исполнила роль сиделки. Но старается закончить как можно раньше и непременно приносит что-то сладкое — отчасти, чтобы порадовать, отчасти — чтобы заглушить чувство вины. Она бы осталась дома, с радостью, но все их текущие дела невероятно важные… Но зато у них есть вечера. Она готовит какао, разогревает оставленный Еленой бульон и, поставив это всё на прикроватную тумбочку, заползает Серёже под бок. Тот обычно спит целыми днями, но всегда просыпается, ощутив её с собою рядом. Пробует ворчать о своей заразности, но безуспешно (и, впрочем, не слишком старательно). Целует её в макушку перед тем, как свалиться обратно в дрему. В соседней комнате посапывает Елена. Ингрид прижимается к своему рыжему недоразумению покрепче и вздыхает — ей предстоит бессонная ночь (первая в череде нескольких), так как кто-то должен за ним приглядывать. Главное — не спалиться, а то с него станется донести Яшиной. Или, что ещё хуже — поставить в известность Елену. Утром они успеют немного побыть вдвоём, а поспать можно и урывками, в служебной машине. … Серёжа во сне что-то бормочет и мечется по подушке. Он выглядит беззащитным, и, вполне логично, больным. Ингрид осторожно убирает с его лба влажные от пота пряди и достаёт из прикроватной тумбочки приторный любовный роман. Сегодня днём они взяли скорбящего вдовца, чья тринадцатилетняя дочь покончила с собой, так как любящий отец после гибели матери регулярно её насиловал. Вскрытие показало наличие беременности сроком одиннадцать недель, которая и стала решающей мотивацией к самоубийству. Любовный роман поможет отвлечься, на тот случай, если просто наблюдения за Разумовским окажется недостаточно. Самое главное — сосредоточиться на настоящем, потому что Серёже она нужнее. Эта девочка, Настя, тоже рыжая. И тоже выглядела беззащитной, уязвимой, потухшей, больной, а они… Они не поняли. Она не поняла. Не спасла. Не защитила. Слишком сосредоточилась на убийстве подростка, к которому по (ошибочной) версии следствия была причастна мать убитого, родная сестра гребанного вдовца. Не увидела очевидного… Ингрид усилием воли загоняет воспоминания в игнор и трогает сережин лоб на предмет наличия температуры. Лоб тёплый, пусть и покрытый холодным потом. Кожа Насти была мертвецки-холодной. Девочка лежала в ванной, в красной воде. Разумовский тяжело дышит, не просыпаясь, и никак не может перестать ворочаться. Буквы любовного романа расплываются, смысл прочитанного ускользает. Ингрид морщится и отбрасывает книгу в сторону, сосредотачиваясь на Разумовском. Возможно стоит обтереть его холодной водой и переставить сюда чайник — если вдруг ему нужно будет попить горячего. И ни в коем случае не разбудить Елену, потому что тогда её просто уложат спать, предварительно впихнув еду, и ничего не будут слушать. Майор Гром тихо вздыхает и выползает из-под одеяла. Кажется, это будет очень длинная ночь.