Глава 11: Следы на коже и в душе

Я лежал на футоне, глядя в потолок, не удосужившись переодеться после встречи с Куроторой. Всё — одежда, волосы, даже розовый шарф, который Мицури так гордо подарила мне, — было пропитано моей кровью. Тягучий запах металла казался повсюду. Я чувствовал это, но не реагировал. Моя мать сидела рядом, ее обеспокоенные глаза следили за мной. Её голос, мягкий и взволнованный, просачивался в моё сознание, но я не мог воспринимать её слова. Что она говорила? Что-то о том, что случилось. Я закрыл глаза, стараясь вернуться в ту пустоту, где я был до того, как меня вырвало обратно в этот мир. Там было тихо. Спокойно. Время, пространство — всё было лишено смысла. Я был частью этой бесконечной темноты, и лишь одно касание разорвало это существование. Почему я не остался там? Почему я вернулся? — Акутора-чан? — голос матери пробивался через мои мысли, как тонкий луч света через щели в сёдзи. Я не реагировал. Моё тело здесь, но моё сознание всё ещё блуждало в пустоте. Там не было боли, не было Куроторы, не было мира с его сложными связями и безграничными ожиданиями. Но здесь, в реальности, я чувствовал это на себе снова. Моя мать, сидевшая рядом, воплощала заботу, но её слова были как гул в ушах, не имевший смысла. «Как вернуться обратно?» — думал я. Может быть, это была ошибка? Возможно, мне просто нужно было отпустить, позволить себе утонуть в темноте снова. Но её голос становился всё настойчивее. В конце концов, я не мог игнорировать его полностью. Мать протянула руку к моему лицу, провела пальцами по моему лбу, сметая прядь волос, пропитанных кровью. — Что случилось? — спросила она, её голос был тихим, как шёпот ветра. — Ты ранен? Я повернул голову, впервые с момента битвы осознавая её присутствие. Мои губы медленно раздвинулись, слова были сухими и холодными. — Сегодня ночью… я умер. Она замерла, не зная, что ответить. — Там было прекрасно, — тихо начал я, не сводя взгляда с потолка, словно говорил с ним, а не с матерью. — Темнота. Ничего. Ни боли, ни звука, ни света, ни людей. Я просто… был. Был частью чего-то необъяснимого, и это было совершенно. Настоящая тишина, абсолютный покой. Я лежал там, и мир перестал существовать. Мама молчала, её дыхание стало прерывистым. Я чувствовал её страх, тревогу, но это не трогало меня. Что она могла понять? Что она могла знать о том пространстве? Для неё я всё ещё был здесь, живым, а потому её беспокойство казалось излишним. Я умер, и это было лучшее, что со мной случалось. — Акутора-чан… Ты говоришь странные вещи. Что ты имеешь в виду? — спросила она, её голос дрожал, будто не могла поверить в услышанное. Я снова не отвечал. В конце концов, что мог бы я ей сказать? Она не поймёт. Никто бы не понял. Там, в пустоте, было абсолютное освобождение от этого мира, от его людей и их бесконечных ожиданий. И чем больше я вспоминал об этом, тем больше желал вернуться. — Ты… ты умер? — прошептала мать, её голос был полон страха и боли. — Да, — коротко подтвердил я. Мне было всё равно, поверит она или нет. Это не имело значения. Вдруг она ударила меня по лицу. Пощёчина оказалась неожиданной, но не больной — я физически не почувствовал удара. Однако её гнев был ясен. Я медленно повернул голову и посмотрел на неё. Её глаза наполнились слезами, её голос сорвался. — Если ты хочешь умереть, — кричала она сквозь рыдания, — то сделай это! Умри! Но не смей оставлять меня в этом мире в таком состоянии! Раз уж тебе всё равно, тогда просто исчезни! Её слова эхом отразились в моей голове. Умри? Да, почему бы и нет? Я ведь не додумался до этого… Возможно, если я сам покончу с собой, это вернёт меня в ту темноту. Может, мне просто нужно было правильно умереть. Отрубить себе голову? Это должно было сработать. Я поднял руку, зарядив её энергией, и замахнулся. Голова отделилась бы с лёгкостью, как нож сквозь масло, и тогда я вернулся бы в тот прекрасный покой, где ни у кого нет власти над мной. Но почему-то я остановился в миллиметре от цели. Моё сердце неожиданно сжалось, словно что-то внутри удержало меня на месте. Пальцы, которые до этого были тверды, как сталь, вдруг ослабли. — Почему… — прошептал я сам себе, глядя на руку. Почему я не смог? Я медленно опустил руку, глядя на едва заметный след от энергии, которая секунду назад могла бы завершить всё. Почему я остановился? Этот вопрос не отпускал меня. Я ведь хотел этого — вернуться в пустоту, где нет ничего, ни мыслей, ни чувств, ни страха, ни боли. Но что-то удержало меня. Что? Чего я хочу от этого мира? Разве не простая жизнь была моей целью? Мир без борьбы, без обязанностей, где я мог бы существовать, не обращая внимания на чужие ожидания. Я хотел тишины, уединения… спокойствия. Но теперь, лежа на футоне, в собственной крови, я осознал — этого недостаточно. Какой в этом толк, если я ненавижу свою жизнь? Все эти годы, я не стремился к счастью. Я лишь пытался убежать от боли, от ответственности, от эмоций. Я искал не жизни, а её отсутствия. Все эти бесконечные мысли о спокойствии — они были только маской, скрывающей моё нежелание жить по-настоящему. Я смотрел на мать. Её лицо было измученным, а глаза — полны слёз. Она боялась за меня, переживала, несмотря на всю жестокость моих слов. Почему она так держалась за жизнь? Что такого ценного она видела в мире, полном страданий и утрат? Возможно, я был слишком поглощён своей отчуждённостью, чтобы понять это раньше. Жизнь… Я думал о ней как о бремени, как о чём-то ненужном, что мне пришлось терпеть из-за обстоятельств моего рождения. Но что если я ошибался? Что если именно жизнь — это великий дар, а смерть — не избавление, а проклятие? Я начал понимать. Не смерть была ключом к покою, а принятие жизни такой, какая она есть. Я не мог больше убегать от неё, от её сложности, боли, хаоса. Я должен был найти в ней нечто, что заставит меня любить её, даже со всеми её несовершенствами. Возможно, я никогда не найду абсолютного спокойствия, к которому стремился. Но ведь жизнь — это движение, это борьба, это постоянное изменение. И если я хочу жить, то должен научиться принимать всё, что она даёт, и находить смысл даже в тех вещах, которые мне кажутся незначительными. Может, я всё это время искал не тишины и одиночества, а простого понимания: что жить — значит сталкиваться с хаосом, с людьми, с чувствами и находить в этом гармонию. Нет, даже сейчас, несмотря на все эти мысли, я не перестал желать одного — спокойствия и тишины. Того безмятежного мира, где мне не нужно бороться, где нет ничего, что может меня потревожить. Я не внезапно прозрел, не испытал внезапного прилива любви к жизни. Желание покоя осталось, но теперь я понял, что одного этого недостаточно. Я должен научиться любить даже этот хаос. Это звучит странно. Я, чья жизнь всегда была холодной и отстранённой, должен научиться находить в этом мире что-то достойное любви. Любить моменты, которых я всегда избегал. Любить даже самые трудные и раздражающие моменты. Я должен научиться принимать жизнь такой, какая она есть, со всеми её несовершенствами. Но как? Как полюбить её, если она полна шума, насилия и боли? Моя жизнь всегда была противоположностью того, чего я хотел. Я ненавидел её. Я избегал её, спрятавшись за иллюзией поиска покоя, когда на самом деле я просто не хотел быть частью этого мира. Но может, я просто смотрел не туда? Может, покой и не заключается в отсутствии всех этих вещей, а в способности находить мир внутри них? Я смотрел на мать, которая стояла рядом. Её лицо было всё ещё напряжённым, но на нём читалась боль, тревога. Она не знала, что происходит в моей голове, но, видимо, её пугало то, что она видела на поверхности — то, как я замахнулся на себя, готовый уйти в небытие. — Ты ведь знаешь, что я прав, — тихо произнёс я. — Смерть — это всего лишь избавление от жизни, от всех её страданий. Она не отвечала, просто продолжала смотреть на меня, будто надеясь, что мои слова вот-вот потеряют вес. — Но… — продолжил я, — наверное, я понял кое-что. Жизнь… она ведь тоже имеет ценность, даже если я её не вижу. И, возможно, мне стоит перестать убегать от неё. Мать села рядом на футон, опустив голову. Её руки дрожали, она не могла найти слов. Внутри меня всё ещё жило желание раствориться в пустоте, но я чувствовал что-то ещё. Мучительное осознание, что, возможно, в этой жизни тоже есть что-то, чего я никогда не замечал. — Ты ведь… ты ведь всегда поддерживала меня, несмотря ни на что, — сказал я, обращаясь к матери. — Почему? Зачем тебе это? Она, не поднимая взгляда, тихо прошептала: — Потому что ты мой сын. Этот простой ответ отозвался во мне эхом. Не логикой, не смыслом, а чем-то более глубоким. Мать всегда видела во мне не чудовище, не убийцу, не человека, который готов убежать от всего. Для неё я был её сыном. И в этом заключался весь её мир. Может, она была права. Может, я слишком долго искал смысл в том, что не нужно было искать. Может, моя жизнь и есть тот самый дар, который я так упорно отвергал, пока продолжал бегство. И если это так, то единственный способ примириться с этим миром — это не отвергать его, а научиться любить его. Даже в шуме. Даже в боли. Даже в хаосе. Я не знал, как это сделать. Но, возможно, этот путь — единственный, который мне остался. Я долго сидел в тишине, пытаясь собрать мысли в единое целое. Парадокс заключался в том, что я знал: мне нужно измениться, но не мог понять, как именно. Столько лет я гнался за спокойствием, за тишиной, за избавлением от хаоса этого мира, что в итоге стал его заложником. Каждая битва, каждая встреча с демонами или с людьми, — всё это лишь подталкивало меня к тому, чтобы окончательно отвергнуть жизнь. Я искал путь к безмятежности, но все мои действия приводили меня в противоположную сторону. Это всё была ошибка. Я понял, что если хочу найти покой, мне нужно перестать сопротивляться жизни. Противостоять ей — это бесконечная битва. Жизнь, как река, всегда течёт вперёд. Ты можешь стоять на берегу и пытаться остановить её течение, но это бессмысленно. Река не остановится, она продолжит свой путь, будь то с тобой или без тебя. Я задумался: если я хочу покоя, может быть, мне нужно не прятаться от жизни, а научиться плыть по её течению? — Я всегда думал, что спокойствие — это отсутствие проблем, — произнёс я вслух, как бы больше для себя, чем для кого-то другого. — Я думал, что, убегая от всего, я смогу достичь этого. Но, возможно, я ошибался. Мать, сидевшая рядом, подняла на меня встревоженный взгляд. Я видел в её глазах смесь страха и надежды. Возможно, она надеялась, что мои слова были знаком того, что я наконец начал меняться, что этот мрачный, безысходный путь, который я выбрал, мог быть оставлен позади. — Что ты хочешь сказать? — спросила она тихо, будто боясь услышать ответ. — Я думаю… — начал я медленно, подбирая слова, — что весь этот поиск покоя был ошибкой. Я думал, что, если устраню всё, что вызывает шум, боль, беспокойство, я смогу жить спокойно. Но что, если всё это — неотъемлемая часть жизни? Что, если я должен не убегать, а учиться жить с этим? С каждым словом я погружался в собственные мысли глубже, осознавая, что это заключение было гораздо сложнее, чем я думал. — Я не искал счастья, — продолжил я. — Всю жизнь я только и делал, что пытался избежать боли. Но теперь я понимаю, что покой не приходит от того, что ты убегаешь от проблем. Покой — это нечто внутреннее, это умение сохранять равновесие, когда мир вокруг тебя рушится. И, возможно, именно это я должен был искать с самого начала. Я почувствовал, как в груди нарастает странное чувство — смесь тревоги и какого-то нового, неизведанного понимания. Этот путь, на который я сейчас вступил, был неизмеримо сложнее, чем тот, которым я шёл ранее. Я всегда думал, что избавление от боли и конфликтов приведёт меня к тому, чего я искал. Но, возможно, я просто убегал от того, что и делает нас живыми. — Ты говоришь, как будто понял что-то важное, — произнесла мать, её голос дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Ты… ты правда хочешь жить? Её вопрос застал меня врасплох. Я не ожидал, что она спросит это так прямо. Но её слова пробудили во мне новые размышления. Жить? Я никогда не задавался этим вопросом так. Всегда думал о жизни как о наборе обязанностей, проблем и борьбы, которую я не хотел принимать. Но, может, в этом и был смысл? Может, именно это и делает жизнь такой ценной? Я был слеп. Всё время, пока я искал смысл в отсутствии проблем, я не понимал, что сам процесс их преодоления — это и есть жизнь. — Я не знаю, — признался я, хотя внутри уже начинал склоняться к ответу. — Я думаю, что хотел бы узнать. Этот ответ был неожиданным даже для меня самого. Но в нём было что-то настоящее, честное. Я не знал, как полюбить жизнь или найти в ней смысл. Но, может быть, стоит попробовать. Стоит хотя бы попытаться понять, что она может предложить, если перестать убегать. Мать кивнула, стирая слёзы с лица. Её глаза блестели от новых надежд, хотя она, кажется, боялась верить в это до конца. Но я видел в её взгляде, что она тоже поняла — я на пороге чего-то нового. Того, что может изменить всё. Я сижу на футоне, ощущая, как боль постепенно отступает, но на её место приходит странная пустота. Передо мной мать, её руки трясутся, пока она пытается привести себя в порядок после недавнего разговора. Я поднял глаза на свой шарф, испачканный кровью. Он был весь в пятнах, как и я сам. Странно, что я вообще о нём подумал, но почему-то этот подарок Мицури имел значение. — Поможешь мне отстирать шарф? — неожиданно для себя произношу я. Мать смотрит на меня с удивлением, словно не веря, что я только что попросил о такой простой, бытовой вещи. Она кивает, поднимается и забирает шарф, стараясь не задавать лишних вопросов. Я провожаю её взглядом, чувствуя, как тяжесть в душе немного ослабевает. Процесс стирки занял не так много времени, но, пока мать занималась делом, я сам отправился отмываться. Я снял с себя пропитавшуюся кровью одежду и принялся тщательно смывать её следы с кожи. Тёплая вода лилась по телу, словно пытаясь очистить не только от грязи и крови, но и от той внутренней тяжести, что я испытывал последние несколько дней. Уходили ли вместе с кровью мои старые убеждения и страхи? Возможно. Возможно, нет. Но что-то определённо изменилось. Я чувствовал это. Когда шарф был уже чист, я снова надел мешковатую одежду, как всегда. Это было частью меня, традицией, от которой я не собирался отказываться, несмотря на перемены в душе. Я застегнул воротник и поправил рукава, глядя на своё отражение в маленьком зеркале, стоящем у стены. Глаза мои остановились на очках. Потрескавшиеся стёкла теперь казались мне символом чего-то, что уже прошло. Когда-то они защищали меня от света и боли, но сейчас, с новыми силами и способностями, я знал, что могу справиться без них. С положительной энергией я мог поддерживать мозг в постоянном нормальном состоянии, даже если перенапрягусь или усталость будет на грани. Это означало, что мои глаза больше не станут проблемой. Но, несмотря на это, я чувствовал, что новые очки всё же не помешают. Проще купить новые, чем полностью отказываться от привычного образа. Оставив старые очки на столе, я направился к двери, собираясь в магазин. Пока я шёл по дороге, мысленно всё ещё оставался в недавних событиях. Но вскоре мои размышления прервал знакомый силуэт, приближающийся по дороге. Это была Мицури, как всегда, полная энергии и энтузиазма. Она замахала мне рукой, когда заметила меня, и подошла ближе с явным беспокойством на лице. — Что случилось? Ты в порядке? — с тревогой спросила она, внимательно оглядывая меня с головы до ног. Видимо, даже несмотря на то, что я очистился от следов битвы, что-то всё-таки выдавало меня. Я посмотрел на неё и на мгновение задумался, как ответить. Её беспокойство было искренним, но стоит ли делиться с ней всем, что произошло? — Я встретил смерть, — тихо произношу я, продолжая двигаться вперёд. Мицури идёт рядом, её шаги замедляются, а взгляд становится настороженным. — И, возможно, она открыла мне новый взгляд на мир. Пошли со мной. Мицури смотрит на меня сначала с недоверием, но затем, как будто быстро анализируя ситуацию, её привычная уверенность возвращается. Она идёт за мной, всё ещё задаваясь вопросами, но, видимо, решает не отставать. — Ты впервые проявляешь инициативу, — улыбнувшись, произносит она, будто бы замечая что-то удивительное в моём поведении. Я не отвечаю на её слова сразу, и она внимательно смотрит на меня. — А где твои очки? — внезапно спрашивает Мицури, оглядывая меня с тем же вниманием. — Сломаны, — отвечаю я, продолжая идти. Я чувствую её взгляд, который остаётся на мне чуть дольше, чем обычно. Видимо, она ожидает подробностей, но не спрашивает. Мы идём дальше, и по дороге мне в голову приходит вопрос, который я не могу игнорировать. Размышляя о своей новой жизни, я стараюсь прислушиваться к мнению других людей, чтобы понять, как они смотрят на мир. — Как ты смотришь на те или иные вещи, Мицури? — неожиданно спрашиваю я, сбивая её с толку своим вопросом. — На что именно? — в её голосе слышится недоумение, но она готова отвечать. Я задаю несколько обычных вопросов — как она относится к тому, что делает её счастливой, как видит людей вокруг себя. Каждый её ответ я воспринимаю как способ взглянуть на мир под другим углом, пытаясь понять, что движет теми, кто любит жизнь так, как это делает она. Мы достигаем ларька с очками, и продавец с сожалением сообщает, что солнцезащитные очки доступны только на заказ. К тому же, цена оказывается достаточно высокой. Мицури пытается выразить беспокойство, но я не обращаю внимания на стоимость и оформляю заказ. В это время Мицури, не теряя своей жизнерадостности, надевает обычные очки и с искренней улыбкой поворачивается ко мне. — Ну как? Идут мне? — спрашивает она с весёлой искрой в глазах. Мне действительно без разницы. Внешний вид никогда не играл для меня роли. Но что стоит сказать несколько приятных слов, особенно тому человеку, кто был рядом практически с самого начала моей новой жизни? Я смотрю на неё и киваю. — Тебе идёт. От этих слов Мицури буквально светится от радости. Она едва сдерживает себя от того, чтобы не прыгнуть на месте, её лицо покрывается румянцем. — А теперь твоя очередь! — она передаёт мне обычные очки и настаивает, чтобы я их примерил. Я надеваю их, и, к моему удивлению, замечаю, что она ещё больше смущена. — Приподними чёлку, — с почти детской просьбой говорит Мицури, покраснев. Не видя в этом ничего необычного, я поднимаю руку и медленно убираю чёлку со лба. В этот момент Мицури не может сдержать короткий писк восторга, но тут же осознаёт своё поведение и начинает извиняться, изо всех сил сдерживая смущение. — Прости, прости! Это было… слишком! Когда мы наконец покидаем ларёк, настроение Мицури кажется слегка грустным. Она замедляется на шаг и, оглянувшись, спрашивает: — Почему ты не надел шарф? Я понимаю, что она наконец заметила его отсутствие. Моя честность выходит на первый план. — Он был весь в крови. Сейчас сушится, — говорю я, не скрывая правды. — Я одену его, как только он высохнет. Мицури вздыхает с облегчением, но её внимание вновь перемещается на другую вещь. — О, я забыла вернуть тебе нож! — вспоминает она, тянувшись к поясу. Я поднимаю руку, останавливая её жест. — Оставь его у себя. Тебе он может пригодиться. Но тут же начинаю размышлять о том, как странно это будет выглядеть — Мицури, чистая душой и полная света, с оружием, предназначенным для убийств. Странный контраст. Решив, что это не её вещь, я всё же забираю нож обратно, пряча его за пазуху. — Думаю, он лучше будет со мной, — спокойно говорю я, а она лишь улыбается, не возражая. Мицури неожиданно прерывает наши размышления, поднимая новую тему: — Знаешь, несмотря на то, что ты младше меня, иногда ты кажешься гораздо взрослее, — она говорит это с лёгким удивлением, будто сама только что обратила внимание на эту деталь. Её голос слегка задумчив, и я вижу, как она пытается подобрать слова, чтобы объяснить свою мысль. Я останавливаюсь на мгновение, поворачиваясь к ней. Взгляд Мицури светится неподдельным интересом, она чуть улыбается, словно поделилась забавным открытием. — Например, у меня есть подруги, они всего на пару лет старше меня, но… — она задумалась, прежде чем продолжить. — На их фоне ты выглядишь… более взрослым. Это мило, но и немного странно, знаешь? — Мицури смеётся, откидывая свои длинные розовые волосы за спину, но при этом не отводит от меня взгляда. Я не сразу понял, к чему она клонит. Этот разговор казался таким далёким от того, о чём я привык размышлять. Но её слова почему-то задели какую-то неясную струну внутри меня. Я всегда ощущал себя не на своём месте, не в своём возрасте. Но теперь, когда Мицури произнесла это вслух, я начинаю понимать, что дело не в физическом возрасте, а в чём-то более глубоком. — Я старше? — повторяю я её слова, как будто пытаюсь их осмыслить. Моя жизнь всегда была за рамками обычного восприятия, так что сама идея возраста никогда не казалась мне значимой. Мицури кивает, улыбаясь, но её глаза остаются серьёзными. — Да, знаешь, ты как-то по-другому видишь вещи. Иногда я ловлю себя на мысли, что ты мыслишь так, как люди, жившие долгие годы. Не знаю, может, это просто твоё спокойствие, но… — она замолкает, будто не может подобрать точные слова. — Это немного странно и… мило. Я смотрю на неё, и не могу не заметить её открытость и лёгкость, с которой она рассуждает о вещах, которые меня давно мучают. Спокойствие, которое она видит, — это не более чем маска, а за ней — тяготы и невидимые раны. Возможно, именно это создавало впечатление, что я взрослее. Жизнь, которая была полна боли, потерь и разочарований, заставила меня взрослеть быстрее других. Но я не отвечаю на её слова. Я не вижу смысла в объяснениях или попытках разубедить её. Мицури продолжает говорить, словно не замечая моей задумчивости. — Знаешь, я часто думаю о том, что взросление — это не только про возраст, — продолжает она. — Это скорее про то, как ты видишь мир. И у тебя этот взгляд… словно ты многое уже пережил. Её слова звучат мягко, но заставляют меня вновь задуматься о своём месте в этом мире. Мне было сложно вспомнить, когда в последний раз я чувствовал себя по-настоящему молодым. Тяжесть жизненных испытаний всегда была со мной, и, возможно, именно поэтому я так остро желал покоя. Я смотрю на Мицури, и впервые за долгое время мне приходит мысль, что, возможно, я действительно не осознавал, каким я выгляжу для других. Моё стремление к отстранённости и поиску мира — это, возможно, и есть моя взрослая сторона, которая никогда не позволит мне быть таким же, как её подруги. — Это мило, — тихо повторяю я её слова, но без особых эмоций. Мицури, заметив мой серьёзный взгляд, мягко улыбается и слегка толкает меня в плечо. — Ты иногда слишком серьёзен, — шутливо говорит она, будто пытается разрядить атмосферу. — Может, иногда стоит улыбнуться? Я не могу сказать, что улыбка была мне свойственна, но, глядя на неё, я вдруг понимаю, что в её словах есть смысл. Может, в жизни есть что-то, чему стоит радоваться, хотя бы мимолётно. Мицури всегда умела находить радость даже в самых простых вещах, и в этом её сила. — Возможно, — отвечаю я, хотя сама идея улыбки всё ещё кажется мне далёкой. Мы продолжаем идти дальше, но её слова остаются со мной. Вопрос о взрослении, о том, как я вижу мир, снова и снова возвращается в мои мысли. И, возможно, впервые за долгое время я начинаю задаваться вопросом, что же это на самом деле означает — быть "взрослым". Я вспоминаю тот бой с братом, когда я буквально оказался на краю между жизнью и смертью. Куротора не просто хотел меня уничтожить — он наслаждался этим процессом, питался от собственного гнева и жестокости. Но я не мог позволить ему победить, потому что, в конце концов, это не была просто битва за жизнь. Это была битва за свободу — мою свободу. Боль от его ударов, когда он проломил меня сквозь деревья, всё ещё ощущалась где-то глубоко в теле, даже несмотря на то, что я восстановился с помощью энергии. Тогда, в момент, когда я скрутил его тело, как тряпку, и наблюдал, как мир буквально поглощает его, я думал, что избавился от него раз и навсегда. Но даже теперь, когда брат больше не существует, не было ни радости, ни облегчения. Только странное, почти пустое чувство. Это было не победа — скорее, необходимость. Сила. Да, тогда мне хватило силы. Но сейчас, размышляя о том бою, я понимаю, что этого недостаточно. Мир, в котором я существую, всегда будет требовать большего. Я должен стать сильнее. Не потому что хочу власти или уважения. А потому что только сильный человек может позволить себе покой. Тот, кто слаб, постоянно будет под угрозой разрушения. Только обладая силой, можно не опасаться за свою жизнь и за то, что кто-то встанет на пути к той спокойной жизни, о которой я мечтаю. Сила — это путь к покою. Но что дальше? Даже если я стану сильнее всех, смогу ли я по-настоящему наслаждаться тем, что останется? Сейчас я не чувствую ни радости, ни счастья. Может, я просто ещё не осознал это? Ведь счастье — странная штука. Оно может быть незаметным, пока ты не поймёшь, что потерял его. Возможно, уже сейчас я живу той жизнью, о которой мечтал, просто не замечая этого? Но ведь всё это — размышления. Я помню слова матери, её слёзы и пылкие попытки вытащить меня из моего внутреннего мира. Но что бы она ни говорила, что бы ни чувствовала, её слова не меняли того, что я искал на протяжении всей своей жизни. И для этого мне нужно больше силы. Не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы однажды остановиться и почувствовать себя защищённым. — Счастье могут позволить себе только сильные, — говорю я вслух, как будто проверяю на вкус эти слова. Но даже если я и достигну этой силы, что тогда? Смогу ли я почувствовать, что счастлив? Или это будет очередной призрак, который растворится передо мной, когда я достигну цели? Сложно сказать. Я не испытываю ни восторга, ни удовлетворения, ни даже тоски. Это просто факт. Сила — это путь к моему покою. Но хватит ли этого, чтобы найти то, что я ищу? Отец всегда был тем, кто толкал меня к действию. Его ненависть, его агрессия — это был своего рода стимул, способный двигать меня вперёд. Но теперь его нет. И я не чувствую потери, только некоторое замешательство. Как будто исчез не только мой враг, но и причина продолжать борьбу. Сила. В конце концов, это единственное, что остаётся.