Чжан Цинъянь

В первый раз он попробовал алкоголь так рано, что едва умел ходить. Он не помнит ни фраз, ни лиц, ни вкуса; он помнит только то, как кашлял и кашлял, он помнит мужской грубый смех и руку не его отца на его плече; он помнит боль, что следовала за эти, даже если чужие действия и движения в его голове затуманены (это, можно сказать через десятилетия, благословение). То вино не имело для него вкуса, но имело достаточно важности, чтобы его отец продал своего трехлетнего сына извращенцам. Чжан Си попробовал вино после ещё раз. Он чуть не выплюнул. Его тело болело, и будет болеть ещё не раз, даже если он не догадывается об этом в тот момент. Он сделал ещё один глоток.

***

А потом: он не перестаёт пить.

***

Люди — мужчины; это всегда мужчины — множество раз трогают его; достаточно сильно, чтобы появились синяки, достаточно крепко, чтобы не надеялся сбежать, достаточно мерзко, что он никогда не сможет спать с кем-то в одном помещении. Его трогают, трогают, трогают, трогают, трогают, трогают и трогают. Чжан Си ненавидит это. Даже если ещё не знает название тому что испытывает; даже если он сам получает вино для измученного горла за то, каким послушным он был; даже если он не понимал того, что происходит, но постоянно слышал: с возрастом ты забудешь об этом. И он хотел бы забыть. Хотел, чтобы его разум был туманным, а эмоции расплывчатые. Хотел бы, чтобы тело было более гибким плавным, менее чувствительным. Так хотел, как, возможно, никто и никогда Поэтому он пьёт, пьёт, пьёт, пьёт и пьёт.

***

Это не помогает. Ни на секунду. Чжан Си делает ещё один глоток.

***

Однажды в их деревню приходит женщина. На ней были дорогие шелка, а на бедре висел меч; культиватор, шептали старики рядом с ним, но Чжан Си не обращал на это внимание; его не интересовало ни бессмертие, ни власть, ни сила; из всего, что могло быть у культиватора, он смог поймать лишь терпкий и знакомый запах — вино. Конечно, ему было не больше шести или восьми лет (никого не заботил его возраст; точно не его родителей), и украсть фляжку у сильного человека — это не то, с чем мог бы справиться ребенок. Женщина поймала его за руку, подняв над землей; у нее были темные и глубокие глаза (он назовет их печальными через много лет), пронзающие и осуждающие его. Чжан Си не боялся ни её, ни смерти. Возможно, оглядываясь назад, он бы принял смерть с объятиями. Вместо гибели или наказания, женщина лишь хмыкнула, от чего шрам на ее лице уродливо исказился. — Хочешь уйти со мной? — спрашивает его Янь Аньцин, человек, которого он однажды назовет шизунь. Но на тот момент, он ни соглашался, ни отказывал. Янь Аньцин восприняла это, как «да».

***

Чжан Си, как выяснилось, талантлив. Смешивать опасные и ядовитые ингредиенты на пике Цзуй Сянь он научился раньше, чем читать или писать. Его шизунь погладила его по голове, а первое лекарство, что он создал, всего лишь повторяя за ней, пахло чем-то сладким. «Талант» проносилось в его голове эхом через годы, повторяемое разными людьми, разными голосами, разными оттенками от гордости до зависти и ненависти, пока он сам пытался найти отклик на это слово в своей груди. Это знание не принесло для него ни радости, ни грусти

***

— Знаешь, а-Си, лорды Цзуй Сянь, как правило, не бывают счастливыми, — говорит его шизунь, у нее распущенные волосы, гуань потерян, а глаза еще более печальные, чем обычно; Чжан Си не чувствует ни сочувствия, ни жалости. — Мой шизунь всегда говорил мне, чтобы я нашла свою радость или свое счастье, старый дурак, — она смеется, тоскливо и сипло, это неприятный звук; он едва ли реагирует, когда ее холодная рука касается его щеки, — но ты… А-Си, пожалуйста, хоть немного, хоть на мгновение, но найди хотя бы одну крупицу своего счастья. Чжан Си не обещает, он лишь берет из ослабевших рук своей шизунь кувшин с вином, как убрал и тридцать восемь предыдущих за сегодня, и выходит за дверь. Влажная ночь касается его кожи, он думает, что завтра начнется сезон дождей; он делает последний глоток, что не допила его шизунь. Вино разливается по его телу, и он улыбается.

***

Ему четырнадцать лет, и шизунь делает его главным учеником; она дарит ему имя Чжан Цинъянь, снова с горечью пригладив его короткие волосы, потому что он отказывается помнить о своих корнях; он соглашается только потому что главные ученики могут пробовать алкоголь в неограниченном количестве. Он знакомится с другими главными учениками; тогда они еще сменяются, как погода весной: резко, негаданно и внезапно. Он не запоминает ни имен, ни лиц, хотя ему кажется, что один ученик сменил боевые одежды Бай Чжань на свободные монашеские, но он мог и ошибаться; дикий ребенок в черных одеждах смотрит на него не моргая, подобно демонам, прежде чем исчезнуть, как его пьяная галлюцинация; а другой ученик с Ань Дин по-видимому не взрослеет и не стареет, но при этом выглядит всегда так, словно одной ногой в могиле от усталости — Чжан Цинъянь пожимает на это плечами, главного ученика Цянь Цао выберут лишь через десять лет. (Бога ради, шиди, мы работаем уже вместе три года, запомни мое лицо! — говорит еще тогда не Шан Цинхуа, на что Чжан Цинъянь лишь извиняюще улыбается; не его вина, что у его шисюна настолько незапоминающееся лицо. Хотя, этот озвученный позже факт почему-то порадовал его странного шисюна.)

***

Он встречает Ань Бай, когда ему семнадцать, а ей пятнадцать; у нее множество книг в руках, из-за которых ничего не видно, и она едва не падает с Радужного Моста, когда он ловит ее. У нее белые волосы, такие же седые, как у стариков, и бледные, словно слепые, глаза. Она кажется ему нежной и хрупкой; ее кожа холоднее его разгоряченной от вина, и от нее пахнет почти также, как от пыльной и заброшенной библиотеки. — Эта шимэй благодарит шисюна, — говорит она, уходя, будто ничего не случилось, и Чжан Цинъянь смотрит ей вслед; в его груди становится теплее без дополнительного глотка вина. (Он не верит в любовь, не говоря уже о любви с первого взгляда, но если бы ему пришлось описывать тот день, он бы выбрал эти слова).

***

Их мир жесток и прагматичен одновременно; его тело ему не принадлежит, он знает это; его кожа всегда чешется от любых прикосновений, даже если это лекари Цянь Цао или знакомые культиваторы — он готов содрать свою кожу. Вместо этого — он пьёт. И это навязчивое и тяжело чувство проходит, сменяясь улыбкой.

***

Они становятся лордами, многие лица сменились, какие-то остались прежними; Чжан Цинъянь улыбается, радостно и игриво, держась за плечо Вэй-шисюна, и предлагает всем отметить их назначение. К его несчастью, соглашается только половина, но празднику это едва ли мешает. (Ань Цинцин тоже решила исчезнуть на своем пике, чем бездумно тратить время, как она выразилась.) Он просто выпьет долю каждого отсутствующего!

***

Время шло достаточно незаметно, Му-шисюн всегда говорил ему беречь себя, и приходил на его пик почти также часто, как Шан-шисюн, но если второй всегда приходил поговорить о работе, то первый исключительно о его здоровье. Он отмахивал от этого каждый раз, даже когда врач подключил к делу чжанмэнь-шисюна. — Ну-ну, Юэ-шисюн, — он раскачивал в руке полупустой кувшин, сидя на излишне мягкой подушке в Цюн Дин, — к чему быть бессмертным, если ты не можешь пить без вреда для здоровья? Разве не мой пик составляет треть, если не больше, доходов секты? — намеки не его лучшая сторона, но он знает, что имеет небольшую власть в секте, даже если никогда ей не пользуется (обычно нет надобности). — Пока работа сделана, всё должно быть хорошо. Юэ Цинъюань смотрит на него извечно понимающими и миролюбивыми глазами; если бы Чжан Цинъянь не знал его лучше, то решил бы, что на миг там мелькнула тоска. — Поговоришь за меня с Му-шисюном, пожалуйста? Знаю, тебя он больше послушает, — Чжан Цинъянь делает глоток вина и улыбается, надеясь убедить, очаровать, угодить или что угодно еще, чтобы его не доставали такими пустяками. — Береги себя, шиди, — лишь в напутствие сказал ему шисюн; Чжан Цинъянь отдаленно подумал, что с таким же тоном чжанмэнь-шисюн говорит с Шэнь Цинцю. Он лишь покачал головой, отчего мир на мгновение поплыл в сторону, к счастью шичжи с первого пика довольно милые дети, что не дали ему грохнуться с очередной лестницы. (Особенно преданным Чжан Цинъянь себя почувствовал, когда Вэй Цинвэй отказал ему в предложении посидеть с редким вином, что нашел Шан-шисюн из своих бесконечных командировок, и пообщаться; по какой-то причине всех стало интересовать его здоровье).

***

Гонец говорит им: был взрыв. Гонец рассказывает им: там не осталось камня на камне. Гонец сообщает им: все мертвы. Впервые за двадцать шесть лет с тех пор, как шизунь дала ему новое имя, Чжан Цинъянь едва не выблевал всё, что выпил.

***

Мало, кто помнит об этом, но Чжан Цинъянь — выдающийся алхимик. Даже если он вусмерть пьян, он не ошибется ни в одном шаге приготовления алкогольной продукции или же особого яда, что запросил Цяо Хуа; дело никогда не было в сосредоточенности — всего лишь опыт и безграничный беспрецедентный талант. В самом деле, едва ли есть что-то, чего бы он не мог приготовить или сделать; то же самое касается в придумывании чего-то нового. — Воображение, — говорит он ученикам Цин Цзин, за которых теперь отвечает в этом странном новом и чуть одиноком мире, — это то, что вы, маленькие учёные, должны развить лучше, чем кто-либо. Худой мальчик поднимает руку, и Чжан Цинъянь не хочет слышать то, чего боится услышать, но вместо этого он улыбается. — Да, Мин Фань? — спрашивает он мальчика, о котором все еще ходят слухи о том, что тот мог бы быть внебрачным ребенком Шэнь-шисюна, что уже как год записан рядом с другими именами лордов в мемориале у входа в секту. — Шизунь говорил, что прежде чем выдумывать, нужно проверять факты, — произносит мальчик девяти лет, слишком авторитарно для своего возраста. — И твой шизунь прав, — кивает Чжан Цинъянь, — но если нам нужно узнать что-то новое, что-то неизведанное, то сначала стоит это вообразить, что это возможно. Дети хмурятся на него, будто Чжан Цинъянь говорит какую-то несусветную чушь; он сдерживает смех; возможно, так и есть. Ведь он не мог вообразить то, что делает сейчас.

(— Ты хороший учитель, — говорит Шан Цинхуа, когда он распустил детей. Чжань Цинъянь не вздрагивает только потому что привык к тому, что люди любят к нему подкрадываться. — Разве? Мне кажется, они совсем меня не слушают, — жалуется он, подходя ближе; он наблюдает за тем, как красные листья падают на землю под влиянием осени. — Дети никого не слушают, — соглашается с ним Шан Цинхуа, перехватывая его взгляд и поворачивая голову вперед. Листья продолжают падать, а ветер подхватывает их; Шан-шисюн выглядит еще более уставшим, чем когда-либо. — Не хочешь выпить? — интересуется шисюн, и Чжан Цинъянь молчит, прислушиваясь к себе, к миру, ко времени, пройденному и ожидающемуся. — …наверное, нет, — и он не думал, что такой день настанет. На его плече появляется рука, словно подбадривая и одновременно держась за него. — Это хорошо, — устало выдает шисюн, — это хорошо… — повторяет тот, с трудом отделяя себя от дверной рамы, как будто ходить стало тяжелее, как будто обязанности давят его, придавливая к земле. Чжан Цинъянь тянет его на себя, чуть удерживая их обоих на ногах; Цин Цзин тихий вокруг них, чужаков. — Разве ты осуждал меня за мое маленькое пристрастие? — смеётся Чжан Цинъянь; в трезвом уме он стал еще более болтливым, чем раньше. — Ах, а я всегда хотел верить, что Шан-шисюн на моей стороне. Шан Цинхуа отмахивается от него. — Не неси чепухи, можешь хоть выпить все наши месячные запасы, тебе можно, ты — половина нашего бюджета, да хоть ключи от секты забирай, — произносит Шан-шисюн свои очередные непонятные сравнения, выглядя всё более болезненно; возможно, ему стоит позвать Му-шисюна. — Нет! Не надо, — быстро говорит Шан Цинхуа, будто научился читать мысли, — не зови его, мне просто… мне просто надо посидеть, помоги мне, — и Чжан Цинъянь помогает им сесть на пол учебного павильона, плечом к плечу; листья продолжают безвольно кружиться и приземляться, пока ученики через пару дней не сметут их в общие кучи. Когда Чжан Цинъянь оглядывается, чувствую тяжесть на плече и боку, то понимает, что Шан Цинхуа уснул; синяки под его глазами выглядят еще мрачнее, когда чужое лицо разгладилось. Он не чувствует зуда. Чжан Цинъянь тихо выдыхает и остается на своем месте; время продолжает идти, и ему стало всё это — мир, секта, другие люди — небезразличны. Он хочет быть здесь.)