Тан Цинлин

Он не был желанным ребёнком. Поэтому первым, что сделала его мать, сразу после его рождения — оставила умирать в лесу на милость богов. И, быть может, боги были добры к нему, потому что судьба привела его в руки тех, кто действительно решил позаботиться о нём, к демонам. У него не было имени, и он вырос среди братьев и сестёр, с которыми у него никогда не было ничего общего, ни внешних черт, ни лисьих ушей, ни светящихся глаз, и ему было удобнее передвигаться на задних ногах, чем как все они на четверых; он вырос в месте, где таких, как он, могли бы съесть, но, как он понял позже, конкретно его семья была ненормальной. Его братья и сёстры росли быстрее него, вскоре превосходя его самого в десять раз, но они соглашались везти его на спине, если уходили охотиться, и он уходил с ними. Он рос воистину диким ребёнком, незнающий людей, но способный говорить, потому что, как он узнал через слишком много лет, его семья была разумными демонами, редкими и едва ли встречающимися, скрывающиеся, как от людей, так и своих сородичей — конечно, он ничего этого не знал, у него не было даже имени (потому что их не бывает у демонов), и его родители не знали ничего лучше, чем отпустить его в мир, во взрослую жизнь, как его братьев и сестёр, он и без того ушёл последним, хотя был самым старшим. Его мама лизнула его лицо, и он в последний раз обнял её тёплый пушистый мех, который спасал его в снега, когда только у него не было тёплой шкуры, чтобы защитить себя, а его баба только фыркнул и подтолкнул его в сторону от них одним из пяти больших рыжих хвостов, сказав, что всё это время он был человеком. Если честно, он был так шокирован этим открытием, что его баба рассмеялся над ним, прежде чем они с мамой исчезли, как туман. И он отправился во взрослую жизнь. (Ему было восемь человеческих лет.) Он не понимал людей ни в чём, кроме тех кусков, которые они называли тканью, чтобы оборачивать себя, потому что у него, как и у всех людей, очень тонкая и хрупкая шкура; однако, в отличие от многих других людей, у него были более острые инстинкты, и он мог добывать себе пищу самостоятельно, без той странной привычки людей использовать огонь для всего, чтобы приготовить себе ужин. Так, однажды, его и встретила женщина-культиватор, поедающего дичь в сыром виде, со свежей кровью, стекающей по его лицу; его будущая шигу могла только смотреть на него широко раскрытыми глазами, прежде чем он зарычал на неё; и эта женщина что-то смогла увидеть в нём, чтобы похитить с его территории в лесу, и увести в свою секту, на свой пик, пока он продолжал пытаться отгрызть ей руку, но она была очень сильной женщиной. Её звали Гучжи Аньман , и она была главой пика Бай Чжань, непоколебимой и невозможной. И она захотела его на свой пик, потому что ей нравились дикие и неукротимые дети. Сумасшедшая женщина, от и до, если он будет честен; а ведь он вырос с демонами-лисами. Она дала ему имя (Тан Лин; и он не мог позволить никому сменить его; его родители научили его ценить имя, которое ему подарили впервые), она научила его жить среди людей, она вручила ему меч, вместо того, чтобы использовать камни или что угодно под рукой, она научила его читать и писать, она научила его своим диким манерам и своему укладу жизни. Он мог бы сказать, что нашёл себе человеческую мать, когда никогда не был нужен своей — он был счастлив в те годы, оглядываясь назад. Гучжи Аньман умерла за тридцать три года до вознесения своего поколения; как ей и полагается, в бою с демоном, который должен был быть огромным змеем, но что-то пошло не так, и они никогда не узнают; как она всегда мечтала увидеть свою смерть. За семнадцать лет до того, как на её пик ступил Лю Цинге; ребёнок, который, как Тан Лин был уверен, покорил бы её сердце. Конечно, место лорда пика не могло пустовать; конечно, быстро нашли того, кого можно было поставить на это место, дав ему имя поколения Ань, будто это ничего не стоило (они дали мастеру зала её имя; и Тан Лин не может не думать, не было ли в этом связи, когда этот мужчина так улыбался); словно её можно было заменить, и он… не мог больше находиться на этом пике. Он не ушёл из секты, хотя мог, хотя хотелось, но Гучжи Аньман (женщина, которую он так и не назвал шизунь, потому что был слишком упрямым сопляком для этого; и у него больше никогда не может быть такого права) любила эту секту; она была предана Цан Цюн, и говорила ему в шутку, что украла его у Ку Син с их зверями, которых он мог понять лучше многих людей, потому что его шишу очень хотел заполучить его. (Ушёл не только он, его шимэй и шицзе почему-то перешли в Сянь Су, когда объявили нового лорда пика). И он позволил это, он пришёл к своему шишу, спустившись с шестого пика на восьмой, с воинов на монахов, через Ань Дин, через нервного юношу в жёлтом на год старше него, которого тогда не запомнил, кроме его глубокого взгляда, когда он сказал своё имя; его глаза похожи на золото в дневном солнце, совсем как у его демонической семьи. Он не вспоминал об этом человеке, выбросив из головы, как ненужную деталь, уча сутры и пытаясь познать покой для своей дикой души, всё ещё понимая зверей и демонических тварей лучше, чем кого-либо своего рода — он вспоминает о том юноше только когда становится главным учеником, потому что его шишу шизунь восхищён им и его работой по какой-то причине (потому что ты замечательный и ответственный ребёнок, — похвалила бы шизунь шигу), и он видит то же лицо, не изменившее ни на день за двадцать лет; удивительно, — подумал тогда Тан Цинлин, пытаясь взглядом найти хотя бы намёк на морщины или зрелость, но, казалось бы, детскость отчаянно цеплялась за его шисюна. Там же Тан Цинлин впервые по-настоящему знакомится с остальными своими шиди, шисюнами, шицзе и шимэй; тогда их состав ещё менялся, тогда в секте ещё даже не было Юэ Цинъюаня или Лю Цинге, Вэй Цинвэй только пришёл, будучи странствующим культиватором с богатыми навыками и знаниями, которые получил в своём пути (конечно, он стал главным учеником довольно быстро, всего за три года, своим трудолюбием и невероятным талантом завести друга в каждом человеке, которого встречает), а Чжан Цинъянь, новоявленный гений, которого лорд пика Цзуй Сянь готов носить на руках, только стал главным учеником в свои четырнадцать лет, уже держа кувшин с вином в руке с изуродованной кожей, ещё не так активно скрывая свои шрамы под несколькими слоями одежд. Тан Лин тогда едва ли знал кого-то из них, и не был уверен, стоит ли ему пытаться узнать их, потому что на его памяти на одном только Сянь Су сменилось семь главных учениц только за то время, что он был здесь, а у Цюн Дин два, в то время как Цин Цзин не выбирал за всё это время ни одного. Но время, конечно, неумолимо шло, пока он занимался своей работой, узнавая только собственных шиди (так странно после Бай Чжаня не видеть на целом пике женщин) на своём пике, не особо заботясь обо всём вокруг. Конечно, однажды ему пришлось покинуть свой уютный круг общения, и произошло это только потому что будущий Бог Войны, ещё даже не получивший имя Лю Цинге, вторгся на их пик ради сражения с их зверями. Очевидно, этот мальчишка искал смерти; и когда Тан Цинлин смотрит на него, то видит шизунь шигу во всём, кроме этого хмурого лица; и странное чувство сжимает его сердце. (Он любит этого ребёнка ещё больше, когда тот убивает лорда пика Бай Чжань в одной из их драк, слишком сильный, слишком непревзойдённый, чтобы кто-то мог с ним сравниться; это вызывает внутриполитический скандал, но Тан Цинлин может только улыбаться этому со всем злорадством, неподходящим для монаха, но совершенным для того, кого воспитали демоны.) Потом, по какой-то причине (возможно, заговору его шиди, не иначе), периодически начали появляться другие люди: Вэй-шисюн и его ослепляющие улыбки и крепкие рукопожатия; Чжан-шиди и его уже спрятанные руки под тканью, когда он говорит пьяным голосом, что свернул не на том повороте, предлагая ему один из семи кувшинов с вином, которые нёс бог знает, куда (он отказался, к ярко-выраженному разочарованию своего пьяного шиди); Ань-шимэй и её вопросы по изображениям демонических зверей, которые она находит на своих многочисленных старых и опасных артефактах, которые она носит, как младенцев; Нин-шиди и его ненастоящие улыбки, которые, казалось, знают о нём всё; и Шан-шисюн, который действительно знает всё (Тан Цинлин видит это в его глазах, столь похожих на его мать, на демона-лисицу с шестью хвостами, прожившую намного дольше, чем он когда-либо осмелился бы), даже если почему-то предпочитает скрывать свои знания. Разумеется, в какой-то момент он привыкает, Тан Цинлин роднится со своей третьей семьёй. Только, чтобы в один день потерять половину. И тогда Шан-шисюн остаётся рядом, чтобы собрать их вместе, даже если никто этого не видит, корме него, в самом начале.

(Лидер секты Цан Цюн обязан принести клятву. Эта клятва в печати, созданная пиком Шу Фа, печатей и артефактов, и пиком Цин Цзин, искусств и знаний; печать, которую наносит лорд пика Ван Цзян, ровно над сердцем, вплетая иглу и чернила, в долгой и непрерывной работе, на которую уходят часы. Но у них нет ни Ань-шимэй, ни Шэнь-шисюна, ни Вэй-шисюна; нет даже Нин-шиди, который мог бы сказать Тан Цинлину есть ли что-то подозрительное в печати, что вручил ему Шан Цинхуа, потому что он не столь сведущ в символах, как ему следовало бы. Здесь только он и его шисюн, двое из шести, кто остался, и кропотливая работа, которая может стоить им обоим жизней; если Тан Цинлин приложит чуть больше силы, то пробьёт грудь, ребра, сердце Шан Цинхуа; если Шан Цинхуа хотя бы двинется, хоть отвлечёт кого-либо из них двоих, то произойдёт взрыв ци, который вряд ли оставит кого-то из них в живых — поэтому они выставили Ци Цинци за двери, поэтому они не позволили Му Цинфану остаться, поэтому они в безлюдной части Цяо Хуа, пика шпионажа, который проще всего было изолировать, и который будет наименьшим ущербом, если что-то пойдёт не так. Это было необязательным; всё это; печать. Традиционно — это удел лордов пиков Цюн Дин и Бай Чжань; разные печати с разными условиями, но с одной целью: не навредить Цан Цюн. Это не дело Ань Дин, это не дело Ку Син, никого из них. И всё же, они здесь. Однажды, всего через полгода после того, как их уклад жизни пошатнулся, Шан-шисюн подошёл к нему и сказал, что, если он останется лидером секты, то всё должно быть по правилам; из всех, кто остался, только у Тан Цинлина и Ци Цинци достаточно мощное ядро и высокая концентрация, и они не могут рисковать вторым человеком в секте, коей является глава пика Сянь Су, и не могут привлечь, как должно, третьего человека в секте, коим теперь стал лорд пика Цянь Цао — они не могут позволить себе потерять их главного медика. Это было сделано с целью безопасности, если бы у лорда Цюн Дин и лорда Ван Цзян не получалось справиться со столь рядовой задачей, то тогда взамен них оставался лорд пика Цин Цзин, их стратег. Возможно, были исторические ситуации, когда случалась подобная глупость. Шан-шисюн знает удивительно много вещей, Тан Цинлин бы не удивился, будь это действительно так. — Fuck… — от боли шепчет Шан Цинхуа на языке, который знает только он; это не удивляет никого из них, спустя столько лет; это становится очевидным, что это отдельный язык, ведь многие звуки повторяются, похожие на слова. Иногда Тан Цинлину интересно, какой же жизнью жил Шан-шисюн, что знает другие языки; однако, если и есть кто-то, кто меньше говорит о своём прошлом, чем Чжан-шиди, то это Шан-шисюн и Нин-шиди в равной степени; пугающие личности, если он будет честен. Это тяжело, если честно, вплетать ци в чернила, оставляя их гореть тёмно-синим, прорезая чужую кожу, раз за разом, медленно и вдумчиво, не имея права даже отвернуть глаза; он чувствует, как по его лицу стекает пот от напряжения, он может лишь представить насколько это может быть больно — связывать свою жизнь и ци с клятвой. — Я почти закончил, — всё же говорит Тан Цинлин, когда осталась ещё половина; прошло два шичэня и им потребуется столько же; ему жаль, что на Шан-шисюна по какой-то причине не действуют обезболивающие настойки Му-шисюна и у него столь высокий болевой порог, что он не может уйти в бессознательность (и разве это не странно? насколько слышал Тан Цинлин ранее, Шан Цинхуа легко падал в обморок от страха; очевидно, его шигу была права, говоря ему не доверять чужим речам). Когда они заканчивают, то солнце снова восходит, хотя они провожали его; они измотаны и Му Цинфан, наверное, будет ругать их обоих до следующего заката, потому что, по сути, это было необязательным. — Для чего?.. — Тан Цинлин ловит себя на том, что спрашивает Шан-шисюна об этом; если что-то случается с лидером секты, то его преемник может не брать на себя клятву. — Ты мог обойтись и без этого, шисюн. Тогда Шан Цинхуа посмотрит на него усталыми, впавшими глазами, которые, быть может светятся золотом от ци, живущей внутри него, и устало вздохнет: — Потому что так никто не посмеет сомневаться в моей преданности, — отвечает он, говоря о политике больше, чем Тан Цинлин когда-либо утруждал себя изучать ранее; шигу умерла именно из-за этого, да? Быть может, ему стоит узнать больше о том, что беспокоит их чжанмэнь-шисюна.)