Глава 2

Меган

Я просыпаюсь от тусклого солнечного света, пробивающегося сквозь щели штор. Комната тихая, слишком тихая. На мгновение мне кажется, что я в прежней безопасности, что это обычное утро, как сотни других. Но внутри всё гудит, как от не выключенного будильника. Джейкоб вернулся. Мои пальцы машинально находят тонкие линии на предплечьях — старые, почти исчезнувшие шрамы. Я провожу по ним, чувствуя их текстуру, словно пытаюсь вычертить своё прошлое по коже. Я помню каждый из них, даже с закрытыми глазами точно зная, в каком месте одни перетекают в другие. С усилием отпустив свои ночные кошмары, я медленно открываю глаза. Калеб всё ещё спит. Его спокойное лицо повернуто ко мне, а рука вытянулась через подушку, будто он искал меня во сне. Я смотрю на него, и что-то внутри сжимается. Он всегда старался быть рядом, всегда принимал меня, даже с этими шрамами. Не говорил об этом и не спрашивал. Но я знаю, что они ему не нравятся. Его взгляд каждый раз чуть задерживается на моих руках, прежде чем он делает вид, что они его совершенно не заботят. Когда мы начали встречаться, он никогда не задавал вопросов. "Я люблю тебя такой, какая ты есть," — говорил он, когда я впервые попыталась объяснить ему, что случилось. Тогда я думала, что это настоящая поддержка, таяла от его нежности и заботы. А теперь… Иногда мне кажется, что он просто не хочет знать. Не хочет трогать эту часть моей жизни. Но я знаю лучше, чем кто-либо другой, что это ни черта не помогает. Можно бесконечно убегать от теней прошлого, игнорировать, не считать как что-то реально произошедшее, но… Если вас укусит ядовитая змея, вы можете игнорировать это или постараться что-то сделать с этим, но яд неизменно проникнет в вашу кровь. Но Калеб слишком оптимистичен, чтоб замечать реальную тьму. Были моменты, когда он касался меня так осторожно, будто боялся, что я разобьюсь. Забавно, на самом деле. Как может разбиться то, что уже состоит из осколков? Его пальцы скользили по коже, но замирали там, где начинались шрамы. Эти прикосновения — смесь нежности и отторжения — напоминали мне, что я больше не та, кем была. Как бы он не пытался сделать вид, что они его не заботят, он не может. Когда его руки крепко обхватывают мои бедра, то практически всегда они находятся немного выше, чем нужно, чтоб не касаться шрамов. Мы почти не касаемся друг друга. Редкие моменты близости — скорее исключение, чем правило. Я позволяю этому случаться, потому что знаю, что Калеб этого хочет. Он заслуживает этого. Но для меня это всегда словно чужая сцена. Его губы на моей коже, нежные и чувственные. Я смотрю на себя со стороны, чувствую его тепло и желание сделать мне приятно, его движения, но сама остаюсь где-то далеко. Иногда от его ласк я всё же чувствую слабые отголоски смутного удовольствия, но этого слишком мало, чтоб подтолкнуть меня к краю. О, не подумайте, в постели он далеко не ноль… Просто я не получаю ни удовольствия, ни боли — это необходимость. Обычно, нескольких пошлых протяжных стонов хватает, чтобы помочь ему кончить. А потом я пойду в душ, чтоб тайно дать моему телу такое желаемое освобождение. Солнце скользит по комнате, и я вздыхаю, чтобы разорвать этот круговорот мыслей. — Ты уже встала? — его голос звучит слегка хрипло и тихо. Он потирает сонные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. — Да, пару минут назад. — я откидываю плед, избегая его взгляда. Калеб потягивается и встаёт, направляясь на кухню. Я иду в ванную чтоб умыться и привести себя в порядок. Когда выхожу, воздух наполняет аппетитный запах поджаренного хлеба и бекона. Завтрак. Типичный Калеб. Хоть мы и встречаемся почти пять лет, я не захотела переехать к нему, хотя он и очень настаивал. Калеб считает, что этот дом угнетает меня, мешая примириться с прошлым. Может, он частично прав, не буду отрицать. Но и оставлять этот дом я не собираюсь. Поэтому мы так и живём, он — часто у меня, я — очень редко у него. Наши отношения напоминают пожилую семейную пару, где страсть угасла и остались только забота, уважение… привычки и быт. — Иди сюда, — зовёт он, когда я наконец дохожу до кухни. На столе уже стоят тосты, яйца с беконом. Его чай и мой кофе. Наш утренний ритуал. Он улыбается, словно ничего плохого в мире не существует, светлые волосы в милом беспорядке. На нём всё ещё тонкие пижамные штаны и не смотреть на его обнаженный торс просто преступление. Прям таки идиллия. Я опускаюсь на стул напротив, грея руки о кружку. — Есть планы на сегодня? — спрашивает он, глядя на меня с мягкой улыбкой. — Пока нет. — Может, прогуляемся? Или съездим куда-нибудь? Тебе не мешало бы отвлечься от будней, а? — его голос звучит так жизнерадостно, что я невольно сжимаю кружку чуть крепче. — Нет, у меня нет настроения шататься где-либо — я отвечаю слишком резко. Он замолкает, его брови едва заметно хмурятся. Он внимательно всматривается в меня, безмолвно размышляя о чем-то. — Ты… уже тоже слышала? Я коротко киваю в ответ. Ему не нужно озвучивать, что именно он имеет ввиду. В маленьком городке слухи разносятся быстро, и возвращение одного из Харперов привлекло много внимания. О них ничего не было слышно долгое время. Ровно столько, что Кингсвилл избавился от воспоминаний об этой семейке как от раковой опухоли. Но увы, и этому спокойствию пришел конец. — Знаю, что это сложно, но Мэг, я не позволю ему причинить тебе вред снова. Так что… может просто попытаемся жить дальше? — Просто жить дальше? — я смотрю на него и улыбаюсь с лёгким сарказмом. Он говорит, что знает, но понимает ли он, о чем говорит. — Действительно, это же так просто. Он отводит взгляд и возвращается к еде. Я знаю, он не хочет спорить. Калеб всегда молчит, когда разговор заходит на эту тему. После завтрака он уезжает по делам, оставляя меня в доме одну. Я знаю, что не должна, но чувствую облегчение, хотя и стыжусь этого.

***

Моя рука находит потрепанный уголок фотографии, едва выглядывающий из старой коробки. Я беру её, замирая на секунду, прежде чем перевернуть. Вот они, мои родители. Мама улыбается так широко, что кажется, ещё чуть-чуть — и она засмеется. Отец стоит рядом, положив руку ей на плечо, а в другой он держит меня, ещё совсем маленькую, с растрепанными рыжими хвостиками и беззубой улыбкой. Я рассматриваю их лица, пытаясь уловить хотя бы тень их голосов, их запахов, их тепла. Но всё это уходит, исчезает, как утренний туман. Теперь это просто картинка. Их улыбки кажутся такими чужими, будто они принадлежат не мой жизни, а чьей-то чужой. Жизни, где не знают о боли, страхе и отчаянии. Я аккуратно кладу снимок на пол и копаюсь дальше в коробке, снова перебирая её содержимое. Фотографии, мамины украшения, несколько старых писем и папок с документами. Я столько раз открывала эту коробку, что могу вспомнить все, что в ней лежит, даже с закрытыми глазами. Вот ещё одна фотография: мне, наверное, лет десять. Мы с мамой что-то пекли на кухне, и она смеялась, обсыпав меня мукой. Я помню, как она тогда называла меня "своим маленьким кулинаром", хотя я скорее просто создавала хаос. Ещё одно воспоминание. Мы с папой. Он учил меня кататься на велосипеде. Я уже тогда была упрямая, как осёл, и кричала, что не хочу держаться за его руку. "Я сама!" — кричала я. Но когда упала и разбила колено, он первым делом поднял меня и спросил, не больно ли. И только потом, с улыбкой, сказал: "Сама, говоришь?” Раньше я плакала, когда смотрела на эти фотографии. Теперь я даже этого не могу. Черная дыра в груди высасывает из меня все чувства, оставляя звенящую пустоту. Почему это случилось с нами? Моя семья ведь была самой обычной. Небольшой дом в тихом городе, любящие родители. Мама работала бухгалтером, папа — автомехаником. Да, мы не были богатыми, но мне всегда хватало того, что они могли дать. Я думала, так будет всегда и даже не могла представить, насколько жестоко реальность оборвет эту иллюзию. Мои пальцы замирают, когда снова находят конверт с запиской. Он лежит там, среди фотографий, как остриё ножа. "Вас уже ничего не спасет. Но вы можете попробовать спасти свою маленькую принцессу. Или нет. В любом случае вы знаете, куда идти." Я нашла этот злосчастный конверт случайно, в одном из маминых блокнотов. Помню, как моё дыхание сбилось. Как все тело прошиб озноб. Это не было похоже на шутку. Эти слова — их угроза, их цинизм — были слишком реальными. Это изменило абсолютно всё. Моё похищение и смерть моих родителей… Это не случайное совпадение, их убили и я была приманкой. А это не просто записка, это улика. После их смерти меня нашли через три дня. Я была израненной, измученной, дрожащей от холода и страха. Меня обнаружил какой-то водитель, который остановился на обочине, увидев мою фигуру, еле державшуюся на ногах. Помню, как меня отвезли в больницу, как свет бил в глаза, как врачи шептались где-то за дверью. Как в палате ко мне подошёл человек в форме, представился детективом и начал задавать вопросы. Я рассказала всё, что помнила. Про тот день, про их голоса, про руки, которые держали меня так крепко, что казалось, будто я сломаюсь. Я говорила о людях, которые приходили, об их угрозах. О тех нескольких ужасных днях, что я провела в плену. Но мои слова будто пропали в пустоте. — У нас недостаточно улик, — сказали они. — Мы не можем подтвердить вашу историю. Подтвердить мою историю? Моё тело было изранено, изувечено, одежда порвана, руки, которые всё ещё тряслись... Я даже разговаривала с трудом. Разве этого было мало? И это, по-вашему, правосудие? Да это гребаная насмешка. Именно в больнице я узнала о том, что мамы и папы больше нет. Мой. Мир. Рухнул. Рухнул в черную бездну, оставив меня без опоры, словно парящей в этой пугающей темноте. Не прошло и пары месяцев, как закрыли дело о смерти родителей. "Несчастный случай", — так они сказали. Их машина слетела с дороги, потому что отец "потерял контроль". Они не хотели слушать ни о записке, ни о том, что их кто-то вынудил поехать туда. Всё списали на трагическую случайность, которую не предотвратить. Я помню, как однажды детектив посмотрел на меня, как на сумасшедшую, когда я снова попыталась объяснить, сжимая в руках ту чёртову записку. Словно перед ним стоял ребенок с комиксом, а не пострадавший с важной уликой. — Вы молоды, мисс Саттон, — сказал он тогда, будто это что-то объясняло. — Мы знаем, что вы пережили много боли. Но иногда… люди ищут виноватых там, где их нет. — он откидывается на спинку стула и массирует переносицу, будто пытается объяснить какую-то очевидную вещь. — Вы понимаете, что это ничего не доказывает? У вас есть какие-нибудь свидетельства того, что это связано с аварией? — Вы сами видите, что здесь написано! — моя злость тогда кипела, я почти кричала. — Это угроза. Меня намеренно похитили, чтоб заставить родителей сделать что-то. — мой голос предательски дрожал с каждым следующим словом всё сильнее. — Это всего лишь слова, мисс Саттон. Возможно, это просто чей-то злой розыгрыш. Розыгрыш. Они не захотели даже рассмотреть её как улику. "Дело закрыто," — повторяли они снова и снова, как мантру, за которой прятались их лень и безразличие. Моя злость тогда начала копиться, как вода за плотиной. Я почувствовала, как меня охватывает бессилие. Они не собирались искать правду. Им было всё равно. Их слова звучали так же, как тогда, когда я лежала в больнице. Пустые. Безразличные. Правосудие? Это лишь игра для тех, у кого есть власть. В тот момент я поняла: если я хочу узнать правду, я должна сделать это сама. Взяв в руки блокнот, я вывожу на нем имя с таким усилием, что ручка почти продирает бумагу. Джейкоб Харпер. Его отец причастен к этому, и если Джейкоб что-то знает, я вытрясу из его гнилой души каждую крупицу информации. Я не оставлю это просто так. Я разберу этот мир по кирпичику, но добьюсь справедливости.