Интересное начало

Я встал как обычно, в семь часов пополуночи. Наскоро умылся, выкурил сигарету на голодный желудок, - чисто русская привычка, - попил чаю, надел статское и побежал на службу. Жил я в доме при Министерстве юстиции, где квартировали все холостые и командированные судейские чиновники, на Екатерининской улице. Я относился к первой категории квартирантов дома – в свои двадцать девять лет я ещё не обзавёлся семьёй. Вот уже восемь лет я служил по ведомству юстиции: из этих восьми последние четыре – в Санкт-Петербургской окружной прокуратуре, а последние два года – в этой же окружной прокуратуре следователем по особо важным делам в чине коллежского асессора. Путь мне на службу лежал через Караванную улицу, мимо конюшен Михайловского замка, через Симеоновский мост на правый берег Невы, а там и Литейный проспект, где и расположилась окружная прокуратура. Как один из немногих следователей по особо важным делам на весь северо-запад Российской Империи, я не только принимал участие в расследовании интересных, а иногда даже и запутанных дел, но и часто помогал молодым следователям и чиновникам, если у них возникали какие-либо трудности. Для «молодняка» я всегда был открыт, поскольку я себя, как следователя, делал методом проб и ошибок, что было очень неприятно, и не хотел, чтобы такие же ребята, как я, прошли через это. Вот и сегодня, едва лишь я, Петров Антон Борисович, пришёл на службу, как тут же, прямо у дверей прокуратуры, встретился с молоденьким чиновником, скорее даже мальчишкой. Смешно смотреть: уши оттопырены, глазки большие и внимательные, усы растут тонкие, будто дамские, и весь он был похож на гоголевского Акакия Акакиевича. Я же был его полной противоположностью: высокий, худой, статское на мне лежит красиво, на лбу, по бокам и на затылке лежит копна лохматых белых волос (нарушение пигментации, приобретённое с рождения) и усы, но не такие, как у мальчишки, а крупные, «офицерские». Очень странно было видеть такие усы в белом цвете. Впрочем, я ошибся – мальчишкой Акакий Акакиевич не был – всего на девять лет младше меня. Иван Иванович Лузгин, письмоводитель Санкт-Петербургского губернского жандармского управления и коллежский регистратор, окончивший реальное училище, очень смущался при моём с ним разговоре. Оказалось, что жандармы в ходе какого-то своего секретного дознания (всегда у них так) вышли на фигуранта одного из дел, которое я вёл. В общем, начальник управления просил консультации со мной. В его же кабинете я встречусь с руководителем столичной охранки полковником Секеринским и помощником градоначальника капитаном фон Стером. Дело оказалось обыкновенным, хоть и требующим определённого терпения – пришлось изрядно покататься по Петербургу, и уже ближе к вечеру я возвращался в прокуратуру с изрядной папкой, в которой содержались новые похождения моего давнего знакомца. Мне надлежало вновь поднять из архива уголовное дело, проштудировать его и провести необходимую для жандармского начальства аналитику. Моё начальство было в курсе всего и официально направило в помощь коллегам из Очаковской улицы. Идя по коридору с папкой в руках, я вдруг встретил двух человек: прокурора окружного суда и моего непосредственного начальника статского советника Фёдора Никитича Козлова и незнакомого мне низенького господина в форменном мундире, в одном чине с Козловым – это было видно по одной звезде на петличке мундира. -А, Петров? – улыбнулся мне прокурор. – Хочу сообщить вам приятную новость: только что был подписан Высочайший указ о присвоении вам очередного чина надворного советника. Я несколько секунд помолчал, замявшись, затем как-то по-детски глупо улыбнулся и ответил: -Спасибо… В России каждый чиновник, от последнего письмоводителя в судебном участке и до Председателя Комитета министров повышается в чинах указом Императора. Тот, в силу своей неограниченной власти, имеет право присвоить любой чин: от коллежского регистратора, до действительного тайного советника. Чинопроизводство было двух видов: очередное и внеочередное. Очередное проходило большинство чиновников империи, прошёл его и я. Каждый год, 1 февраля, 1 мая и 1 октября, от ведомств составляются списки и подаются в Канцелярию Его Императорского Величества. Их составляет непосредственное начальство: в моём случае это всегда был председатель окружного суда, близкий приятель своего предшественника на этой должности – легендарного в кругах юристов Анатолия Фёдоровича Кони. Канцелярия готовит указ, и люди получают чин. Внеочередное же производство является более увлекательным. Его главным винтиком является министр или равный ему по должности руководитель, который на личной аудиенции с Императором испрашивает своему подчинённому отличие. А уж министру такое представление волен посылать любой более-менее крупный местный руководитель: обер-полицмейстер, например, и кто-нибудь ему подобный. Так как сейчас был конец марта пока ещё спокойного 1889 года, до мая было далеко, февраль уже прошёл, а октябрь ещё и не был виден, то я справедливо решил, что попал именно под внеочередное производство. Чьими силами? Очевидно, что жандармы решили задобрить меня, - от дел ведь оторвали! – и поэтому «запрягли» министра юстиции Манасеина, а тот уж поспешил в Зимний. За один день такое проделать очень сложно, почти невозможно, поэтому я имел полное право предполагать, что «пригласить» меня жандармы задумали заранее. -Можете отметить сегодня после работы, - великодушно разрешил мне прокурор Козлов. – Ну, как полагается, в кругу сослуживцев. Только без эксцессов, пожалуйста. Вот, познакомьтесь: чиновник по особым поручениям при его высокопревосходительстве министре юстиции статский советник Глазанов, на несколько дней ревизор нашего окружного суда… -Ничто человеческое мне не чуждо, - поспешил улыбнуться мне чиновник, блеснул лысиной с россыпью жидких волос, но улыбка вышла у него какой-то лукавой. Я кивнул ему (неужели я когда-нибудь стану таким же чиновником?) и уже хотел направиться к себе в кабинет, как прокурор вдруг остановил меня: -Да, я сегодня вечером тоже к вам зайду! Это уже интересно… Чтобы прокурор посещал пьянку в служебном кабинете? По-моему, такого никогда не было… Придя в кабинет, я тут же откинул папку с делом в сторону и крутанулся на каблуках несколько раз от радости. Надворный советник – это же подполковник по-граждански, а кто становился подполковником ещё не имея тридцати лет за плечами? Да почти никто! Новость о присвоении мне чина тут же разлетелась не только по прокуратуре, но и по другим ведомствам. Первым делом меня забежал поздравить мой лучший друг, с которым мы всё детство и юношество были «чижиками» - учащимися Императорского училища правоведения – коллежский асессор Олег Румянцев, по-простому – Олежка, который был следователем по важнейшим делам одного со мной окружного суда. Разница была лишь в том, что я, как следователь по особо важным делам, имел право проводить следствие на территории всей Российской Империи, что случалось со мной пока что один единственный раз – расследование смерти одного железнодорожного магната в Москве, а вот в юрисдикции следователя по важнейшим делам находилась лишь территория губернии, в нашем же случае – Санкт-Петербургская губерния. Олег был высоченный, крупный, плечи не помещаются в мундире, улыбка добродушная, глаза весело и зло блестят – он производил впечатление типичного добряка из театральных пьес, коим являлся и в реальной жизни. Он пообещал, что скинется со всеми остальными следователями на скромный стол, и, как только я заикнулся о том, чтобы тоже внести туда свою лепту в финансовом плане, разразилась страшная матерная тирада, и через секунду непоседливого коллежского асессора уже не было на месте. Эх, бедолага… А ведь он мне наверняка завидует. Он с самого детства следует за мной шаг за шагом, никак не поспевая вперёд. Я – второй по успеваемости в классе училища, он – третий. Оба были выпущены из училища как коллежские секретари, но только меня распределили в канцелярию одного из департаментов Сената, а его – в канцелярию Министерства юстиции. Служба письмоводителем оказалась ужасно скучной, и поэтому я, по прошествии десяти месяцев перевёлся из Сената на «землю», в третий судебный участок Петербурга рядовым следователем. Я рос в чинах, в должностях, а Олег всё ещё гнил в канцелярии Минюста. Я еле-еле, пользуясь уже накопленными связями, смог кое-как изменить его судьбу – Олежка стал следователем в том участке, где недавно нёс службу я – на тот момент я уже был окружным следователем по важнейшим делам. Прошло ещё несколько лет, меня повысили до «особо важного», а Олега, по иронии, поставили на мою прежнюю должность. После Румянцева забежал помощник начальника сыскной полиции градоначальства Шереметьев, для «представительства» пришли жандармы, прибыла делегация моих знакомых из Департамента полиции МВД России, в общем, на все эти «расшаркивания» ушло полдня. Вскоре прибыл весь наш многочисленный коллектив, - ровно десять человек, - тут же накрыли стол, дело я быстренько сдал в канцелярию суда – политическое всё-таки, мало ли, - и тут же вернулся к своим. Ещё один друг по училищу, коллежский асессор Ваня Щегловитов, товарищ прокурора Козлова, взял в руки гитару, Олежка стал подхлопывать в такт музыки руками, но веселье ещё не успело начаться, как двери распахнулись и появился сам прокурор. Он кивнул нам, снова поздравил меня, выпил со всеми немножко. За ним скромно стояла немного знакомая мне его личная секретарша Ирочка Воробьёва. Единственное, что я о ней знала – она была бывшей гимназической учительницей. Если честно, то она походила на революционерку, коими их рисуют в консервативной прессе: лицо узкое, скуловатое, глаза большие, но умные, волосы завязаны на затылке в тугую «шишку». Сама она постоянно ходила в длинном и строгом чёрном платье. У прокурора, видимо, были дела поважнее нашей посиделки, потому что он быстренько удалился, а Воробьёва, вроде бы как случайно, осталась вместе с нами. Щегловитов снова бахнул рукой по струнам, какой-то цыганский романс, и под эти звуки Ира села к нам. Не прошло и десяти минут, как я уже танцевал с ней под более быструю музыку, которую уже играл не Щегловитов, а Румянцев. Ваня курил и бросал сигареты в пепельницу на пол, звонко стучала посуда, кто-кто крикнул: «За тебя пьём, любимого!», я же, уже слегка «поддатый», слегка возразил: -Нет, пить надо не за меня, пить надо за нашу систему. Олег положил наполовину опустошённую бутылку водки на стол – я ловко перешагнул её. -А, в особенности, - продолжал я, - пить надо за одного славного молодца, которому я обязан всем. -Ну и кому же ты обязан всем? – спросил у меня титулярный советник Новиков, один из самых молодых чиновников окружного суда. -Первым делом, которое я получил, придя на службу в прокуратуру, было дело Саши Вологодского, который как-то ночью пробрался в чью-то торговую лавку. Я расследовал дело, Саша получил четыре года, а я – первое повышение в чине… -С чем мы тебя и поздравляем с большим удовольствием! – провозгласил Румянцев, поднимая рюмку и выпивая её залпом. Новиков попытался последовать его примеру, но не рассчитал силы и закашлялся, стирая с лица выступившие слёзы. -Но, не прошло и двух лет, как за примерное поведение Саша был выпущен и чуть позже немного поджарил несчастного владельца торговой лавки, - я взял Иру за руку, и мы очень медленно и мягко сели за стол. -Что не удивительно, - прокомментировал это Олежка. -Я припёр его к стенке неопровержимостью улик, - я положил в рот сигарету и наклонился к Ване, у которого были спички. Румянцев подливал водки в стакан к Новикову, но тот жестами показывал, что ему больше не надо. – Саша получил свои семь лет, а я – очередное повышение не только в чинах, но и по службе. Все громко рассмеялись. -Однако, за примерное поведение, Саша Вологодский уже в феврале этого года вновь оказался в Питере, - я налил себе полную рюмку водки и, как Олег, махом выпил её, - где что-то там не поделил с нашими обывателями… -Что тоже неудивительно, - повторил за Олегом Щегловитов под общий смех. -… причём, один из обывателей очень быстро скончался. -Что тоже неудивительно, - громко сказал Новиков, и кабинет вновь сотрясся от громкого гогота. -Я провёл следствие, - сохраняя невозмутимость, рассказывал я, - Саша уехал на десять лет, а мы что делаем? Мы отмечаем мой чин надворного советника! М? Следователи дружно закивали, почти каждый из них пыхтел, как паровоз. -Я уверен, что и впредь Саша Вологодский будет вести себя примерно, чем обеспечит мой дальнейший служебный рост. Так что, господа: за всех присутствующих за этим столом, и особенно, за отличающегося примерным поведением Сашу Вологодского! – через смех произнёс я. -Смешно… - как-то грустно и тихо бросила Воробьёва. -Сизифов труд, - в тон ей сказал Андрей Алёхин, самый старый наш следователь – сорок два года, беря в руки кусок хлеба и отправляя его в рот. – У меня и половина дел до каторги не доходят. -Какой-какой труд? – улыбнулась ему Ира и потянулась, чтобы расслышать ответ, глупо хлопая глазами. -Бессмысленный, Ирочка, - ответил ей за Андрея я, беря из тарелки большой малосольный огурчик. – Секретарша окружного прокурора должна быть девушкой образованной, и про Сизифа знать. -Я, зато про другое знаю… - томно протянула Воробьёва и притиснулась ко мне. Я быстро выдохнул – это уже интересно. Похоже, на моём горизонте намечается очередной «амур», за которым я уже хотел идти, дождавшись выходных, в печально известный всему Питеру Александровский парк… -А водки-то нет! – сказал хитро глядящий на нас Щегловитов и в знак своей правоты опустил бутылку горлышком вниз. На пол не упало ни единой капли. Во мы умеем, а! -Минуточку! – я выставил вперёд руки, мол, сейчас всё будет, встал из-за стола и медленно вышел из кабинета, причём, Ира тоже встала, и вышли мы почти вместе, и я всё время касался то её груди, то ног, то ещё чего-нибудь… «Чёрт возьми, ещё пара таких моментов, и я трахну её прямо в этом коридоре…» - подумал я, весьма изголодавшийся по женскому телу. Неподалёку от моего кабинета находился кабинет заведующего архивом суда старого губернского секретаря Евдокимова. У него всегда и в любой момент была припасена одна-другая бутылочка. Забавный старичок поворчал на нас, негодников и блудников, но сжалился и дал одну бутылку, строго наказав больше к нему в ближайшее время не ходить. Я сердечно поблагодарил его и направился обратно к кабинету. Оттуда вышла Воробьёва и, нарочно громко вздохнув, встала на пути к двери. -Антоша, - она просительно взглянула мне в глаза, не смутившись такому быстрому переходу в обращении, - ты проводишь меня потом домой? А то я одна, боюсь… -Вот допьём, что взял, - я приобнял её за спину и осторожно взялся за ручку двери, - и обязательно провожу. И быстро рухнул вместе с ней в душный и подслеповатый кабинет... Финал «банкета» я помнил смутно, видимо, количество выпитой водки отрезало у меня память напрочь. Очнулся я уже у извозчика, который вёз нас на квартиру к Воробьёвой. Ещё повезло, что мы умудрились его поймать поздним вечером. Ира прерывающимся голосом объясняла дорогу невозмутимому извозчику, а я, делая вид, что ничего не происходит, настойчиво шарил у неё рукой под юбкой… Я и сам не очень понимал, что со мной происходит. Наверное, виной всему были очень редкие встречи с женщинами – итог мучительного разрыва с Сашей, после которого я не мог даже толком смотреть на подобных «фемме фатале». Жила Воробьёва в квартире в одном из доходных домов неподалёку от окружной прокуратуры. Прорвало меня у дверей: я начал срывать с неё платье и, наконец, овладел прямо на полу, рыча по-звериному, чего раньше за собой не замечал. -Ой, миленький, Антоша, что же ты со мной делаешь?.. – стонала Ира, гладя меня по спине остренькими ноготками… Потом она убежала в ванную комнату, а я принялся осматриваться в квартире. Интересно, как же секретарша окружного прокурора, по сути своей, ещё молодая барышня, могла содержать такую квартиру? Такие обычно комнаты снимали, а тут квартира, да ещё и в дорогом доходном доме… Ладно бы ещё напополам с кем-нибудь снимала, а тут… Ответ на этот вопрос пришёл сам собой, когда я обнаружил на письменном столе фотокарточку Козлова. Потом было шампанское и моё собственное испытание на мужскую устойчивость, поскольку такой бурной страсти я в своей жизни ещё никогда не испытывал и, буквально говоря, чуть не выдохся. Такую практику Воробьёва никак не могла приобрести будучи секретаршей суда и уж тем более гимназической учительницей. Хреновая, значит, была учительница, если вообще была ею… -Ты что, Антоша?! – вскрикнула Воробьёва, испуганно глядя на меня. Сон, прежде лёгкий и приятный, вдруг превратился в предчувствие чего-то страшного и неуловимого, и от этого мне приснился давний кошмар, который мучал меня с далёкого детства… - Ты так жутко стонал, приснилось что-то? Я вяло помотал головой. -Иди ко мне, я тебя пожалею, успокою… В её словах мне послышалась какая-то фальшь, неискренность. За окном уже меленько задребезжал рассвет, который в Питере всегда был пасмурный и какой-то громкий, постоянно сопровождаемый всеми возможными звуками. Я решил уцепить последние минуты и часы долгожданного сна, который был для меня целебным лекарством после много выпитой водки, и мягко отодвинул от себя её руки: -Давай ещё поспим, а? – предложил я и, не дожидаясь ответа, отвернулся от неё, положив локоть под щёку… С Олегом мы знали друг друга с двенадцати лет. В редкие выходные дни училища правоведения мы собирались у кого-то дома и вместе играли. Очень редко собирались у меня дома, потому что на нас давила чистота и уют наших комнат. В ней было страшно играть, ведь в любой момент можно было разбить что-то нечаянно, испачкать или просто сдвинуть с места, а за это матушка, Карина Васильевна, могла бы меня отругать. А то и отец, отставной генерал-майор инженерного ведомства Борис Григорьевич, мог подключиться под настроение и шлёпнуть меня грубой тяжёлой ладонью. На тот момент, правда, он был ещё молодым подполковник и любил приговаривать: «Мы, солдаты, народ грубый, без нежностей», - и всегда при этом иронично улыбался в свою аккуратно стриженную бородку, потому что на самом деле он, потомственный дворянин, не любил солдат, хоть и легко с ними ладил. А поэтому чаще всего мы собирались дома у Олежки, который жил с бабушкой, если не учитывать прислугу. Когда-то давно здесь жили и его родители. Мама Олега умерла при его же родах, а отец, капитан корпуса горных инженеров, погиб в одной секретной экспедиции, когда Олегу было три года. Идя утром в прокуратуру, я вдруг понял, что рассчитывать на приятный разговор с Козловым явно не приходилось. Ну в самом деле, какой начальник погладит по голове за устроенную на службе пьянку, да ещё и за трах собственной секретарши? Узнав на входе у дежурного, что меня с самого утра ждал как раз Козлов, я внутренне приготовился к разносу. Ничего, прорвёмся… Настучали уже… Я пересёк его пустовавшую приёмную, в которой ещё не было Иры, одёрнул несколько раз сюртук, глубоко вдохнул и выдохнул, постучал в обитую коричневой кожей дверь. -Разрешите? – я полузашёл в кабинет, вопросительно взглянул на Козлова. -Да, Антон Борисович, заходите, - прокурор встал из-за стола, хрустнул суставами, пожал мне руку. «Ну ни хрена себе! – совсем не как следователь подумал я. – По имени-отчеству, да с ручкой… не иначе, в говне собирается вывалять.» -Садитесь. – статский советник указал мне на стулья, стоявшие вокруг стола для служебных совещаний. Я сел и молча уставился на Козлова. -Сколько вам лет? – неожиданно поинтересовался у меня прокурор. -Двадцать девять. -В таком возрасте уже надворный… Я этот чин получил намного позже, о чём сильно жалею. Да и время тогда совсем другое было. Не было ни судебных палат, не следователей, ни сыскной полиции… Придёшь в девять на дежурство следственным приставом, потом постоишь на ярмарке – поубивали алкаши друг друга, - делопроизводство, опять же, иное. Мы при Николае Павловиче взрастали, чины уважали, каждый документ гусиным пёрышком переписывали, по всей форме, а не как сейчас, стальным пером. Да что я вам всё это рассказываю? У вас сейчас в производстве есть дела? -Убийство железнодорожного служащего, плюс, как вам известно, негласно помогаю жандармам. Козлов нетерпеливо отмахнулся: -Со вторым я разберусь, первое дело передашь Румянцеву. «Ни хрена себе! – удивился я второй раз. – Это отчего же ко мне такое внимание?» -Фёдор Никитич, вы… вы касательно отпуска? Он ведь ещё далеко, со здоровьем у меня всё в порядке… Статский советник, как заправский фокусник, достал из ящика своего стола какую-то бумагу, положил её передо мной, посмотрел на меня как-то странно: -Вот, ознакомьтесь. Я поднёс бумагу поближе к глазам, - с детства обладаю ужасной близорукостью и столь же ужасными круглыми линзами, - медленно всё прочитал: приказ по Министерству юстиции за подписью министра о негласной передаче мне такого-то следственного дела в производство и командировке в город Опочка Псковской губернии. Вот уж заслала меня служба, так заслала... Второй раз веду следствие за пределами столицы, но то была Москва, а это... -В Опочке и Опочецком уезде уже год пропадают дети. Пропали два ребёнка. Есть подозрение, что завёлся маньяк. -А что местная полиция, следователь? -Типичный уездный «курятник». Подозреваемых вроде бы нет, все чего-то грешат на некого… Хозяина леса – это некто вроде Лешего по местным повериям. Мол, видели его и в городе, и в лесочке близь города много раз. Псковская окружная прокуратура, которая курировала дело, в негласном порядке приняла решение передать это дело в Министерство юстиции, а оттуда уже спустили сюда, к нам. -Фёдор Никитич, мне кажется, что такая работа больше подходит жандармам или ребятам из Департамента полиции… Прокурор развёл руками, мол, имеем, что имеем. -Это приказ, Антон Сергеевич, а они – не обсуждаются. Отправляетесь в губернию сегодня же. Вам бы дать министерский лист, но… боюсь, что вы этим только вспугнёте это болото. Действуйте по ситуации, аккуратнее… Ну, что мне вас, учить? Дело мы требовать к себе не стали, поэтому в канцелярии заберёте выписки из него, тезисные…