Поход в театр

Ну, что тут у нас? 3 марта 1889 года, три недели назад, в Опочке пропала Ксения Игоревна Талалаева, шести лет от роду. Пропала самым обыкновенным образом – вышла летом гулять с ребятами, да и забрела куда-то. Под контролем уездной полиции прочесали лежащий у города лес, - на всякий случай, - нашли там обрывки её одежды, все в крови. Чёрт его знает, что это было. Не Леший, конечно, но всё равно страшновато… Двумя неделями назад (ох, как неожиданно!) пропал Владимир Семёнович Матюхин. Вроде бы такая же ситуация. Тоже пошёл гулять с ребятами, тоже куда-то зашёл, а потом не вышел, и тоже нашли потом разорванную окровавленную одежду. Свидетелей, улик, доказательств – почитай, ничего. Так как половину своего детства и юношества я провёл будучи «чижиком» - студентом училища правоведения, то мимо меня почти бесследно прошли бесконечные скандалы и постоянная угроза страшного для меня в отрочестве слова на букву «Р» - родители не очень хорошо ладили друг с другом. Удачно обойдя меня, скандалы в полной мере коснулись моей младшей сестры Оленьки. Она была младше меня на шесть лет и с детства росла закрытым ребёнком, в отличии от меня, худо-бедно, но переделавшего себя из такого же человека в вечно шебутного и, что называется, «нараспашку» парня. Вероятно, ещё более сильную ошибку в её психологическом развитии совершили наши родители, которые не нашли ничего лучше, как отдать Олю в Смольный институт, за казённый счёт, естественно – отец к тому времени уже был полковником. Закрытость данного учреждения и общая нагнетающая атмосфера (про слово «эмпатия» в институте никто не знал) сделали своё дело – Оленька напрочь перестала быть той солнечной и наивной девочкой, которой я её помнил. По окончании публичного выпускного экзамена в 1882 году, на котором, по давней традиции, присутствовала Августейшая семья, Оля была признана одной из девяти лучших воспитанниц, за что ей был вручён «шифр» - золотой вензель в виде инициалов Императрицы Екатерины Великой на белом банте с золотыми полосками. Шестнадцатилетняя выпускница института сделала довольно необычный выбор после окончания: не стала «вояжировать» по балам и дворянским вечерам в поисках удачной пассии, а поступила на легендарные Бестужевские курсы, где учились отнюдь не сливки общества, а, скажем так, самые распущенные представительницы женского общества, среди которых водились и революционерки. Несколько раз попадала, как говорится, «под сильное подозрение». Для меня и для родителей это были самые трудные годы: Оля постоянно попадала во всякие неприятности в силу своего одновременно и неуравновешенного, и не привыкшего к трудностям жизни характера. На этих курсах она очень сильно заинтересовалась естественными науками, и по окончании их три года назад стала преподавательницей химии в Ново-Александрийском институте сельского хозяйства и лесоводства, где-то в Привисленском крае. А в скором времени она вообще собиралась на время уехать в Швейцарию, для получения в Женевском университете степени доктора наук… Наскоро собравшись, к полудню я уже был на Варшавском вокзале, с заранее выданными ещё в прокуратуре билетами. Заранее мне оплатили и проживание в номере на двухнедельный срок в до невозможности захудалой гостинице в уездном городе. На станции Псков-Варшавский я должен был оказаться через шесть часов. Тут же найму повозку и уже к половине девятого вечера буду в уезде… Сев в вагон и выйдя в душный и пропахший табаком тамбур, я закурил папиросу и вновь погрузился в раздумья… В последние годы, да и в целом, отношения между нами и родителями, и лично между мамой и папой оставляли желать лучшего. Если касаться именно родителей, то всё началось после увольнения отца с военной службы из-за одного неприятного инцидента. Я тогда заканчивал учёбу в училище, Оля только начала учиться на Бестужевских курсах. До развода дело не дошло, - куда им, старикам? – но теперь любая вещь могла стать причиной какой-нибудь ссоры. Мы все чаще ругались, чем говорили нормально, и сейчас меня жгла мысль, что я с ними так и не помирился: отец год назад от сердечной болезни, мать ушла вслед за ним полгода назад, от какого-то пищевого отравления. А причины для ссор в нашей семье находились легко: политика, финансы, газеты, статьи – всё могло стать сначала предметом спора, а потом поводом для скандала… Ну а когда я решил порвать отношения с Сашей два года назад – начался вообще кошмар. Родители любили Александру, и по характеру она была к ним ближе, чем я. Она всегда соглашалась с ними, была такая хозяйственная и домовитая, и легко позволяла Карине Васильевне помыкать собой. Она была удобная и хорошая, и когда я узнал о её измене, родители тут же встали на мою сторону, мол, плохо заботился о семье, не исполнял свои обязанности, «это всего лишь один раз», просили не давать делу огласки, но я был неумолим. Сам я был неспособен лечь в койку при живой жене, - не такое воспитание, - поэтому с нетерпением ждал, когда же это сделает Саша – и был уверен, что рано или поздно сделает. Наш наспех созданный «студенческий» брак уже давно трещал по швам. Я не любил Сашу, мне было с ней скучно, и я не видел смысла жить так дальше. Хотя, в первые наши месяцы совместной жизни я и в страшном сне не мог представить подобный исход… Мама, выслушивая мои доводы, плакала, смотрела на меня мокрыми от слёз глазами и причитала: «Как ты так можешь, ты ведь наш сын!», а отец начинал читать занудную лекцию на тему «Семья – это святое», которая неизменно заканчивалась обвинением в мою сторону по статьям «разврат» и «цинизм». Возможно, для отца, который понятие чести, как офицер, ставил выше всего, я действительно был развратником и циником. Странно, что им был я, а не Александра. После этих скандалов я обычно уходил и напивался до блевоты с приятелями, святотатственно благодаря Бога за то, что Он не дал нам с Сашей детей. Я понимал, что нельзя за такое благодарить Спасителя, но иметь ребёнка от нелюбимой женщины – это казалось просто кошмаром… После разрыва с Сашей отпала необходимость снимать отдельную квартиру, но окончательно определиться с местом жительства я не смог – происходило бесконечное чередование между судейским домом, родительским домом, который я полностью отдал сестре, квартирами приятелей и любовниц. По всем ним я скитался, не оставаясь в одном месте дольше чем на два дня… Докуривая папиросу, я вдруг вспомнил давний разговор с отцом, начавшийся с его возмущения работой полиции и вообще всех органов, поставленных охранять закон и порядок. Возмущение это было вызвано тем, что домой к одному его армейскому другу ввалились подозрительные субъекты, очень криминального содержания, и пытались говорить с ним, - с отставным генерал-лейтенантом! – о каком-то предоставлении дома в бессрочную аренду за плату с «гулькин хер». «Совсем обнаглели, сукины дети, прямо к нему в кабинет вваливаются, пытаются с ним, с георгиевским кавалером, какие-то вопросы решать, понимаешь!» Я знал этого друга и также знал, что георгиевским кавалером он был весьма сомнительным. Ордена Святого Георгия четвёртой и третьей степеней он получил в турецкую войну, но не за активное участие в боевых действиях, а насиживая геморрой в штабе, и даже при таких комфортных условиях службы он умудрялся пропускать всё, кроме редких парадов и частых попоек. Каким только боком ему вручили такие ордена? – непонятно. Вообще, у нас большинство генералитета таким вот «сомнительным» было, за исключением моего родителя, конечно. Наше военное министерство я в шутку называл «масонской ложей», чем очень сильно огорчал отца. Но в тот раз я не стал подначивать батюшку насчёт его друга, а живо заинтересовался обстоятельством данного «визита». Однако на мои расспросы и предложения разобраться отец отреагировал весьма странно: «Ты в себе разберись сначала, о семье подумай, а о нас – не надо, мы сами как-нибудь разберёмся, без сопливых… Ты лучше подумай о том, как мать в могилу сгоняешь своими выходками…» - и пошёл очередной скандальчик, закончившийся, как обычно, хлопаньем дверей и тяжёлой пьянкой у Олега дома… Кстати, кто его знает, может я действительно папу с мамой именно разводом вогнал в могилу? В Луге, на остановке, в вагон ввалился пьяный в «зюзю» губернский секретарь, с ранней плешью и жидкими тараканьими усиками. Ввалился, быстро расплатился с кондуктором и развалился на свободном месте, расставив в стороны руки. Я отчего-то брезгливо прищурился и поспешил заняться своим брошенным делом – чтением купленной в Питере бульварной газетки. Да, и ещё в перерывах разглядывал без какого-либо интереса вид из окна. Вдруг послышался встревоженный женский голос: какая-то дамочка кого-то высокомерно и запальчиво отчитывала. -О, Боже! – ахнул мой сосед, с которым я за весь путь так и не разговорился. – Опять эта дура Самопалова скандализирует! Она здесь часто катается и в прошлом году так сцепилась с пьяными рабочими. Один за неё вступился – сразу в зубы получил! Вот, слушайте, сейчас на помощь позовёт! Дура, ох и дура… Крик доносился из соседнего вагона, а мерзкий чиновник куда-то делся – видимо, просто сменил место и теперь дебоширил вдали от меня. К его визгливому голосу прибивался истеричный женский: -Помогите! На помощь! Я встревожился (почему-то мне показалось, что этот губернский секретарь – вовсе не чиновник) и порвался встать, но сосед меня остановил: -Извините, не знаю, как вас по батюшке, но лучше не вмешивайтесь! Дурака бьют, а умный смотрит. Пускай сама выкручивается! -Антон Сергеевич, - сказал ему я. Крик тем временем перешёл в какой-то визг, происходило что-то сильно опасное. Послышались глухие шлепки. Почему ей никто не помогает? Драться я не умел от слова совсем. Нет, в целом, некоторые приёмы я от отца хорошо знал, но вот чтоб на профессиональном уровне, да против какого-нибудь головореза – увольте. Поэтому, как следователь по особо важным делам, я в полной мере использовал право на ношение служебного оружия, коим являлся бельгийский «шамело-дельвинь» с полным барабаном. Быстро нащупав револьвер за полами сюртука, я выскочил в соседний вагон. Как оказалось, «дурочка» Самопалова была совсем не виновата в начавшемся конфликте; угрожая и ей, и всем остальным аналогичным моему револьвером, недочиновник со страшными глазами пытался снять с дамы шляпку, одновременно матерясь на весь вагон. Мои подозрения оправдались: это был не чиновник, а обычный бандит, переодетый в форменный мундир. Сейчас грабанёт дамочку, да и сиганёт с поезда. Разве что расшибётся слегка, да и побежит. Экзотическая, конечно, ситуация, да на Руси всё когда-то случается в первый раз. Конечно же, Самопаловой никто не хотел помогать – все боялись. Даже кондуктор, и тот вжался в своё сиденье и смотрел на происходящее глупыми рыбьими глазами. Весь его трусливый вид был настолько мерзок, что я тут же про себя окрестил его «хряком» - он имел подобающую и для своего характера, и для прозвища крупную внешность. -Эт-то что такое? – самым грозным образом, как заправский городовой, рявкнул я и энергичным толчком выбил не успевшего обратить на меня внимания уголовника. Самопалова мгновенно воспользовалась этим и ретировалась в соседний вагон, где до этого был я. Грабитель же опомнился, зыркнул на меня своими глазищами, да так, что я тут же пожалел о том, что вообще вмешался в конфликт: -А ты ешшо хто? – произнёс он с чётким «хохлятским» акцентом, столь редко встречавшимся в этих местах. – И чево пихаешься? А ну, вали отсюды! Он начал надвигаться на меня, но я видел, что стрелять он не спешил – мог ведь сразу это сделать, а всё же не хотел на себя грех брать. Слава Богу, что револьвер сейчас так отдаёт своим холодом мне прямо в спину… -Да ты ж чинуша! – как-то понял уголовник и обрадовался. – А ну-ка стой! Выворачивай кармашки свои, падла! Не курицу эту пощипаю, так тебя! Что, обосрался? -Ты чё? – выплюнул я и попытался ударить уголовника, но тот перехватил мою руку, и тут же по лицу получил уже я, и отлетел на несколько шагов, распластался на полу и почувствовал, как револьвер больно воткнулся в спину. -Чё, барская кость, спужался? А неча на меня руку было подымать! Кто со мной подраться хочет, припасай на гроб досок! Вот я щас с тебя и спрошу… Резко встав, я выхватил из-за спины револьвер и наставил его прямо на уголовника, заставив того отойти на шаг. -Это ты с меня, сукин сын, спросить хочешь? – вежливо осведомился я. – Пупок у тебя развяжется, если попытаешься, а вот я с тебя спрошу. Свободной рукой я достал запаянное в стекло служебное удостоверение и показал его всем: -Господа, спокойно! Я – следователь по особо важным делам Санкт-Петербургского окружного суда надворный советник Петров на ваших глазах произвёл задержание опасного уголовника! Прошу всех оставаться на своих местах! Со злорадством я заметил, как уголовник мгновенно поменялся при упоминании моей должности. Весь он как-то сжался, уменьшился в размерах, стал каким-то жалким и ничтожным. Вероятно, это было низко, но я воспользовался его безоружностью, и отомстил за испытанное совсем недавно унижение. Ударом рукоятки револьвера в глаз я сшиб того с ног и, пока тот валялся на полу на глазах у всего потрясённого последними минутами вагона, несколько раз прошёлся ногами по его животу и лицу. Будет знать, как людей в вагоне «щипать»… Грабитель зашмыгал носом, а я обернулся к кондуктору-«хряку»: -Эй, дубина! – крикнул я ему, оставшемуся в моих глазах вечным трусом. – Чего сидишь на заднице? На следующей станции телеграфируешь с вокзала в Псков, чтобы этого приняли по-нормальному. Ишь, распустились, суки!.. До самого Пскова я сидел молча, ни с кем не разговаривая, и даже Самопалова, которую я, вообще-то, спас, смотрела на меня с какой-то отчуждённостью, будто я тем, что не смог постоять за себя, а потом ударил безоружного человека, находясь при исполнении и этим ограждая себя от возможности отпора, отнял у себя возможность стать в её глазах героем. Ну что же, пусть для неё я останусь одним из многих «царских сатрапов», мне до этого нет никакого дела. Парадокс: в личных вопросах я всегда боялся общественного осуждения, но как только дело касалось службы, то на окружающих мне было совершенно наплевать: я ведь не им служу, а России, пусть и таким вот путём… В Пскове, как я и приказал кондуктору, нас встретили две полицейских пролётки: в одной из них были агенты Псковского сыскного отделения, которые давненько охотились за этим товарищем, а в другой меня приехал встречать сам псковский полицмейстер коллежский советник Николай Степанович Княжин. С ним я и разговорился по полной: -… Тут с этим просто, - перешёл полицмейстер к делу, едва мы обменялись необходимыми формальностями. – Вон, поглядите: этот пентюх запросто здесь орудует, и только сейчас, благодаря вам, мы его поймали. А так… в общем, невесть что. В городе ещё нормально – я этим забочусь, а вот на местах… Глухота, да чащоба. Народ, опять же, лесной – и беглые есть, и дезертиры. Так что пенять всё на какого-то «лешего» не стоит – всё просто и понятно. Кого надо, нужные люди укроют за малую мзду… -Но как же так? – удивился я. – Как же вы, полицмейстер, охранитель законности, так просто говорите о таких вещах? -А чего удивляться? – пожал тот плечами. – Вся Россия-матушка такая. Смысл с этим бороться, если всё равно эта нечисть снова будет появляться? Пусть уж лучше в меру появляется, под надзором… -То есть, для вас детские смерти – это «в меру»? – неприязненно спросил я. -Я этого не говорил, - сказал мне Княжин. – Дело же вы изучили, верно? -Изучил. -Значит, понимаете, о чём речь идёт. При всём моём желании, повлиять на ход дела я не могу – всем ведь руководит уездный исправник, а он подчиняется лично губернатору. -Ладно… - махнул я рукой. – Устройте мне тогда встречу с окружным прокурором, если не сложно. -Никак не возможно, - развёл руками полицмейстер. – Господин прокурор отбыл в Петербург для консультаций в Министерство юстиции. Вы, если я правильно понял, рассчитываете припугнуть исправника? -Есть такое, - согласился я. -Чем же припугнёте? – добродушно улыбнулся Княжин. – Своей службой в столичной прокуратуре? Так ведь столица далеко, прокуроры с министром тоже, - не будете же вы дёргать Питер по всякой ерунде? – и чин у вас незначительный. Приехали-уехали, а людям здесь жить, тут все друг с другом повязаны… Я хотел поехать в уезд уже сегодня, но полицмейстер меня переубедил, и ночь я провёл в его доме, а уже следующим утром заселялся в захудалой гостинице Опочца. Этот город ничем не отличался от таких же уездных центров по всей России: училище, гимназии, в том числе и женская, земские и церковно-приходские школы; лет пятнадцать назад к работе приступил городской общественный банк. По всему городу располагались маленькие кожевенные, кирпичные и гончарные предприятия. Готовилась к открытию земская больница. Гостиница здесь, конечно, для уезда первый класс, но для меня, завсегдатая московского «Метрополя», это было полное… издевательство. В десять часов утра я стоял перед зеркалом своего номера и расправлял свой тщательно выглаженный судебный мундир. Мне предстояло отправиться к местному начальству с расспросами, а для этого надлежало сперва представиться. Причём, сделать это так, чтобы получить потом ответы на все мои вопросы. Обычно в таких случаях на мундир навешивают всё, что можно. Я в столице знавал и коллежских асессоров с четырьмя орденами, так что немного стеснялся того, что к своим годам получил только одного петличного Станислава, который сейчас одиноко красовался на моей груди. Расчесав белые лохматые волосы и побрившись с дороги, я остался доволен. Нахлобучил на голову вычищенную фуражку, пристегнул полагавшуюся к парадной форме шпагу и накинул сверху партикулярный пыльник. Пугать тихий псковский городок своим «оперением» не хотелось. Итак, начнём же обход. По закону, высшим представителем власти в уезде являлся предводитель дворянства. Однако, дело, по которому я сюда приехал, относилось к полиции, поэтому в первую очередь я пошёл к исправнику. Полицейское управление находилось в центре города, в одном скучном жёлтом здании с уездным казначейством. Возле управления стояла служебная пролётка, на своём посту скучал городовой. Кивнув ему – тот, замешкавшись, откозырял, - я сразу прошёл в приёмную. Сбросил на руки дежурному пыльнику и приказал: -Доложи его благородию: чиновник из Петербурга желает представиться. -Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – выдохнул парнишка и тут же исчез. Через несколько секунд послышался звонкий звук, и в коридор вышел сам хозяин всего этого здания, сам господин полицейский исправник. -Следователь по особо важным делам Санкт-Петербургского окружного суда надворный советник Антон Борисович Петров, - я по-военному щёлкнул каблуками и в секунду кивнул головой. – Представляюсь по случаю прибытия в город Опочку и Опочецкий уезд. -Польщён, Антон Борисович, весьма польщён! Уездный исправник штабс-ротмистр Григорий Иванович Белов. Исправник выглядел чуть старше меня, был ловким и подвижным, с видимой выправкой бывалого офицера. На красиво очерченном лице волевом лице красовались шикарные гусарские усы, слегка подкрученные. Сабля была подвешена по-кавказски, лезвием вперёд, и поэтому я задал вполне логичный вопрос: -Служили на Кавказе, Григорий Иванович? -Упаси Бог, Антон Борисович! Считайте это начальственной дурью – каюсь, грешен, люблю покрасоваться перед местными. Не прикажете ли чаю? Лукин, засранец, живо в трактир! В ожидании чая мы присели в кабинете Белова, и тот мигом смахнул всё радушие, оказавшись обычным любопытным провинциальным чинушей и даже чуть-чуть нахалом, поскольку рассматривал он меня как рыбку в аквариуме – тщательно и дотошно: -В такие годы вы уже надворный? Не многовато ли? -Министерство юстиции ценит мою квалификацию, - уклончиво ответил я, представляя себе, какие хохмы на меня сейчас посыпятся. -Квалификацию… Видать, служба у вас интересная, хоть вы и судейский… - это замечание покоробило меня, и ещё сильнее испортило впечатление. – А что мы? А мы просиживаем штаны в этом Богом забытом месте, и тянем лямку до пенсиона. Скука смертная, доложу я вам… -Но ведь и у вас случаются происшествия… Собственно, о них и мой разговор. Исправник тут же подосанился, принял строгое выражение лица. -Насчёт чего разговор? -Две детских смерти, - начал я, - две убитые души, виновника смертей которых подведомственная вам полиция никак не может найти девять месяцев. -Всё идёт, и… Я перебил его, решив раньше времени не светить те полномочия, которые были даны мне в Петербурге. Да, я мог сказать, что теперь следствие по уголовному делу ведётся мною, но так же не интересно – мне хотелось этого героя, будто вышедшего из петровских времён, немного помучать и проверить на прочность – а как он относится к нежданным гостям из столицы? -Я надеюсь на сотрудничество с вами и всемерное содействие. Белов смешно фыркнул: -А с какой это стати я должен вам помогать, господин столичный турист? У вас есть полномочия, есть документы, приказы? Вы знаете, мне никакие телеграммы не приходили о вас… да и хрен с ними, с телеграммами! Вы без спроса вторгаетесь в мою компетенцию, и я же вам буду помогать? Причём, вы даже не из полиции, из совсем другого ведомства, на которое я, если не будет иного указания от руководства, могу смело положить с прибором. -Григорий Иванович, - я попытался сдержать уже свой гнев и наклонился к нему поближе, - во-первых, ведите себя поосторожнее – вы разговариваете с надворным советником из столичного окружного суда. Не теряйтесь. Во-вторых, судьба в моём лице предлагает прекрасный шанс негласного сотрудничества со мной! -Почему негласного? – недоверчиво переспросил исправник. -Потому что там, - я показал пальцем наверх и уже окончательно перестал таиться, - решили, что мне надо не бить вас по мордасам, в прямом и в фигуральном смысле, а помочь вам, для вашей же пользы. Когда дело будет закончено, я останусь в тени, а все лавры достанутся вам – это разве плохо?.. -Бить по мордасам? Да вы наглец, сударь! – вскочил с места Белов, крича страшным голосом. Тут в дверь просунулся дежурный, докладывая бодрым голосом: -Чаю, ваше благородие? -Пошёл на хер отсюда! – выкинул его исправник, не постеснявшись моего присутствия. Когда Лукин исчез, штабс-ротмистр вновь вернулся ко мне. Теперь он будто стал совсем другим – весь красный, страшный, даже слегка дрожащий, и глаза у него блестят совсем нехорошим огнём. Если я ещё мог понять такую резкую нелюбовь ко мне, то такое обращение с нижними чинами мне было абсолютно неприятно и непонятно – они же тоже люди, и никто не имеет их права посылать на хер, даже сам Государь Император. А эта дубина гусарская позволяет себе невесть что… -Вы – наглец. – повторил мне Белов, и вновь этим страшным, рокочущим, но тихим голосом. – И вот, что я сделаю: я просто вышвырну вас к чертям отсюда под конвоем, за самоуправство, а губернатору доложу о вашей попытке вмешаться в моё управление… -Вы чего, вообще ничего не поняли? -Всё я понял. Пусть ваши питерские прокуроры объяснят вам, как нужно разговаривать с представителями власти. Я – исправник, а не институтка. Теперь и я мог раскрыть все свои карты: -Пока мы ещё на «вы», верно? Ну что же, тогда и я скажу. Куда вы меня под конвоем хотите отправить? В Псков? Или прямо до Петербурга? Первое правило выживания в споре с тем, кто ощутимо сильнее тебя – сбей его с толку неожиданным или глупым вопросом. -За границы уезда вышвырну. -Отлично. Положим, в Пскове я иду на телеграф, откуда сообщаю экспрессом прокурору Санкт-Петербургского окружного суда статскому советнику Козлову о творящемся здесь беззаконии и бездействии. Козлов тут же пойдёт с докладом к министру юстиции, а тот, если захочет, забежит к министру внутренних дел графу Толстому – это, правда, уже по его хотению. Министр внутренних дел, напоминаю, это непосредственный начальник любого губернатора, в том числе и псковского, а соответственно, и ваш. Конечно, обращение в МВД всё ускорит, но и без него достаточно вам придёт весточка из Пскова, и дай Бог, если в ней всё будет изложено корректным образом: оказать надворному советнику Петрову содействие в проводимом им расследовании по личному указанию министра юстиции, и дальше пояснение – в связи с тем, что уездная полиция не способна сама справляться с непосредственными обязанностями. Белов ещё секунду зло смотрел на меня, а потом вдруг переменился в лице, и на удивление, в его глазах я прочитал какую-то лёгкость, даже удовлетворение, будто он хотел, чтобы я устроил перед ним такую тираду. Но зачем? И тут же, заметив моё неприкрытое недоумение, исправник вновь поменял маски на лице – теперь он выглядел усталым и измученным от нашей короткой перепалки. -Это ведь шантаж, милейший… -А как вы хотели? – всплеснул я руками. – Это не я, это вы, похоже, забыли, кем вы являетесь. И заметьте – я указал вам ещё самый лучший вариант? Но ведь возможно и то, что я очень сильно обижусь на вас, верно? А обидеться есть, за что. И если так будет, не пройдёт и суток, как я вновь окажусь здесь, но уже во главе Летучего отряда Департамента полиции МВД. Вам знакома эта структура? Вижу, что знакома. Они здесь быстро всё на уши поставят, а лично вас на уши поставлю я, потому как в руках у меня будет приказ за подписью министра внутренних дел об отстранении вас от службы. – я демонстративно втянул воздух через нос. – Чернила на подписи ещё просохнуть не успеют. – проговорил я, смакуя каждое слово. Но это ещё не конец вашей участи! Ваша судьба будет решаться в Особом присутствии Сената, а там дела проходят быстро: была бы голова, а вши найдутся. Руководит же Сенатом, - так, напоминаю, - сам министр юстиции, по личному указанию которого я и веду расследование. Приятно вам будет оказаться в отставке, без прошения, да ещё и с какими-нибудь санкциями? А? -Вы настолько всесильны в прокуратуре? С чином седьмого класса? – спросил раздосадованный Белов. -Моя должность обязывает быть… ну не прямо всесильным, но очень близким к этому. А прокурор Козлов – вот он фигура влиятельная, да и что же я буду повторять – личное указание… Ну так на чём порешим? Мир или Особое присутствие? -Ладно, чёрт с вами, - отмахнулся исправник, наконец перестав менять «маски» и став вроде бы самим собой. – Чего же вы желаете? -В первую очередь взглянуть на протоколы дознания, обыска, осмотра местности, агентурные материалы, и так далее. У вас имеются версии произошедшего, либо отброшенные, либо находящиеся в разработке – это не вопрос, а утверждение. Я хочу всё это изучить и поговорить с теми, кто осуществлял оперативную и розыскную деятельность. – холодно сообщил я. -Это можно. Дела вели городской пристав Тихонов и сыскной надзиратель Пятифан. Я прикажу ответить им на ваши вопросы. – в том же тоне ответил мне исправник. -Вот и замечательно. Скажите, когда я смогу с ними побеседовать? -В четыре пополудни приходите сюда, и они оба будут в вашем распоряжении. -Спасибо. -А чаю не желаете всё-таки? – Белов натянул на себя улыбку. -Нет, не желаю. – я встал, и без прощания ушёл от этого хама. На прощание я тихо, почти губами, но так, чтобы было слышно, пробормотал: «Козёл, блядь», и прямо почувствовал, как мне в затылок упёрся огненно-прожигающий взгляд блюстителя порядка. Выйдя из управления, я вдруг понял, что меня попросту «взяли на понт». Приняли, как ребёнка, а я взял, да и раскрылся! Глупо, ох глупо… Не к добру это. Так ещё и преображение это странное… Нет, прав был Козлов – чистый уездный «курятник». Следующим моим посетителем был местный судебный следователь Семёнов, который до меня вёл дела – это важно, не дело, а дела – по двум пропавшим детям. Он снимал приличную квартиру рядом с центральной площадью города, и я, на удивление, ему не завидовал: я же петербуржец, имею возможность жить там, где мне вздумается, а здесь провинция, нравы вроде бы и шире, но возможности уже – я бы, наверное, и сам так жил, если бы служил здесь. Домашний секретарь Семёнова по приходу глянул на меня и, прося обождать, отправился к шефу с докладом. Из-за полуприкрытой двери я расслышал обрывки слов: -Из Петербурга… Уже надворный… -Зови. Я вошёл в кабинет, снова назвался. Хозяин был одет ровно также, как и я, разве что ордена не было, и значок был не питерского университета, а московского. Он поприветствовал меня: -Рад видеть. В наших дебрях любой гость, даже не столичный – желанный гость. Позвольте представиться: судебный следователь второго участка Санкт-Петербургского судебного округа титулярный советник Лев Михайлович Семёнов. Следователь был чуть выше меня, лет тридцати, с густыми каштановыми завитыми волосами и умными внимательными глазами. Как и у исправника, у него тоже были усы, только не гусарские, а тонкие такие, игривые, делающие его похожим на светского «савраса». Что же они все тут такие усатые? Странно, очень странно. -Мне «птичка» донесла, что вы приехали к нам в уезд из-за этих ужасных убийств… - начал он сразу с дела. -Именно так, поэтому и рассчитываю на ваше содействие – коллеги ведь, как-никак. – я сел напротив него и принял самое мягкое выражение лица, на какое только был способен. -Содействия в чём? -В розыске убийцы. -Убийцы? Не убийц? -Нет, Лев Михайлович – принято решение о превращении двух уголовных дел в одно. -Но, тем не менее, это же дело полиции… Лев Михайлович тоже оказался чудесным лицедеем – начал размякать прямо на ходу, превращаясь в нового Манилова. Похоже, у них тут не уезд, а настоящий театр. -Смею напомнить, - продолжил я, - она зашла в тупик в убийстве девочки, и я почти уверен, что не сможет раскрыть и убийство мальчика. -Мда… У меня тоже есть такая уверенность. Я рассчитывал на улики от сыскных, но… Так в чём вы просили содействия? -В розыске убийцы. -Вы… вы ведёте официальное расследование? С ним можно будет раскрыться сразу. -Нет, - сказал я, - официального расследования я не веду – я веду негласное. Официально дело остаётся за вами. Считайте меня своим безвозмездным помощником. Ну, не прям уж безвозмездным, но… вполне себе даровитым. Семёнов недоверчиво посмотрел на меня: -Негласное? Ну, сказать-то можно что угодно… Вы поймите меня, как чиновник, тем более, мы с вами из одного ведомства – я не могу допустить вас к расследованию без официальных полномочий. -Вы думаете, я стану попусту языком молоть? Что ж, - принялся я за очередную мантру, - давайте пойдём на телеграф и спросим у псковского окружного суда, давал ли он рекомендации о передаче уголовных дел «наверх»? Или сразу в Питер. Будем беспокоить их по этому поводу? -Хитёр, да и силён… - процитировал Семёнов Суворова. -Местную полицию, Лев Михайлович, вы знаете ещё лучше меня. – попытался я надавить на больное место – типичное противостояние между судейскими и полицией. -Да уж! – в сердцах воскликнул следователь. – Этого Белова иногда неделями в городе не увидишь – служба ему, видите ли, совсем наскучила! Пристав Тихонов ещё ничего, но тоже странный какой-то… -Ну видите – мы прекрасно понимаем друг друга. Пока я есть, Лев Михайлович, самое время поймать душегуба. Кстати, забыл спросить исправника, так спрошу вас: что это за Хозяин леса, о котором местные говорят? -А, - отмахнулся Семёнов, - бред сивой кобылы! Местные в него с древних времён верят, это кто-то вроде лешего. А с убийствами его так связали: дети эти, невинно убиенные, вели себя плохо, вот этот Хозяин, аки леший, их и наказал. У него, мол, всё лесное зверьё во власти. -А кто-то вообще его видел? Или их? Титулярный советник пожал плечами: -А хрен его знает. Вроде видели, а вроде и нет – не будет же никто каждое слово и каждый слух проверять. В общем, я в эту чушь не верю, не верит в неё и исправник, не стоит верить и вам. -Так что, Лев Михайлович, поможете мне? -Помогу! – неожиданно решительно отозвался Семёнов и лихо кивнул головой. – Не бездушный я ведь человек, верно? Тоже чисто по-человечески хочу убийцу найти. – Заставить Белова пойти вам на помощь я не могу… -И не надо – я с ним уже переговорил. -Как это вам удалось? – удивился следователь. – Нашего-то бирюка – и о чём-то уговорить! Григорий и начальство своё не жалует, всё обидно на что-то… -Ну, мы сначала чуть-чуть повздорили, - усмехнулся я, - и он пообещал выслать меня из уезда под конвоем. Я же пообещал вернуться через несколько дней сюда с Летучим отрядом Департамента полиции и предписаниями двух министров: внутренних дел – об отстранении Белова, и юстиции – о расследовании уже с оглаской, с шумом, с шорохом. И он тут же переменил тон. -Ловко! – оценил Семёнов. -Безусловно, - продолжил я, - я немного блефовал, но получилось красиво. Так что ближе к вечеру спокойно побеседую с Тихоновым и Пятифаном. Им велено ответить на все мои вопросы. -Отлично! Пятифан – это наш сыскной надзиратель и очень… серьёзный человек. О нём ходит много слухов, что он за службой какие-то свои дела водит, но, в целом, для меня это наветы – он прекрасно знает своё дело, просто жестковат немного бывает. Познакомитесь – оцените. Роман Витальевич знает о теневой стороне Опочки гораздо больше, чем те же Тихонов с Беловым. Но ещё раз – что конкретно нужно от меня? -Следственное дело. -И снова вы попали в яблочко! У меня его недавно забирали для каких-то выписок – как теперь я понял, для вашего же ознакомления, теперь оно опять со мной. Выдать вам официально, опять же, я не могу, но в этом и нет необходимости. Приходите к восьми часам, я как раз буду писать скучный отчёт товарищу окружного прокурора. Будут и самовар, и водочка, и лёгкая закуска. Ваши два дела обнаружите вот на этом столе. – он похлопал рукой по столу, за котором сам же и сидел. – Спокойно всё почитайте, только прошу вас – никаких выписок не делайте. А вообще, спокойно ко мне обращайтесь – в частном порядке всегда готов помочь. -Вот спасибо! – искренне обрадовался я и максимально крепко пожал тонкую ухоженную руку Семёнова. – Побольше бы на Руси таких бюрократов, как мы с вами, глядишь, и преступления все раскрываться за день будут! В восемь, да? -Да. И прошу вас, не думайте о Григории Ивановиче что-то плохое. Он очень храбрый человек, любимец женщин. Лучший в уезде охотник. Ну, вы сами скоро всё узнаете… Приглашаю вас на наши маленькие «пушкинские» вечера. Там вы быстро сойдётесь и с Беловым, и с другими сливками общества. -«Пушкинские» вечера? -Да, мы по вторникам и субботам к девяти собираемся в доме у Смирновых – это наш предводитель дворянства, так вот, по преданию, в их доме когда-то гостил сам Александр Сергеевич. Я, честно, не вникал во всю эту историю, но она красивая – поэтому и «пушкинские». И зовём мы себя сообразно – «пушкари». Мы – несколько дворян города, а также все более-менее приличные люди. Всё живо так, нескучно; играем во что-нибудь, ещё что-нибудь по маленькой, ну и танцуем, само собой. Как раз завтра суббота – видите, как вам повезло! Наши будут вам рады, честное слово! -Охотно приму ваше приглашение. Теперь же прошу меня простить – вынужден удалиться. Я дружелюбно улыбнулся, ещё секунду задержал взгляд на лице Семёнова, и уже в дверях услышал его голос: -Жду вас в восемь! Дела будут готовы, не переживайте!