Амур

Ровно в девять часов я, при фуражке и мундире, вошёл в дом Смирнова, на те самые «пушкинские» вечера. Пройдя гардеробную, я сразу же попал в большую залу, которая почти ничем не отличалась от тех, в которых проходили дворянские вечера в Петербурге. Там была куча народу, но знакомых лиц я там пока не видел. Не успел я оценить открывшийся мне вид, как мне навстречу выскочил сам хозяин дома, Пётр Петрович Смирнов, в блестевшем на свету чёрном фраке и напомаженными волосами. -Антон Борисович, вот вы где! Очень рад вас видеть! -Пётр Петрович, - в ответ радушно обратился я, - поверьте мне: устроенный вами вечер с первого взгляда мне понравился. Вы бы и в столице не затерялись. -Благодарю-с. Стараюсь, как могу. Смею надеяться, почтите наш дом в скором времени новым посещением, уже по-простому. -А вот днями и зайду. -Буду весьма польщён. В скором времени я познакомлю вас с супругой и с дочерью, а сейчас проходите – вас ждут. Он провёл меня через гостей, удивлённо смотрящих в мою сторону, - «судейские» всегда для всех были одним из низших слоёв общества, - и я, незаметно для себя, очутился в маленькой зале, прилегающей к основному помещению, где слышались оживлённые голоса. И там я наконец-то увидел знакомых мне людей. От бильярда меня приветствовали Белов и Тихонов – исправник с приставом гоняли шары по зелёному полю. Рядом с ними примостился Пятифан в полицейском мундире с петличками титулярного советника. Меня он поприветствовал молча, кивком руки. По глазам было видно, что рукопожатие, скорее всего, проигнорирует. В другом углу зала, за ломберным столом, расположились трое: судебный следователь Семёнов, и два новых для меня лица – председатель земской управы Чернов и уездный казначей с удивительной фамилией Луч. У них шла партия, и поэтому выпить за знакомство нам пока не получилось, но я вновь заметил, что каждый новый человек здесь смотрел на меня оценивающе, будто для чего-то выбирая. Усевшись за общий стол рядом с Черновым, я принял из рук Семёнова французское вино и начал оценивать на вкус все те яства, что были здесь: жаркое из медведя, добытого лично исправником; крем из перепелов; жареные стерляди; отварная спаржа; атроланы из жаворонков; и много чего ещё. Из вин больше всего в глаза бросались французские сотерны, одно из которых мне и предложил Семёнов, хотя сами «пушкари» больше налегали на водку. Я вдруг вспомнил о дочке предводителя дворянства, и почему-то во мне проснулось сильное желание всё-таки познакомиться с ней. Улучшив момент, я быстренько вышел из комнаты, попал в общий зал, взял у одного из слуг стаканчик вина и принялся бродить по дому. Как я и думал, дом был как дом: в Москве или Петербурге таких пруд пруди, но для провинциальной Опочки это был, безусловно, центр жизни. Такие же широкие полутёмные коридоры, портреты разных людей, от генералов до высоких статских чинов - видимо, Смирновы прошлого; - пару раз мне повстречались горничные со слугами, и, потеряв уже всякую надежду раньше времени увидеть Смирнову-младшую, я направился обратно к гостям, как вдруг из неприметной для меня комнаты быстрым шагом вышла какая-то незнакомка, которая, увидев меня, тут же воскликнула: -Ой! Она замерла, что дало мне возможность хорошо осмотреть её. Барышня вполне юно выглядела, лет на двадцать, но может и младше; вполне счастливая обладательница красивого узкого лица, пшенично-золотистых волос, ярко-зелёных глаз и тонких змеиных губ, которая, впрочем, тоже времени зря не теряла, подвергнув осмотру и меня. Наконец она поняла, кто стоит перед ней: -Так вот вы какой, Антон Борисович! – сказала она приятным и певучим голосом. – Я вас по рассказам папеньки представляла «Акакием Акакиевичем», а вы, оказывается, гораздо красивей гоголевского персонажа, только у вас волосы какие-то странные. Быстро сделав мне книксен, она добавила: -Екатерина Петровна. Почувствовав внутри себя нарастающее действие вина, я быстро «отрекомендовался»: -У меня весьма редкое нарушение пигментации – такое иногда бывает. А что касается вас, Екатерина Петровна, то без лишней скромности замечу – вы настоящая красавица! Именно так я вас себе и представлял. Она хихикнула: -Да-да-да, я такая! Ну, давайте познакомимся поближе. Она протянула мне руку для поцелуя. Моё сердце неожиданно ёкнуло: что за чудеса? Вроде бы обычный этикет, но мы были одни, и это движение показалось мне неожиданно порочным. Я принял изящную ладошку, наклонился и почтительно поднёс её к губам. Неожиданно у меня закружилась голова. От Смирновой приятно пахло дорогими французскими духами, а от волос – макассарским маслом. Поцеловав запястье, я отступил на шаг, но не тут-то было! Екатерина Петровна цепко держала мою ладонь в своей и не отпускала. Для меня положение становилось двусмысленным. Она что, пытается со мной заигрывать, так сразу? Я растерялся, но тут, к счастью, появился её отец, и она поспешно отдёрнула руку. -О, вы уже познакомились? Славно! Антон Борисович, а мы вас везде ищем. Вот, Катенька, это и есть звезда столичного сыска! -Так уж и звезда… - смутившись, произнёс я. Мы направились в зал, одновременно беседуя. Екатерина Петровна оказалась очень умна и начитанна, в ней присутствовали и женская тонкость, и одновременно острота суждений. Она мне много рассказывала о Псковском крае, вздыхала о столицах, где побывала всего лишь один раз – и то, в Москве. Барышня, оказывается, выписывала целых шесть литературных журналов, изучала философию и естествознание. Чувствовалось, что сильная натура, волей случая оказавшаяся в провинции, борется с этим и не сдаётся. Но вместе с этим, в ней присутствовало и типичное юношеское хвастовство: с каким упоением и восхищением она мне рассказывала о своём новеньком колечке, подаренном на её прошлый день рождения – на совершеннолетие!.. Я очень быстро проникнулся симпатией к ней и быстро понял, что это вполне может быть то «приключение», о котором я думал по дороге сюда. Во всех аспектах Екатерина Петровна была гораздо лучше той же Воробьёвой… Через час сытые, весёлые и в меру пьяные участники вечера разбились на сформировавшиеся компании, завязав типично светские беседы. Мне же опьянение всегда придавало излишнюю храбрость, и я отправился к полицейскому блоку, решив их позадирать: -Григорий Иванович, Константин Владимирович, Роман Витальевич! Насколько я знаю, вы все втроём любите ходить на медведя? Все оторвались от своих дел, и посмотрели на меня одинаково странно, причём, странный взгляд Тихонова был смешан с каким-то отеческим благодушием, Белова – с откровенным непониманием, а Пятифана – с чем-то недовольным. Последний махом допил бокал с вином и с шумом поставил его на стол. -Слабость в питие порождает слабость в душе… - вполголоса сказал он. -Антон Борисович, вы что-то путаете! – засмеялся Белов. – Роман Витальевич на медведя не ходит – фактура не та, хе-хе! Этого я откровенно не понял, потому что думал, что при представителе постороннего ведомства чиновник полиции не станет так отзываться о своём подчинённом – это же моветон! Но, видимо, в провинции были свои нравы. Вот и ещё кое-что интересное: по одному этому восклицанию можно сделать вывод, что Белов не очень-то уважительно относится к сыскному надзирателю. Понятно, что исправник старше него лет так на десять точно, но это же не повод так говорить, с насмешкой… Тем более, что фактура у Пятифана была, скорее всего, что надо, просто использовал он её по назначению, а не на глупые развлечения. -А вот мы с Константином Владимировичем любим побаловаться, и делаем это весьма регулярно! – закончил исправник. -Ваше благородие, - Пятифан говорил тихо, но отчётливо, - я прошу вас не делать таких заявлений в адрес моей персоны. Здесь все знают, какая у меня фактура, и на что я её использую. -Ну-ну, не загоняйся! – шутливо бросил ему Григорий Иванович. – Опричникам царь всегда больше почёта оказывал, а ты у нас всех здесь – любимый опричник! На сравнение с царём Роман Витальевич никак не отреагировал, отойдя в сторону, в тень, а вот я на секунду, что называется, «выпал» из разговора, потому что никак не ожидал того, что самомнение господина исправника достигло такого уровня. Он, значит, тут царь, а сыскной надзиратель вовсе и не надзиратель, а его личный опричник! А чем были известны опричники? Они по указанию царя творили невесть что, и делали это «невесть что» очень жестоко. Ни капельки не удивлюсь, если Пятифана сравнили с опричником не в шутку, а с отсылкой на реальность. Впрочем, моё «выпадание» было меньше, чем на две секунды, и я тут же продолжил свою линию: -Вы вдвоём, - обратился я к Тихонову и Белову, - такие большие ребята, а ходите на одного медведя – это же скучно! -А вы готовы предложить что-то повеселее? – поинтересовался неугомонный исправник. -Конечно же! – улыбнулся я во все зубы. – Где-то во вверенном вами уезде скрывается банда Челдона, которая всем мешает. Это люди с оружием, патентованные убийцы. Предлагаю нам с вами поохотиться на них! Медведей много, а Челдон – один. -Отличная мысль! – не медля ни секунды согласился со мной штабс-ротмистр, даже не удивившись тому, что это предлагает худой и нескладный судебный следователь. – И дело решим, и кровь разгоним. Я в деле! -Я – нет. – тут же отказался Пятифан. – Я и на медведя с вами не хожу, как вы изволили заметить, и на этих ребят без подготовки не пойду. Какой бы я не был опричник, но не богатырь уж точно. -Значит, пойдём втроём. – не унимался я. – Исправник, городской пристав, и я, грешный. Но Константин Владимирович такого желания не изъявил: -Во-первых, в моей власти находится город, а не уезд – уж извини, Григорий Иванович, за то, что не впервой это замечаю. А во-вторых, предлагаете нам втроём против минимум шести, а то и семи опытных головорезов при оружии? -Абсолютно. Где-то в уезде у них притон, из которого они ездят в Псков и в окрестности, после чего возвращаются обратно. Настигнем их? -Я всё-таки в раздумьях, - с сомнением сказал Тихонов, приняв максимально задумчивый вид. – Раз уж такой разговор, всё-таки предлагаю вместо себя Романа Витальевича. Если уж и он вновь не согласится, то тогда вся затея откладывается – вдвоём точно смысла нет идти. -Это не интересно! – отмахнулся Григорий Иванович. – Мой сыскной надзиратель перебьёт всех в одиночку, и нам двоим ничего не останется. Решайся, Костя! Мне самому охота, признаться, уже надоела! Пристав погрозил мне пальцем: -Всё вы, Антон Борисович! Гриша всё время хочет куда-то вляпаться, ну и я за ним. Уговорили! Только вот в чём вопрос… Вы же следователь, а не агент, да и по должности в подобных операциях, уверен, никогда не участвовали… Подготовки у вас тоже нет… -Всё когда-то бывает впервые, - философски отозвался я. – Во-первых, какая-никакая подготовка у меня всё же есть, пусть я вам всем проигрываю, а во-вторых, как говорят в американских штатах, доброе слово подкрепляет кулак, а закрепляет - на «фулл» заряженный «кольт». Именно такой марки у меня нет, но оружие, с которым я превосходно обращаюсь, имеется. -Не понял? – переспросил исправник. – Что такое «фулл»? -Это по-английски «полностью» - полностью заряженный «кольт». Так что, годится? Или вы струсили, господа? «Судейский», который для вас всех «штафирка», готов жизнью рискнуть, а вы? -Стреляете действительно хорошо? – спросил Тихонов. -Без ложной скромности скажу, что я – один из лучших стрелков Петербурга! – не моргнув глазом, соврал я, потому что стрелял хоть и хорошо, но на всякие городские соревнования даже носу не показывал. – И не обращайте внимания на очки! - как же я хотел, чтобы именно сейчас меня видела Екатерина Петровна: такого шального и красивого. – Вы же правильно сказали: я – следователь, мне в случае чего и влетит, я рискую больше всех, и вы не бойтесь. Опять же, всё когда-нибудь бывает впервые. -Ладно. Это, как говорится, дело ваше, - сказал на вид почти протрезвевший от нахлынувших эмоций Белов. – Другое дело, господа, что мы с вами этот притон уже долго найти не можем. -У вас же Роман Витальевич опричник? – при этих словах Пятифан в тени посмотрел на меня и как-то ободрительно усмехнулся, и отчего-то это завело меня ещё сильнее в моей храбрости. – Дайте ему команду, пусть займётся именно этим делом. Я уверен, что у него это получится. «И лес пускай тоже полностью исследует, - добавил я про себя, - с этой девчонкой…» -Могу и не найти! – развёл руками сыскной надзиратель. -Да это понятно… - штабс-ротмистр обошёл стол кругом и со всей дури приложился по нему здоровенным кулаком. – А жаль! Мне сейчас самое время перед начальством отличиться! -Но даже если мы их и найдём, - вновь встрял Тихонов, - то как мы их арестуем? -Арестуем? – заманчиво улыбнулся я. – Нет, так действительно будет неинтересно. Что же это за охота, если жертву не стреляют, а ловят? Нет, мы их предадим справедливому суду, который они заслужили – пиф-паф! – изобразил я звук выстрела. -Но по инструкции ведь нельзя убивать при задержании – вы, как «законник», должны это знать, - заметил пристав. -Как «законник», я вам скажу так: не все законы годятся под наше общество. Да и никто не мешает этой сволочи сопротивляться при задержании, верно? А при сопротивлении убивать как раз можно. Григорий Иванович, - обратился я к исправнику, - рапорт ведь писать будете: как напишете, так начальство и будет думать. Сюда, к вам, из-за нескольких мазуриков никто ехать не будет. А вы напишете, что были на охоте с Константином Владимировичем и со мной, и тут на нас напали неизвестные – батюшки, мы набрели на логово Челдона! Ну тут уж, извините, пришлось стрелять. Кого-то зацепили, кто-то сбежал… Ещё и благодарность от губернатора получите. -А вы хитрец, Антон Борисович, хоть и «судейский», – одобрил Белов. -Служба такая… - отмахнулся я. Ещё час мы проговорили ни о чём. Курили, пили вино. Поручик расспрашивал меня о столице, а штабс-ротмистр всё норовил рассказать о службе в уезде. Пятифан поначалу как-то вяло пытался влезть в беседу, но потом, видимо, понял, что не его полёта птицы здесь разговаривают, и куда-то ушёл. На мой вопрос, куда он удалился, Белов с усмешкой ответил: -Он же опричник, вот и пошёл кому-то что-то причинять… Несколько раз к нам подходила жена предводителя дворянства и мать Екатерины Петровны Лилия Павловна, интересовалась нашим времяпровождением, мне досталось несколько комплиментов. Я вдруг поймал себя на мысли, что несмотря на все мои сомнения, мне хорошо в этой компании, и даже этот Пятифанов чем-то мне симпатичен, и так хорошо мне не было даже в Питере. Три мужика тянули лямку службу в уезде и выживали, как умели. Чувствовалось, что Григорий Иванович – вожак этой компании, и своей энергией подтягивал за собой других… И тут, что называется, случилось. Когда я отошёл от их стола и вновь стал «фланировать» по дому, в основной зале мимо меня прошёл один упитанный гость, но не просто прошёл, а случайно толкнул меня, держащего бокал с вином, в толпу. Бокал тут же выпал из рук, - чёрт с ним, легче будет падать, - я быстро сгруппировался, но не успел целиком убрать руки, и удачно попал ими прямо в чью-то мягкую податливую грудь. Поднял глаза – Екатерина Петровна… Господи, как же стыдно… Я, мгновенно покраснев до ушей и не обращая внимания на внезапно умолкнувших гостей, помог подняться Смирновой, одновременно ища взглядом её отца, которого, как не кстати, рядом не было. -Ради Бога, Екатерина Петровна, извините меня! Вы в порядке? -Я… - она замялась и вдруг неожиданно нахмурилась, в зелёных глазах появился лёд, исчез живой румянец на лице – его сменила страшная бледнота. – Нет, ну вы посмотрите на него! Облапал меня прямо у всех на глазах! Извращенец, а ещё из столицы! Вот они – их благородные нравы! Я сейчас всё папеньке расскажу, тут же вылетите отсюда, из всего уезда! – кричала она, переходя на визг. Тишина была настолько пронзительной, что у меня зазвенело в ушах, и как же ужасно это чувствовалось, когда щёки пылали, как огонь. -Простите, меня просто толкнули… - начал я сбивчиво оправдываться, мгновенно протрезвев, и вся моя прежняя бойкость куда-то улетучилась. -Все видели! – продолжала она визжать. – Среди нас слепых нет! «До чего же у неё противный голосок… Писклявый, как будто свинью режут…» К ней подошла мать, холодно и осуждающе взглянула на меня: -Молодой человек, вы что себе позволяете? Вы же из столицы, как так можно? Да вы мерзавец! -Да я… Я не хотел… Меня толкнули! Медленно, вразвалочку ко мне подошёл тот, кто являлся истинным виновником произошедшего. Это был парень неопределённого возраста, ужасно толстый и с мерзкими угрями на лице. На лоб спадали немытые рыжие пакли волос, дышал он тяжело и всем своим видом вновь напомнил о свинье, только эта свинья уже износилась и будто бы была готова к убою. -Толкнули? – с каким-то бульканьем переспросил он. – Что, правда? Он подошёл ко мне, едва двинул рукой – я еле удержался на ногах. -Вот так, да? И что же вы мне сделаете, господин столичный следователь? Я начал злиться, и ещё большей злости мне придавал взгляд «пушкарей», которые то ли с сочувствием, то ли со злобой за товарища смотрели на меня, но главное, не вмешивались! Где же Смирнов?! -Да как вы смеете?! – вскричал я и получил ещё один толчок – на этот раз я по-глупому распластался на полу. -Вы же такой храбрый… - довольствуясь собой, пробормотал «хряк». – Где ваше оружие, где ваш отпор? Что, линзы мешают-с? Он придвинулся ко мне совсем близко, и я поспешно поднялся на ноги, попытался оттолкнуть его, и у меня это почти, но он сделал какое-то движение, и я снова оказался на полу. Глаза были как у ребёнка на мокром месте, внутри всё клокотало и плакало, я попросту не ожидал такого на столь тёплом вечере… -Если ещё хоть раз… - стиснув зубы, произнёс я, и тут же получил щелбан в лоб. -Что? Что сделаете? – поинтересовался толстый. Лилия Павловна куда-то делась, а в глазах Смирновой я видел какое-то звериное злорадство – куда делось прежнее радушие? -Так, что происходит? – наконец-то к нам вышел исправник, грохоча сапогами по полу. Толстяк не обращал на него внимания и попытался схватить меня за воротник мундира, но тут я не сплоховал, и размашисто, со всей силы ударил его в скулу, и этого хватило, чтобы на пол грохнулся уже он, да так, что казалось, будто зашатался весь дом. Впрочем, ударил я хоть и сильно для него, но плохо для себя – вся тыльная сторона ладони заболела, и ударь я так ещё три-четыре раза, можно было бы удачно познакомиться с какой-нибудь травмой. -Григорий Иванович! – «испуганная» Екатерина Петровна подбежала к Белову. – Этот Петров Бабурина ударил при всех, так ещё и меня опозорил… Бабурина? Это тот, кто у горчишников главный заправила? Вот так встреча… -Бабурина – это хорошо… - усмехнулся штабс-ротмистр, но тут же посерьёзнел. – А вот что касается Екатерины Петровны… Антон Борисович, вы что натворили? Барышню, вон, до слёз довели… -Господи, что же творится-то? – со всех ног к нам бежал Пётр Петрович Смирнов, и полы его фрака смешно тряслись от каждого движения. – Григорий Иванович, не верьте вы ни ему, ни моей дочери – она, бывает, сглупит: сначала скажет, что ей взбрендит, а потом уже подумает. Ишь ты, опозорили тебя! Не велика честь! Этот негодяй – он указал пальцем на поднявшегося с пола Бабурина – при всех толкнул нашего гостя на мою дочь, так ещё и оклеветал его, вёл себя по-хамски, за что и получил заслуженный отпор! Он обернулся к гостям: -Чего же вы молчите? Все же всё видели! «Надо же, та же фраза, а как по-другому звучит…» По залу раздались негромкие голоса: -Да… Да… Исправник поправил мой мундир, обернулся к Бабурину-младшему: -Сукин сын, опять разбушевался? – рыкнул на него Белов. – Смотри, и на тебя управа найдётся! Руки он распускает, подонок – может, на тебя тоже руки распустить? Немедленно покинь этот дом, иначе уедешь отсюда в арестный дом! На тебя уже бумажки нужные заведены, только ход дать надо… -А попробуйте! – толстяк подбоченился, нагло глянул на штабс-ротмистра. – Духу хватит? -Видит Бог, не хотел я это делать… Исправник без размаха, не как я, а резко ударил купчёнка-сына куда-то под глаз, из-за чего тот во второй раз упал на пол, но уже с матом и кряхтениями. Лилия Павловна от его обширного словарного запаса вся заохала и начала медленно оседать на пол. К ней бросились гости, а предводитель дворянства в два шага оказался перед хамом. -Вон отсюда! – крикнул на него Смирнов. – Господа полицейские, ну что же вы стоите, ну помогите мне, помогите старику! Подбежали Тихонов и Пятифан, но за Бабурина взялся только Тихонов – он и Белов подхватили его за руки и потащили, тушу этакую, к дверям. Украдкой я посмотрел на Романа Витальевича – он смотрел на толстяка с таким презрением и отвращением, что я даже невольно поёжился. -Раньше он так не дебоширил… - услышал я сыскного надзирателя. – Вы как, в порядке? -В порядке. – я дёрнул плечом и расстегнул одну пуговицу воротника мундира. – Слово даю: я этого урода сам сгною заживо… Или пристрелю. Вот возьму и пристрелю! И рука не дрогнет! Пятифан молча пожал плечами и, похлопав меня по тому плечу, которым я дёрнул, отошёл в сторону. Не успели ещё исправник с приставом вернуться в зал, как вокруг меня начали вертеться все трое Смирновых: -Господи, Антон Борисович, да как же так?! – причитал Пётр Петрович. – Подвергнуть такому, при публике… Это кем надо быть? А вы показали себя, показали, что значит столица! Молодцы! Ноги этого мерзавца в моём доме больше не будет, клянусь! -А что, до этого не знали, что он мерзавец? – огрызнулся я. – Знали же… Зачем тогда вообще впустили? -Ну… отец ведь, понимаете?.. -Да что же вы все перед ним пляшете?.. – устало протянул я. В груди что-то защемило, а Петра Петровича уже сменила его жена: -Антон Борисович, простите меня и мою дочь. Я не разобралась, послушала своего ребёнка, это же естественно, поймите материнское сердце! А она тоже хороша: не разобралась и сразу начала вас обвинять! Вечно ей мерещится, что ей плохо хотят сделать… Это у неё после совершеннолетия такое! -Извиниться ваша «разбирательница» не хочет? – с сарказмом поинтересовался я. Лилия Павловна, видимо, обладала более твёрдым характером, чем муж, и потому на мою злость вместо ожидаемой доброты ответила холодом: -Дайте ей в себя прийти. Вы тоже хороши: накинулись так, а у девочки истерика на ровном месте… -Да на кого я накинулся?! – растерянно воскликнул я. – Что вы… А, чёрт с вами! Я махнул рукой и зашагал к выходу. -Антон Борисович, вы чего? – послышался голос Белова. -После, Григорий Иванович, после! – не оборачиваясь, бросил я. Забрав в гардеробной фуражку, я выскочил на крыльцо, буквально спрыгнул со ступенек, сделал четыре шага и остановился. Какой же позор… Пусть даже он не прав, но я тоже хорош! Надо было сразу этому увальню врезать, а вместо этого я распластался на полу целых два раза… Я – представитель столицы, арестовывающий именем Его Императорского Величества – и на полу! -Антон Борисович! – исправник буквально преследовал меня. Не успел я толком отойти от дома, как он уже оказался рядом со мной. – Ну не берите вы это так близко к сердцу! Всё, нет мерзавца – хотел вас опозорить, так вы его опозорили, а мы выгнали! Всё же хорошо! -Григорий Иванович, поймите меня как мужчину: после этого я не могу находиться в этом доме. Не сегодня. Не сейчас. -Поймите и вы меня: вас же все здесь так ждали, так сильно ждали, вы не поверите! Ваш приезд здесь – событие для всех! – продолжал штабс-ротмистр. – И вы вот так из-за какого-то ушлёпка уходите? Имейте достоинство, будьте выше этого! Я постоял, послушал, подумал о его словах. В чём-то он прав… Но снова вернуться туда, когда уже покинул дом?.. -Пожалуй, вы правы. Белов расплылся в улыбке, но я продолжил: -Но возвращаться в дом, когда уже его покинул – как-то не по-мужски. Сами понимаете: ушёл – значит ушёл. -Да, тут и вы правы, - согласился со мной исправник и как-то тепло приобнял меня за плечи. – Я вам честно скажу: гиблое это место, и люди здесь, которые живут, тоже становятся гиблыми, и я сам уже понемногу гиблый. Давайте… а давайте присядем! -Куда? – не понял я. -А вот, на крылечко. Сюда всё равно пока никто выходить не будет. Я когда уходил, сказал, что на воздух выйду – меня ещё долго не хватятся. Три секунды – и мы уже сидим на крыльце, по-простому, будто и нет у нас чинов, службы – просто два обычных человека встретились и сели по душам поговорить. Закурили, расстегнули вороты, - я ещё сильнее, он – как я до этого, на одну пуговицу, - выдохнули, и я принялся слушать Белова: -Вам ведь, - начал он, - наверняка здесь все уже наговорили, что я на службу положил с прибором, занимаюсь исключительно коммерцией на государевой службе! Про коммерцию мне, вообще-то, никто ещё не говорил, но виду я не подал, и для вида закивал головой, нахмурив брови. -И поэтому, мол, жуликов плохо ловлю. Да чушь это всё собачья, Антон Борисович! Точнее, вроде бы и не чушь, но… Вы побудьте здесь хоть раз зимой. Выходишь на службу – кругом темень, хоть глаз выколи, потому что фонарей у нас нет, и лет десять ещё не будет. Снега ещё по колено – дворники хреновые, хуже некуда. Вам-то, петербуржцам, нас легко судить… Потом сядешь в кабинете и торчишь так весь день. Скука смертная… -А вы… - я прервался затяжкой, - на службу развлекаться пришли? -Да почему развлекаться?.. Ещё народец здесь, как я уже сказал, гиблый. Взятки мне скотиной и дровами предлагают – ну смешно же! Вы хоть знаете, что относится к моим обязанностям? Вот я вроде исправник, полицейский служитель, главный слуга закона на территории всего уезда, да? Я кивнул. -А хрена с два! Процентов восемьдесят моего служебного времени занимают такие важные вещи для сохранения порядка на вверенной мне территории, как ликвидация скотских болезней, надзор за этими сраными насекомыми, которые здесь всё пожрать готовы… Да я даже обязан следить за тем, чтобы пиявок не ловили в недозволенное законом время. Представляете? Я – и пиявки! А бумаги какие! Честно, рутина из рутин. Вы не поверите, но я однажды решил учинить опыт: целый месяц все бумаги, которые ко мне приходили, не важно, из канцелярии губернатора или рапорты того же Пятифана, я сжигал, не читая – просто бросал в печь. И что вы думаете? Ничего не поменялось! Получается, что я, Григорий Белов, в общем-то, умный человек, трачу свою жизнь зря? -Получается. – автоматически кивнул я. -Вы не бойтесь – я же согласен с вами! Да, я служу. Имения нет, а жить на что-то надо… Содержание – полторы тысячи плюс квартирный оклад. Хорошо ещё, что у меня собственный дом есть, а то совсем худо бы пришлось… Опять же, и Бабурины эти… На кресте клянусь, Антон Борисович! – он действительно достал крест из-под рубахи и при мне его поцеловал. – Была бы моя воля, я бы и папашу, и сынка его взашей бы выгнал отсюда, под конвоем, вот как на вас грозился. Нет: отца бы выгнал, а сына бы упёк – тот тут так набедокурить успел… -Я успел заметить. Белов вновь поглядел на меня с сочувствием: -Ну да, всякое бывает – вам тоже опыт, какой-никакой. Не больно он хоть вас? -Да нет, бывало и похуже, - обиделся я на опыт. – Так, только спина чуть-чуть побаливает, но это я упал плохо… -А, - обрадовался исправник, - это ничего, это пройдёт! Я в детстве с дерева так упал – неделю дома лежал, пошевелиться не мог, зато сейчас хоть гопак танцуй! – он вскочил с места и выполнил передо мной движения этого украинского танца, и в один прыжок вновь уселся рядом со мной. – Но, выгонять их нельзя. Купец первой гильдии Бабурин – хороший приятель псковского губернатора, в Питере часто бывает и, самое главное, в сыне души не чает, хоть и понимает, что тот мало того, что хулиган, так ещё и дуболом полный. Вот на вас одна надежда, что вы его образумите! -Я, конечно, попытаюсь, но… -Ну и слава Богу! – не стал он меня дослушивать. – И этот Бабурин, который отец – самый богатый человек в уезде. Если вдруг что-то случится – сюда и губернатор приедет, и полицмейстер псковский, Княжин этот – мужик-то хороший, но… -А на кой сюда полицмейстеру приезжать? – не понял я. -А вот возьмёт и приедет! – упёрся Белов. – И отправят меня, слугу вашего покорного, в отставку… В общем, ощущение безысходности полное. Если об этом не думать, то жить ещё можно, но выход один – пить по-чёрному, и многие так поступают. А я борюсь! Охочусь вот по-маленькому, стараюсь не пропускать эти замечательные вечера… Замечательные, если здесь этот выблядок не появляется – а он здесь давно не появлялся, чем-то эта семейка его запривечала… Так вот, поверьте мне: мы все здесь друг за дружку держимся, не даём закиснуть. Я и… дело-то своё внеслужебное больше для занятия времени и сил придумал, деньги меня не волнуют… почти не волнуют. Если заработаю – выйду к чертям в отставку и уеду отсюда куда-нибудь, хоть на Камчатку – всяко лучше, чем здесь… В конце концов, он тепло распрощался со мной и ушёл обратно в дом, ещё раз посетовав на то, что всё так случилось. Внутри меня же злость постепенно исчезла, оставив место лишь общей усталости и принятию факта неизбежности трудного расследования – а я приехал сюда именно за этим. Всякие Бабурины – так, мелочь. Ну что же, пора, наверное, и идти. Я снял с головы фуражку и уже хотел идти, как – «неожиданно» - меня снова окликнули, но на этот раз женский голос: -Антон Борисович! «Уж не Екатерина Петровна ли это?» Но нет, это была не Смирнова, а другая незнакомка: молоденькая девушка в тёмном платьице, с по-цыгански чёрными волосами, пронзительными голубыми глазами и удивительно красивым нежного мраморного цвета личиком. И голос у неё был такой приятный и нежный, - а ведь она сказала мне всего два слова, - что остатки хмеля окончательно ушли из моего организма, чему я сильно обрадовался, потому что общаться с дамой даже будучи чуть-чуть пьяным – это заведомо гиблое дело, если ты преследуешь только благие цели. Она хихикнула: -Вы что, испугались? -Моё почтение! – кивнул я. – Никак нет, не испугался – за сегодня набоялся уже. -Знаете, сильно вы его ударили! – с каким-то восхищением произнесла барышня. Я понял, про кого она говорит и легонько улыбнулся в усы: -Это вышло случайно, почти… -А ведь Бабурин раньше таким не был, - продолжала она. – Купцы старые на него нарадоваться не могли, думали – смена им идёт, а оно вон как вышло… Гнилой он насквозь человек, сторонитесь его… Всю его клику… Слово такое смешное… -Горчишники? -Именно! Девушка – да что уж говорить, считай, что девочка – была прелестна, и не искусственно, как Екатерина Петровна, а по-настоящему, той живой красотой, которую теперь так редко увидишь в женщинах. Я понемногу начал вспоминать её: во время моего разговора с местными «блюстителями» и последующей стычки с Бабуриным я ловил на себе её заинтересованный взгляд. -А где вы живёте? – неожиданно спросила она. Я снова почувствовал, как краснею и тихо ответил: -В гостинице – она у вас тут единственная, насколько я знаю. А зачем вам это? -И не страшно вам? Она ведь у нас плохая, недалеко от края города, до леса рукой подать… -Сколько уже мне сегодня в лес говорили… Что вы все в нём такое нашли? -Люди всякое говорят… Ладно, это неважно… Морозова Полина Сергеевна, - она сделала неловкий книксен. – Я во второй женской гимназии музыку преподаю. -Петров Антон Борисович – в прокуратуре законы учу, - ответил я в тон ей, и мы опять засмеялись. В дверях осторожно показался пьяный следователь Семёнов, но увидел нас, незаметно подмигнул мне и, споткнувшись, удалился обратно. -Антон Борисович, а… что вы делаете завтра? Я снова покраснел: вот так меня ещё никто не «атаковал». Но «атакой» это было трудно назвать: Полина Сергеевна с первого взгляда производила впечатление девушки самой наивной и трогательной, да и вообще, с чего я решил назвать это «атакой»? Кто я ей? Просто удачно «прославивший» себя столичный следователь: приехал и уехал, да и не подхожу я этому ангелочку, учитывая мой образ жизни – женщины это прекрасно чуют. Сколько же ей? Чуть постарше Смирновой, наверное… -Да ничего особенного… А что? -У нас в гимназии завтра планируется урок, посвящённый… всему тому, что здесь происходит. Должен был прийти наш городской пристав Тихонов, но у него дела какие-то образовались, а все остальные… честно, я их и за полицию не считаю. Следователь наш, Семёнов – ну сами видите, ненадёжный человек. Директор хочет пригласить исправника, а у него свободное время выпало именно на наш урок музыки, но я, как уже сказала, не хочу его там видеть… Мне дали некоторую возможность выбора, и поэтому я спрашиваю у вас: придёте к нам завтра, к часу дня? Расскажите нашим девочкам про то, как надо себя вести в такой ситуации, и прочее? Я поначалу огорчился: «амур» вроде бы удачно наклёвывался, но тут же улетучился, оставив место лишь деловому интересу. Но потом меня это даже обрадовало: я, всегда веривший в то, что женщинам от нас, мужчин, по сути, нужно лишь одно, вдруг столкнулся с совершенно противоположным. -Я не против… А вы там ещё и классная руководительница, раз у вас есть возможность выбора? -Да. – улыбнулась Морозова. – Раньше ей была Лилия Павловна – она доросла до уровня директрисы когда-то в прошлом, откуда и попала в жёны Петру Петровичу, - потом ещё несколько лиц, ну а теперь и я. -Эта некрасовская женщина когда-то была обычной учительницей? – невинно поинтересовался я. -Да, - засмеялась она, - но когда-то и Пётр Петрович не был предводителем дворянства. Уж извините, - последовал удручающий развод руками, - но подробностей я не знаю, и вообще, презираю сплетни в отличие от Екатерины Петровны… Вы ещё столкнётесь с её характером. Только не воспринимайте всё близко к сердцу, всегда понимайте, с кем имеете дело… Тьма начала сгущаться, и вокруг нас действительно уже ничего не было видно, только дом Смирнова стоял единственным островком света. -Вас проводить, Полина Сергеевна? – спросил я у неё, внутренне надеясь на утвердительный ответ. -Рано, Антон Борисович, рано! – в который раз рядом со мной появился исправник с невесть откуда взявшейся в его руках бутылкой вина. – Ваше место, увы, уже занято. Полина Сергеевна, карета подана! И действительно, у крыльца уже стояла полицейская служебная пролётка. -Домчим с ветерком! – провозгласил Белов. Морозова как-то виновато глянула на меня и исчезла за дверями пролётки. Григорий Иванович крикнул кучеру, чтоб подождал его немного, а сам утешающе обратился ко мне: -Не расстраивайтесь, Антон Борисович – никакого сердечного интереса к госпоже Морозовой я не имею. Просто по-человечески страшно за бедную девочку – уж она-то точно может не вернуться домой после такой ночной прогулки. А вот нам с вами не помешает распить ещё бутылочку… В итоге, ещё минут десять-пятнадцать мы простояли и проговорили о жизни. Я снова сильно напился и, надеясь на свой организм, хотел пойти пешком до гостиницы, но меня остановил вышедший Тихонов и предложил свою пролётку: «Ненароком заблудитесь, Антон Борисович – так чего ж нам вместе не поехать?». Там мы сидели молча; у меня на душе было странное и сильное волнение, и предвкушение, которое вызвало внутри меня появление Полины Сергеевны – почему-то я не мог выпустить из головы её образ, и это даже немного бесило: я, по своему мнению, уже давно прошёл тот возраст, когда мало-помалу приглянувшаяся женщина становится для тебя центром мира, и ничего в нём, кроме неё, больше нет. Один раз я уже сильно обжёгся – теперь увольте!.. Ночные часы за медленно тянувшейся папиросой летели незаметно. Я плавал в табачном дыму и в своих воспоминаниях. Полина (почему-то мне странно было называть её внутри себя по имени-отчеству) была первой нежной девушкой, которую я видел. Екатерина Петровна, все те барышни и даже дамы, с которыми я был хоть какие-то близкие отношения, были лично для меня прожжёнными, в них не было той волнующей лёгкости, которую я уловил в этой учительнице музыки. Все они, даже моя без пяти минут жена Саша, были какие-то жёсткие, холодные…