Крах произошел в момент первого поцелуя, но, как и все терпящие крушение, узнала я об этом гораздо позже....

Ты был обещан мне светом - достался тенью.

Ты был обещан мне судьбой - достался проклятьем.

Ты был обещан мне радостью - достался горечью на губах.

Ты был обещан мне любовью - достался комком в горле.

Ты был обещан мне счастьем - достался жизнью.

Ты был обещан мне - достался…

Лала

Ты должна была открыть во мне свет, но я был тенью.

Ты должна была открыть во мне судьбу, но я был проклятьем.

Ты должна была открыть во мне радость, но я был горечью губах.

Ты должна была открыть во мне любовь, но я был комком в горле.

Ты должна была открыть во мне счастье, но я был жизнью.

Ты должны была открыть во мне меня, но я был лишь пустотой,

ничего не значащей светотенью.

Ты должна была дать мне второй шанс, и ты его дала…

Фарид

Иногда я называю тебя светотенью. «Светотень - распределение светлых и теневых штрихов, пятен как средство передачи в живописи объемности изображаемого[1].». Ты был именно таким - чередованием «светлых и теневых штрихов»; был тем самым «пятном», которое всего лишь «средство передачи»; ты просто передавал «объемность» жизни; был имитацией, подделкой, фальсификацией. Я желаю тебе счастья, но не дай Боже мне когда-либо увидеть твой призрак. С меня хватает и одного… Я давно не вижу ее, очень давно - уже 32 часа 40 минут. Счастье, что в этой комнате есть часы… Странно, что в этой комнате есть часы. Вокруг меня люди. Никогда вокруг меня еще не было столько людей. Наверное, если бы все они пришли раньше, мне бы не было больно. Нет, не надо! Чтобы мне тогда оставалось? Сердце мое билось только благодаря этой боли - ничего больше не держало меня, ничего не свидетельствовало о моей жизни, о том, что я еще топчу эту землю, если бы не боль – истина моего существования. Мой грех в зароке. Я зарекалась. Я смеялась над теми, кто болел, я удивлялась тем, кто болел, я боялась больных, как безумных. Я отвергала их, пока не заболела сама. Страшная болезнь, смертельная, поедающая тебя беззубыми челюстями – ревность… ревность - моя болезнь, ты заразил меня. Мой грех в самоуверенности – «это обойдет меня», «это не может случиться со мной», «я никогда не заражусь». Ты был мертв. Эта болезнь убила тебя, но труп твой не сожгли, как чумного, и он продолжал источать смертельный смрад без запаха. Вирус ревности витал вокруг тебя, и моя душа была самой истощенной, самой беззащитной, самой уязвимой – я заболела тут же, но узнала об этом не сразу. Мой грех в поиске. Я искала большего, я не хотела довольствоваться тем, что имела - я была неблагодарной. Я не стремилась быть первой, но я мечтала быть единственной. Мое искупление в молчании. Вокруг меня люди. Никогда вокруг меня еще не было столько людей. Никогда никто еще так ни желал слушать меня, но я не скажу им ни слова. В моей жизни их было мало – и слов, и людей – в твоей их было слишком много. Они не принесли счастья ни тебе, ни мне, мой милый. Слова не имею веса, они нам уже не нужны. Мы так нуждались в них, когда были живы, но нужных никогда не находилось. Теперь все они тут – важные и бессмысленные, добрые и злые, те, что сами собой вырываются в гневе и те, что рождаешь в муках любви – но зачем они тут? Лежат покорными щенками у ног моих, лижут стопы, стелятся по полу. Люди вокруг смотрят мне в рот, ждут, когда я тоже начну исторгать их, но мои слова уже кончились. Каждому из нас отведено сколько прожить, сколько любить, сколько сказать – я свой запас исчерпала. Наверное, когда в неведомой мне канцелярии прописывали лимиты на мою душу, слова были в дефиците – остаток разделили между двумя немыми и мною. - Как вы познакомились с потерпевшим? У задающего этот вопрос удивительный голос, он повторяет эту фразу уже в сотый раз, а интонация не меняется, словно он раз записал ее на пленку и теперь просто нажимает на кнопку повтора. Неужели он думает, что я пущу его в воспоминая? В воспоминания о тебе? О том ужасном госпитале, где я – совсем еще молоденькая, носилась как сумасшедшая с блокнотом и ручкой между койками с раненными. Шли бои под Тер-Тером[2] - была война[3]. Почему я остановилась перед кроватью Хазара? Да Бог его знает! Будем считать это совпадением. Все мы тогда были так молоды, моложе нас была только война. Почему мы с Хазаром заговорили, я тоже не знаю. Мы говорили не о войне, хотя я пришла туда именно за этим. Журналистов к раненным не пускали, но я проскакивала в толпе каких-нибудь навещающих кого-то родственников и пряталась, а ребята меня не выдавали – я была для них чем-то теплым и родным, чем-то из того мира, в котором был мир. Я брала анонимные интервью, собирала факты, писала статьи. Я разговаривала с каждым, кто мог сказать мне хоть что-то о войне, но только не с Хазаром. Я сделала только первый шаг ему навстречу и уже знала, что он не скажет о войне ни слова. Каждый вспоминает ее по-своему: кто-то говорит о ней взахлеб, кто-то плачет, кто-то старается смеяться. У твоего брата был свой выбор - вспоминая о войне, он о ней молчал. Ты появился в госпитале через две недели, к самой его выписке. Хазар познакомил нас в последний день. Тогда мы думали, что это его последний день в госпитале, но ночью ему неожиданно стало плохо - так мы с тобой познакомились ближе. Мы практически жили в госпитале, сменяя друг друга - ты не ходил на работу, я диктовала свои тексты по телефону. Хазар пришел в себя также неожиданно, как случился кризис. Когда ваши родители и ты сам приехали забирать его домой, я была тем человеком, что держал Хазара за руку, когда он выходил на улицу. Наши пути расходились, мы были молоды, мы еще не растратили дар забвения. Шли дни, месяцы, годы – город рос, людей в нем становилось больше, мы теряли и терялись, забывая, как звали того, что сидел с тобой за одной партой в первом, кто из двоих виноват в ссоре, в какой день было сказано первое «люблю». Я забыла тебя, смутно вспоминая имя - то ли Фархад, то ли Фархан… что-то в этом роде. Хазар изредка звонил мне, но потом я переехала. Каждый вечер, глядя, как стрелки часов приближаются к полуночи, я ругала себя за то, что опять не успела сообщить свои координаты, обещала, что сделаю это завтра. Наступало завтра, в город прибывали беженцы, были перебои с хлебом, часто отключали электричество, в моем дворе стоял картонный домик[4] – каждое завтра порождало новые проблемы, мне было о чем писать. А когда я, наконец, решилась позвонить, трубку сняли чужие люди. Они ничего не знали о Хазаре, не знали, какой номер теперь у тех, кому раньше звонили на этот. Я потеряла, я потерялась. Но тогда все вокруг что-то теряли, на общем фоне мои потери были незаметными. Шли дни, месяцы, годы – жизнь налаживалась, война сменилась перемирием, картонные избушки превратились в городки беженцев из клонированных домиков, выстроенных в стройные ряды вдоль междугородних трасс[5]. Теперь, приходя в магазин, мы не просим хлеба - мы выбираем его из нескольких сортов; мы кричим и грозимся коменданту[6], что напишем на него жалобу, если лифт еще хоть раз не будет работать целых три минуты; мы щелкаем пультом по каналам и ворчим, когда спутниковое дает помехи. Мы забыли о днях молчания, о 90-м[7], когда новости приносили те храбрые, что решались выйти на улицу, о «вырубленной» телевизионной вышке и танках на улице. Время летело стремительно, XX вылинял в XXI, мы разменяли третье тысячелетие, родилось поколение, не боящееся шума пролетающего самолета, не видевшее Шуши[8]. - Как вы познакомились с потерпевшим? Голос такой же ровный. Зачем ты спрашиваешь меня, человек? Ты знаешь ответы на эти вопросы, тебе уже все известно, тебе ответили другие, а я не буду тратить силы на повтор – повторять теперь твоя участь. Потерпевший… звучит странно… Жаль, что у них в обороте нет слова «натерпевшаяся»… Мы были бы удивительной парой «потерпевший» и «натерпевшаяся». Зачем мы познакомились? Зачем наступил проклятый мною две тысячи черт знает какой год. Шеф вызвал меня посреди рабочего дня. «Странно», - подумала я тогда. Обычная планерка была каждую пятницу, экстренные темы могли обсуждаться утром или под вечер - днем он не вызывал практически никогда. Я вошла к нему в кабинет, в котором уже сидел генеральный по рекламе. - Проходи, - кратко бросил он мне. - Насколько близко? – осторожно поинтересовалась я. Генеральный и шеф оглянулись на меня одновременно. - Ну если будете бить, то я лучше на пороге постою, - пояснила я. – А если медаль подарите, то подойду поближе. - Посмертно, - указывая на ближайшее кресло, сказал шеф. Я села на указанное мне место. - Закир принес нам крупного клиента, - шеф кивнул в сторону генерального. - Шеф, вам же жирное врачи запретили, - серьезным тоном ответила я. - Доиграешься, Лала! – пригрозил шеф. – Уволю к чертовой бабушке! - И забудете мой эксклюзив с премьером? – деланно ужаснулась я. - Ты меня долго им попрекать будешь? – пристально посмотрел на меня шеф. - Ну пока нового не назначат, - призналась я. - Вы долго припираться будете? – не выдержал генеральный. – Мне вообще-то пора клиенту ответ давать. - И держал он ответ перед царем грозным, - ерничала я. - Давай пошлем ее в Ирак, - предложил шефу генеральный. – И материалы сделает и на яс[9] скидываться не придется! Хрен, кто ее по кускам будет собирать. - Что там про клиента? – я поспешно сменила тему. - Ему нужен ряд рекламных статей, - открывая свой блокнот и пробегая глазами по записям, пояснил генеральный. – Им важно, чтобы статьи были с подковырками, чтобы ни у кого не возникало и идеи, что материалы заказные. Вопросы в интервью могут быть провокационные, пограничные, например, почему … - Шеф, - перебила его я, - он меня долго лечить будет? - Действительно, Закир, - примирительно произнес шеф, - она сама разберется. Дай ей контакты, опиши в общих словах, чем занимается компания, а там она с заказчиками сама поговорит. - Все же нам нужен спецкор в Ираке, - вставая с кресла, тяжело вздохнул генеральный. – Пошли, Сейфул-Мулюков[10]! Мы подошли к двери я уступила генеральному дорогу: - Только после вас! - С чего такая вежливость? - выходя, спросил он. - Так минные поля еще не отменили, - в спину ему ответила я. Мы спустились на второй этаж и, пройдя коридор, вошли в кабинет генерального. Он протянул мне визитку – тесненное «Фарид Гаджибейли» на клочке бумаге ни сказало мне ничего - прошло слишком много времени, я не помнила твоего имени, я никогда не знала фамилии Хазара. Люди… Почему их особенно много, когда они уже совсем не нужны? Почему нас они оставляли втроем, а меня одной оставить не хотят? - Как вы познакомились с потерпевшим? Он решил сводить меня с ума? Странно, но чем больше он произносит этот вопрос, тем меньше он уже имеет значения. Помнишь «Страну глухих»[11] - иногда все голоса сливаются в единый, едва слышный закадровый гул, будто шум моря. Я уже почти слышу его. Я почувствовала его, когда выключала телевизор, знала, что он где-то рядом, когда была на пирсе, я еще не успела войти в эту комнату, а он уже ждал меня тут. Теперь шум моря стоит на пороге и смотрит на меня своими водянистыми глазами цвета маренго[12]. Скоро, скоро он перекроет этот нелепый вопрос о нашем знакомстве. Я узнала тебя сразу – ты очень изменился. Мы повзрослели, но как-то неправильно, не по возрасту. Родители казались нам наивными созданиями, в свои годы мы успели прожить больше, чем они за всю жизнь, длинною в две наши. Мы пережили измену Родины – Родина изменила нам, она просто распалась на несколько несопоставимых частей. Пазл разрушился, и казалось, что он никогда не был единой картинкой. Мы пережили президентов, убегающих от своего народа, тайно покидающих страну, словно вор место преступления. Мы пережили войну и слезы младших, перестали считать матерей, склонившимися над могилами сыновей, чем-то неестественным. Мы пережили несчастья и скоро привыкли считать их частью жизни. Ты стал гораздо старше: серебряный дождь успел оставить следы на твоих волосах, сумерки залегли тенью под глазами, улыбка ушла от глаз и стала принадлежать только губам. Ты не узнал меня. Давно окрашенные и постриженные волосы, гардероб исключительно темных тонов, макияж, который уже не подчеркивал, а скрывал. Я и сама уже не помню той девочки, что поддерживала твоего брата в день его выписки. Мы с тобой обсуждали проекты твоей фирмы. Ты рассказывал мне о том, что начинали вы с того, что вдвоем с другом собирали компьютеры из привезенных из Дубая деталей. Теперь же ты владеешь фирмой, которая является официальным дистрибьютором различных компаний, производящих оргтехнику и программное обеспечение. Ты рассказывал иногда, чтобы просто рассказать, а иногда увлекался и, будто забывая обо мне, ударялся в приятные для тебя воспоминания. Удивительно: мы все стремимся к какому-то статусу, богатству, стабильности, а, достигая, с ностальгией вспоминаем голодное прошлое. Вспоминать прошлое удел тех, кто так и не нашел своего места в настоящем – поэтому сейчас я вспоминаю тебя, милый мой, прошлое мое. Твой рассказ прервал звонок мобильного телефона. Ты снял трубку, и я едва слышала до боли знакомый голос Хазара. Вы говорили о каких-то семейных делах и скорой встрече. Ты уже прощался с ним, когда я вдруг, неожиданно для самой себя попросила: - Передай Хазару привет! Ты оглянулся на меня, и твои глаза тут же выдали твое изумление: - Лала? – спросил ты. Теперь ты узнал меня, я перестала быть Лалой-ханым[13] и стала просто Лалой. Я улыбнулась тебе в ответ. - Хазар! – ты, как полоумный, закричал в трубку. – Хазар, тут Лала!.. Как какая?.. Да, та самая Лала!.. Да, конечно!.. Хорошо… Ты оглянулся на меня и поспешно спросил: - Планы? Я подумала о том, что моя статья на завтра уже готова, но я не успела отослать ее выпускающему[14]. - Никаких, - ответила я, твердо решив позвонить в редакцию и попросить кого-нибудь перекинуть статью с моего компьютера в папку сегодняшнего выпуска. - Да, - ты снова заговорил с Хазаром по телефону. – Мы подъедем туда минут через двадцать… Через полчаса? Ну если что, мы тебя подождем. Ты дал отбой и тут же стянул со стула свой пиджак. - Поехали! – проходя мимо меня, проговорил ты. Я встала и пошла за тобой. Ты шел быстрыми шагами, на ходу отвечая на вопросы своих сотрудников. У самого входа ты остановился и, открыв входную дверь и пропуская меня вперед, сказал так, чтобы это слышали все: - Меня не будет. По важным вопросам звоните на мобильник, но делайте это как можно реже. Несколько пар удивленных глаз в этот момент изучали меня. Мы вышли из здания, в котором располагался твой офис, и ты тут же сел в машину, даже не открыв передо мной дверцы. Я села на заднее сидение. - Где же ты была все это время? – заводя автомобиль и трогаясь с места, спросил меня ты. - Не знаю, - ответила я. – Я сменила столько мест, трижды меняла квартиру и телефоны. Как-то звонила вам, а вас там уже не было. - Мы живем все там же, - ответил ты, - просто номер сменился. Хотя Хазар с нами не живет, он купил «американку»[15] на Бакиханова[16], там, где раньше был «Летний Клуб»[17]. - Хазар женился?[18] – спросила я. - Нет, - ответил ты. – Просто тогда из больницы он вернулся совсем другим. Мы привезли его домой, он пообедал, а вечером собрался и ушел. Позвонил только на следующее утро и сказал, что снимает квартиру. А потом он открыл свой бизнес и теперь у него собственное рекламное агентство. Вот года два назад купил себе дом. - Молодец, - ответила я, просто, чтобы что-то ответить. - А ты замужем? – пытаясь поймать мое отражение в зеркале заднего вида, спросил ты. Я отвернулась к окну и стала вглядываться в мелькающий за стеклом пейзаж. Я год как рассталась со своим парнем, рассталась очень больно, некрасиво, выслушав в свой адрес кучу отвратительных и несправедливых обвинений. Мне было неприятно вспоминать об этом. - Нет, - тихо ответила я. - И я тоже, - продолжил ты, хотя я тебя ни о чем не спрашивала. - Что так? – я пыталась поддержать беседу, проклиная себя за то, что вообще передала Хазару привет. Мне тяжело было говорить с тобой, еще тяжелее будет говорить с ним. Мы знали друг друга так мало, нас почти ничего не связывало – ничего, кроме воспоминаний о войне. Неловкое молчание – вот как нам было суждено провести время и это заранее портило мне настроение, в душе было ужасное ощущения неминуемого краха. Лучше бы я вспоминала его и тебя, как людей, с которыми нас развело время, чем как неудачную встречу. - Да так, - едва слышно ответил ты и замолчал. Больше мы ни сказали друг другу ни слова. Мы еще не успели подъехать к ресторану, как я увидела Хазара – время пощадило его больше, чем нас с тобой. Хазар был прежним, но таково было только первое впечатление. Глаза. Его глаза были его предателями. Года были тяжелой сургучной печатью, на веки запечатавшие в нем ту простую радость, которую можешь испытать, проснувшись рано утром и ощутив, что жизнь во всей ее прелести течет в тебе, переливаясь всеми цветами радуги. В тебе тоже не осталось радуги, только свет и тень. Хазар поспешно подошел к машине, стоило нам только притормозить. Он открыл мою дверцу, подал руку, помогая мне выйти, и только мои ноги оказались на твердой земле, как он порывисто притянул меня к себе и обнял. Я обняла его, теперь я знала, что за столом ни на секунду не воцарится проклятая неловкая тишина. Хазар не обдаст меня холодным взглядом, не будет, глядя в глаза, копаться в моей душе, не спросит о том, что я сама ему не скажу. - Здравствуйте, доктор! Ух ты! Он, оказывается, знаете еще несколько слов? А я-то думала, что его словарный запас ограничивается «Как вы познакомились с потерпевшим?». Доктор – это уже что-то новое. Неужели они решили, что доктор подействует на меня больше, чем этот словесный киборг? Странный доктор - без белого халата, без стетоскопа и толстой стопки рецептурных бланков. Сейчас Айболит выдаст что-то типа того, что он психотерапевт, психоаналитик или психолог… Кстати, интересно, а в чем разница?.. Киборг, ты куда? Я же скучать по твоему «а как вы..?» буду. - Добрый вечер, Лала! Тамбовский волк тебе Лала. Какой кретин внушил ему, что его снисходительный тон и панибратское обращение должны вызвать во мне желание поделиться с ним каким-либо интимным чувством? - Я ваш… Бла! Бла! Бла! Бла! Я тебя не слышу! Уйди! Уйди! Уйди! Уйди! Уйди! Бла! Бла! Бла! Бла! - Я просто хочу с вами побеседовать. Я буду произносить фразы, а вы кивайте мне, когда я буду прав… Щас! Разбежалась! Я же китайский болванчик, и мне только головой кивать осталось. Верните гения словесности! Хочу киборга обратно! Ладно, пошел ты, доктор, а я продолжу свой разговор… Мы втроем сидели за столиком, и каждый из нас по очереди успел пару-тройку раз нажать на кнопку отбоя, чтобы не принимать входящие звонки на мобильные. Мы говорили взахлеб. Как-то сами по себе лились воспоминания, от которых мы пьянели больше, чем от вина, которые пили только я и Хазар. Мы совсем не вспоминали того времени, когда были вместе, каждый вспоминал все то, что было позже. Ты говорил о том, как становился твой бизнес, Хазар рассказывал, как начал заниматься рекламой, я - о своих статьях и командировках. Это напоминало вечер выпускников. Мы просидели в ресторане часов пять и вышли почти в одиннадцать. - Кого куда? – спросил ты, единственный человек на машине. - Я поеду домой, - ответил Хазар. - Я тоже, - ответила я. - Ну с тобой все ясно, - махнув рукой на брата, произнес ты. – А тебя куда? - Да я на такси, - ответила я. – Мне на Монтино[19]. - Садись, - кивая на машину, приказал ты. – Так уж и быть, развезу вас. - Нас и так развезло, - обнимая меня за плечи и подталкивая к машине, произнес Хазар. Хазар открыл мне дверцу и посадил на заднее сиденье. Потом обошел машины с другой стороны и тоже устроился на заднем рядом со мной. - Может, поедем к нам? – предложил ты Хазару. – А завтра с утра я тебя на работу заброшу. - Не-а, - не поддался Хазар. – Я уже не в состоянии выслушивать мамины уговоры вернуться. - Тогда, ты оглянулся на меня, - давай завезем бирюка в его Тьму-Таракань, а потом я отвезу тебя. Так хоть с Монтина один будут возвращаться, не так много одному ехать. - Ага, - кивнула я. Мне хотелось еще побыть с вами обоими, только сейчас я поняла, как же скучала без Хазара, как скучала по тому времени, когда жизнь казалась простой – черной или белой, без какой либо серости, без теней на свету и света в тени. Мы высадили Хазара у его дома, и ты повез меня. Я просто тихо сидела в машине, ты даже не пытался заговорить со мной, но мне почему-то было очень хорошо. Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни, никогда больше мне не было так … даже не могу подобрать слов. Мне было также спокойно, когда я сидела на пирсе в ожидании полиции, мне было также тепло в твоих объятиях, когда ты предложил мне выйти замуж, и также уютно, как когда ты ухаживал за мной в больнице, но никогда больше калейдоскоп моей жизни не собирал все эти ощущения в единое целое, в одну картину без светотеней. Ты уже подъезжал к башне с часами,[20] когда ты спросил меня: - Ты домой? - Вообще-то, да, - нетвердо ответила я. - Жаль, - выдохнул ты. Я ожидала, что ты предложишь мне куда-нибудь поехать или просто заведешь хоть какой-то разговор. Но ты лишь свернул влево, и уже через пару-тройку минут твоя машина остановилась возле моего дома. Мы пожелали друг другу доброй ночи и попрощались. Доброй ночи не вышло, я постоянно думала о вас – то есть пыталась думать о Хазаре и о том, что он мне рассказывал, но ловила себя на том, что мысли все равно возвращались к тебе и к тому, о чем ты молчал. Ой, киборг вернулся. Счастье-то какое! - Она продолжает молчать. Спасибо за наблюдение, доктор. Вы невероятно проницательны. - Когда она заговорит? Никогда! - Не знаю… Сейчас, завтра или никогда. - В принципе, это не имеет значения… Милый мой, смотри на доктора, когда с ним разговариваешь. Мне в глаза смотреть не надо - не поддамся. - … Ее причастность стопроцентна,.. Он умудряется ваять своим предложениям такое удивительное телосложение… -… даже если она и стала бы что-то отрицать… Пожалуйста, пусть эти люди уйдут. Доктор, выгоните их, да и сами идите ко всем чертям. Дайте мне просто закончить воспоминания. Скажи мне, ты уже с ней? Наверное, ты счастлив. Боже, пусть он улыбается! Улыбается ей – той, которой он улыбался в последний раз… Хазар всегда обладал удивительной чертой, я заметила это еще тогда, в госпитале, но только сейчас поняла, как это важно. Он умел внедряться в чью-то жизнь, будто всегда был ее частью, умел становиться чем-то вроде спичек, которые всегда были рядом и которые замечаешь только тогда, когда они закончились. Моя жизнь стала уже не моей без его еженедельных звонков, редких совместных обедов. Иногда нас сопровождали другие люди – ты, его друзья, мои знакомые, иногда мы были просто вдвоем. Нередко в ресторанах, летних кафешках или просто на улице нас с ним воспринимали за пару, но нас это даже не забавило, мы просто не придавали этому никакого значения. Мы стали друг другу чем-то вроде некоего знакомого, которому не станешь перерассказывать, как провел день, но которому можно позвонить в 4 утра просто чтобы сказать, что бессонница уже замучила. Когда с нами был ты, времяпрепровождение обычно определялось твоим настроением. Твой сарказм, усталость, веселье или злоба удивительным образом передавались нам, и мы просто подделывались под тебя, стараясь не попасть под обстрел сарказма, обреченность усталости, не спугнуть редкое веселье и не пасть жертвой твоей злобы. Мы позволяли тебе изливать на нас свой эгоизм, мы были словно два взрослых, снисходительно смотрящих на все проделки ребенка. Это мы позволили тебе думать, что ты можешь играть жизнями и что весь мир создан для тебя одного. Это мы виноваты, что ни разу не дали твоей истерике отрезвляющую пощечину, что позволили тебе упиваться своим статусом заслужившего преклонение, заплатив за это страданием. Это мы поставили тебя на пьедестал и, надев тебе на голову терновый венец, разрешили тебе считать себя невероятной индивидуальностью, не замечая, как торчащими из подошвы гвоздями ты ранишь те души, по которым лишь мимолетно проходишься. Лето сменилось осенью, осень – еще более глубокой осенью. Боже, чему я улыбаюсь? Киборг и доктор уже точно решили, что я тронулась. Ну не могу я ничего с собой поделать - несмотря на все обстоятельства нашей совместной жизни не могу я вспоминать тебя без улыбки. Я не вижу своего отражения, но чувствую, что улыбка моя ласковая, как твоя, которой ты одарил меня в последний раз. О чем я думала?.. Блин, эти два идиота сбивают меня с мыслей… Ах, да, о лете и осени. Несмотря на то, что на дворе был ноябрь, столбик термометра упорно не хотел падать ниже 17 градусов. Хазар позвонил в пятницу вечером и сообщил, а точнее просто оставил меня перед фактом, что в половине восьмого я должна сдать все статьи в номер и срочно ехать домой. В половине девятого за мной должен был заехать один наш общий знакомый с супругой, и все мы собирались на вашу дачу. Если я соглашалась на все его условия, то Хазар клялся не будить меня на следующее утро (а это, между прочим, должна была быть долгожданная суббота) на хаш и поднять меня только к шести-семи вечера, когда будет готов кябаб. Я ушла, а точнее фактически «соскочила» с работы. Дома на скорую руку побросала в сумку пару свитеров, байковую пижаму и старые потертые джинсы, сменила каблуки на кроссовки, а аккуратно уложенные волосы стянула в хвост на затылке. Телефонный звонок застал меня за постыдным занятием – я пила минералку прямо из бутылки, игнорируя стоящий рядом стакан. Я была настолько уверенна, что это Максуд или Илаха, что даже не посмотрела на экран телефона. - Уже выхожу, - в трубку выпалила я. - Ага, - ответил мне твой голос. - Фарид? – я не поверила ушам и, отстранив телефон от себя, посмотрела на дисплей, на котором красовалось твое имя. - К Илашкиной маме сестра приехала, они с Максудом поехали туда, - пояснил ты. – Приедут к полуночи. Хазар завис на каких-то переговорах, так что нам с тобой поручено поехать первыми и привести там все в надлежащий вид. По дороге мы молчали, в салоне звучала музыка, не помню какая, но сильно бьющая по мозгам. Я, наверное, одна из немногих, кто точно знает, когда наступил момент краха. И это было не в машине, а позже, гораздо позже, часа через три после окончательно расплавившей психику музыки. Это было уже после того, как я «вылизала» кухню заброшенного на целую осень дома, после того, как ты заготовил угли для мангала и наколок колышек для самовара. Это было тогда, когда мы оба уже выпили чай и съели по бутерброду, и я, поджав под себя ноги, села у изголовья дивана. Ты подошел сзади и перегнувшись через спинку навис надо мной. Крах произошел в момент первого поцелуя. Но, как и все терпящие крушение, узнала я об этом гораздо позже. [1] Толкование электронного словаря Lingvo [2] Тер-Тер (Tər-Tər)- город на берегу одноименной реки. Административный центр Тер-Терского района. [3] Имеется в виду война за освобождение оккупированных Армянской Республикой территорий Нагорного Карабаха, являющегося территорией Азербайджана. На момент написания произведения Тер-Тер (Tər-Tər)являлся одним из прифронтовых городов Азербайджана. В свое время город пострадал от обстрелов, однако на данный момент он полностью контролируется азербайджанкой стороной. [4] Некоторые беженцы, бежавшие от войны и потерявшие свои дома на оккупированных территориях, были временно поселены в административные здания (школы, детские сады). Некоторые жили в палаточных городках, другие сами заселялись в чужие пустые квартиры, недостроенные дома, чтобы хоть где-то найти убежище. Те, кому не удавалось и этого, иногда строили что-то вроде шалашей из картонных коробок, кусков заборов и всего, что хоть как-то могло эмитировать стены и крышу. [5] На момент написания произведения в Азербайджане было несколько таких городков беженцев, в которых для них были построены одинаковые домики. В основном эти городки построены вдоль трасс, связывающих между собой столицу и внутренние города страны. [6] Человек, отвечающий за коммунальное обслуживание дома [7] в ночь с 19 на 20 января в Баку вошли войска Советской Армии, был объявлен комендантский час. Однако многие жители города не были проинформированы об этом. Позже город оказался и в информационной блокаде – была взорвана телевизионная вышка и отключено телевещание, а затем и радио трансляции. В эти дни в городе произошло противостояние между мирным населением и вооруженными войсками, в результате чего по разным данным погибло от 130 до 180 человек. 20 января до сих пор отмечается в Азербайджане как траурный день скорби. [8] Один из красивейших и древнейших городов Азербайджана. На момент написания произведения был оккупирован армянскими войсками. Ныне освобожден и восстановлен. [9] поминки [10] знаменитый журналист-международник [11] российский кинофильм [12] черный с серым отливом [13] ханым- «госпожа» (азерб.), уважительное обращение к женщине. [14] имеется ввиду выпускающий редактор. Обычно им бывает кто-либо из заместителей главного редактора [15] неофициальное название одного из видов частных домой [16] поселок в Баку, столице Азербайджана [17] неофициальное название сквера (раньше летом в нем показывали кинофильмы) [18] в Азербайджане до женитьбы или замужества принято жить в родительском доме [19] название одного из поселков в Баку, столице Азербайджана. Поселок был назван в честь Петра Монтина. Ныне переименован [20] пятиэтажный дом в районе пос. имени Монтина, стоящий на пересечении основных улиц. Крышу дома венчала своеобразная башня, на вершине которой стояли городские электронные часы. На момент написания произведения часы демонтированы.