Глава 10 "Лицом к лицу с прошлым".

      Как вы думаете, что происходит с клишированными главными героями, когда они теряют много крови, после того, как они позволили своему противнику пронзить свою ладонь ножом. Правильно. Начинается трагедия сцена, где его союзники, или же друзья пытаются спасти его жизнь. И как не странно, со мной это тоже происходит на данный момент. Хоть я и нахожусь в бессознательном состоянии, но я могу с уверенностью сказать, что моя рука будет цела. Ведь вместо пульсирующей боли на моей левой ладони, я стал ощущать уже некий дискомфорт. Как будто, мою рану заштопали.       Удивительно то, что я вообще не умер от такого количество потери крови. Я даже слышал некий гул в ушах, но слабость не давала мне открыть глаза, или же хотя бы прийти в сознание, дабы лицезреть происходящее, вокруг себя. Но спасибо за то, что я вообще жив. Чего я тут удивляюсь? И вот честно, я даже не знаю, что должны делать люди в этой кромешной тьме. Ожидать своего пробуждения, или же по философствовать о своей жизни?       У всех есть свои причуды, как бы странно не прозвучала эта мысль в моей темноте. Кто-то успешен в разных сферах общества. Кто-то с рождения по своему уникален, кто-то вообще получает свою уникальность на протяжение своей жизни. А кто-то делает для себя цели и достигает их своим упорством и кровью. Ну а что насчёт меня?       Если честно, не могу не признать, что и у меня тоже есть свои причуды... В прочем, ничего прям уж ужасного.       Я жаждал свободы и вырвался из этой проклятой клетки, что мучила меня с детства, но остался в полном одиночестве. Стремясь к свободе, я еще не понимал, что это значит. Смотря на грациозных птиц, летящих на воле, я видел лишь кусочек их жизни, не зная, что на самом деле их ждет.       И неважно, каким бы запоминающимся был этот момент, но с появлением своего мнения, я пришёл для себя к жестокому выводу, что та клетка, с который я смог выбраться — иллюзия свободы, как бы сильно я от неё не пытался физический сбежать. Память человека — очень хорошая вещь, но также, из-за неё некоторые страдают от своих прошлых страхов и страданий. В том числе и я.       И как бы сильно я не пытался сбежать от прошлого, оно всегда настигнет тебя. Как бы то это не было.

«Тот, кто не помнит своего прошлого,

обречён на то,

чтобы пережить его вновь»

Джордж Сантаяна

***

      Что видит новорожденный, впервые открыв глаза? Родителей, общество, любовь, заботу. Ложь, которую ему преподносят с самого начала, чтобы сделать его жизнь хоть немного легче. Но некоторым эта привилегия недоступна. Некоторым показывают истину сразу, чтобы выжить.       Мои первые воспоминания — не теплые объятия, не нежные лица. Моя жизнь началась с жестокости. С ледяной реальности, которая врезалась в меня, как осколок стекла. Белизна. Вокруг — белое. Ослепительное, безжалостное, бесконечное. Белые стены, белый пол, белый потолок. Ничего, кроме белого. Пустота, пожирающая всё вокруг.       Я помню первое — себя. Смотрящего в этот белый потолок. Что это? Почему так ярко? Вопросы роились в голове. Бессвязные, робкие. Я не знал ответов. Я просто смотрел. И ждал. Чего? Сам не понимал. Может быть, чего-то, что изменит это… это белое безумие. Дни сменялись ночами. А я смотрел. Как заворожённый. И, как любой другой младенец, я начал плакать. Не от боли, не от страха. Просто так было нужно. Чтобы выжить. Чтобы привлечь хоть какое-то внимание.       Плачь — это моя первая эмоция, которая была вызвана мной.       Я плакал, потому что скучал по людям, нуждался в человеческом тепле и любви. Хотел, чтобы ко мне пришли мои родители и обняли меня. Хотел, что хоть кто-то был со мной рядом, чтобы меня любили. Я боялся быть один и я звал на помощь своим детским плачем. И как бы сильно я не плакал и как бы сильно я не звал своим детским криком, я понял, что ко мне никто не придет на помощь. Я понял, что я сам по себе, без чей либо помощи в этом большом мире, где я, в лице маленького ребёнка, должен выжить.       Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мои первые реакции были продиктованы не человеческим инстинктом, а скорее базовыми алгоритмами выживания. Мозг, лишенный информации об окружающем мире, пытался адаптироваться, используя доступные ему ресурсы.       Это первое, что осознает любое живое существо, попавшее в незнакомую среду. Анализ угроз, определение ресурсов, адаптация - необходимые условия для продолжения существования. Никакой магии, только холодный расчет.       Потом я обнаружил, что у меня есть пальцы и ноги. Я систематически изучал их, анализируя диапазон движений, тактильные ощущения, структуру кожи. Я двигал ими, играл, совал в рот, облизывал, собирая информацию, необходимую для дальнейшего выживания. Данные загружались в мозг, обрабатывались и сохранялись для последующего использования. Обучение происходило быстро и эффективно. Не было времени на развлечения, была только необходимость в получении знаний.       Питание, необходимое для поддержания жизнедеятельности, поставлялось неизвестными фигурами в белых халатах. Их лица не выражали никаких эмоций, их движения были механическими и выверенными. Они выполняли свою работу, как запрограммированные роботы, лишенные индивидуальности. Кормили, мыли, меняли пеленки, не проявляя ни малейшего признака заботы или любви. Это была просто механическая работа, где эмоции были не нужны, а возможно, и вредны.       Болезнь не нарушала монотонность рутины. Лечение проводилось с той же отстраненностью, с тем же холодным спокойствием. Анализ симптомов, постановка диагноза, назначение лекарств — все это происходило без малейшего проявления взволнованности или сочувствия. Как будто это была не живая плоть, а сломанный механизм, требующий ремонта.       Эмоции, такие как радость, гнев или печаль, были бесполезны. Более того, они могли быть опасны, отвлекая от главной цели — выживания. Я быстро усвоил это.       Смех, слезы, гнев — все это бессмысленно. Инструкторы не обращали внимания на проявление эмоций, их интересовал только результат. Только тогда ты представлял для них ценность, только тогда они видели в тебе потенциал.

***

      Четыре года в белых стенах этого места, которое так и осталось для меня безымянным. Четыре года, за которые я убедился, что не одинок. Здесь были и другие: мальчики и девочки, одетые в одинаковую, безликую форму белые рубашки, скрывающие индивидуальность. Они проявляли любопытство, но их интерес был поверхностным, как рябь на воде. Некоторые даже поддавались эмоциям, но их чувства казались неуместными, лишними. Я, кажется, первым понял, что здесь эмоции — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.       За эти годы нас обучили основам: чтению, письму, математике — программе третьего класса. Нас научили говорить, складывать слова в предложения, хотя свободно это получалось не у всех. Инструкторы, стремясь к совершенству, предоставили нам время для тренировок, чтобы мы могли говорить без запинок и ошибок, как запрограммированные роботы. — Итак, следующий ты, — услышал я бесстрастный голос. Моя очередь. — Садись за стол и представься.       Две чёткие команды. Инструктор стоял неподвижно, как статуя, ожидая выполнения приказа. Другие дети уже сидели за столами, сжимая в руках карандаши, готовые к тесту. Их взгляды были направлены на меня, но я не видел в них ничего, кроме отражения собственной пустоты.       Я сел на стул, выпрямился, как солдат, готовый к выполнению задания. Мой мозг активировал программу “Представиться”. Тихие звуки покинули мои губы, сложившись в имя. — Е-гор…       Это просто набор звуков, не имеющий особого значения. Но здесь это было важно. Имя — это ярлык, идентификатор, позволяющий различать нас, как детали в механизме. Влад, Андрей, Настя, Вера — каждому присваивалось имя, соответствующее его полу. Я не понимал, зачем это нужно, ведь мы все были одинаковы — безликие продукты системы. Но инструкторы использовали только имена, фамилии были излишни, не имели никакого значения. Эти мысли не вызывали у меня никакого интереса, они были лишь частью системы, которую я должен был принять. — Хорошо, Егор, — сухо констатировал инструктор, оценив моё выполнение команды, и обратился ко всей группе: — Итак, сегодня будем проводить тест на ваши знания.       Тесты. Бланки с вопросами, разработанными на основе пройденного материала. Единственный способ оценить наши знания, определить отстающих и выявить тех, кто способен двигаться дальше. Механизм отбора, лишённый какой-либо человечности.       И вот, как по команде, все взяли в руки карандаши. Я огляделся. Все сжимали их с такой силой, словно боялись, что у них отнимут эту единственную возможность — доказать свою пригодность. Нас учили держать карандаш крепко, демонстрируя сосредоточенность, но я видел в этом лишь страх. Страх неудачи, страх быть отбракованным.       Прозвучал звонок, сигнал к началу теста. Все приступили к выполнению заданий. В этот раз бланк отличался от предыдущих — он состоял из нескольких частей. Это вызвало у меня мимолётный интерес. Логика, математика, грамматика. Всё нужно было решить, и при этом не допустить ошибок. Плохой почерк карался снижением баллов, а хороший не поощрялся. Как я понял, за эти годы ценилась не скорость, а старательность, умение концентрироваться на задаче, методично и без ошибок выполнять поставленную цель.       Помню, когда я впервые увидел этих детей, нас было семьдесят семь. Сейчас нас осталось семьдесят один. Шесть человек исчезли, словно их никогда и не было. Никто не говорил нам, что с ними случилось. Инструкторы даже не удосужились упомянуть их. Они просто испарились. Я думаю, они достигли своего предела или отстали от программы. Они были признаны непригодными и утилизированы. Судя по безразличным лицам инструкторов, им было всё равно. Им было плевать на всех нас. Мы были взаимозаменяемыми деталями в механизме. Даже если ты получишь идеальный балл, тебя не похвалят. Это всего лишь факт. Ты выполнил свою функцию. Отставание — тоже просто факт. Никаких эмоций, никакого сочувствия.       Я не стремился к признанию инструкторов. Меня интересовали знания. Я хотел понять мир, его законы, его возможности. Мне хотелось узнать свой предел, понять, что такое сила, и как ей можно управлять. Я готов был на всё, чтобы удовлетворить своё любопытство.       Я решил все задачи. Без ошибок. Без колебаний. Положил карандаш на стол и поднял руку, как хорошо обученный робот. Инструктор забрал мой бланк, не сказав ни слова. Мне было велено идти на обед, а затем переодеться в каратэги.

***

"Самый страшный труп - это живой человек,

в котором умер смысл"

Неизвестный автор

      Помимо тестов на знания, существовали физические тренировки, неотъемлемая часть нашей программы. Одним из изучаемых стилей был каратэ. Искусство, пожалуй, интересное, с моей точки зрения. Как только начались занятия, я погрузился в него с головой. Каждый день новые техники, приёмы, и, что немаловажно, спарринги между детьми. За всем этим следил другой инструктор — Тетсуяма Такеши. Японец средних лет, с отличным знанием русского языка, обладатель 10 дана по каратэ. Отличительной чертой являлись его насильственные методы обучения.       Сейчас был спарринг. С Такеши. Каждый по очереди должен был сразиться с ним, превосходящим по всем параметрам: мастерство, сила, масса тела. Даже когда он поддавался, победить его было практически невозможно. Это всё равно, что пытаться перебросить через себя кучу металла, которая весит в разы больше. Но никто не жаловался. Не было смысла.       Все упорно выполняли команду: “Повалить противника на лопатки”. — Гх… — после очередной неудачной попытки провести “Аши-гурума”, я был грубо и быстро повален на маты. Удар об землю отозвался болью во всём теле. Маты должны были смягчать удары, но это не касалось Такеши. Он не щадил никого. Жестокость являлась частью его методики.       Удар был достаточно сильным. Я почувствовал треск в костях. В районе левого бока. Ребро. Вероятно, сломано. Но это не имело значения.       Я был не единственным, кто оказывался сбитым с ног. Это происходило со всеми. Дети корчились от боли, всхлипывали, рыдали. Некоторые закатывали истерики. Но это не вызывало у Такеши ни малейшей реакции. Он оставался бесстрастным. — Встал, быстро! — грубый крик прозвучал прямо над моим ухом. Голос Такеши.       С трудом приподнимаясь на четвереньки, корчась от боли, я услышал повторный приказ: — Я сказал, быстро встать! — вскрикнул он снова.       Но я не торопился. Перехватило дыхание, сломанное ребро отзывалось нестерпимой болью, перед глазами плыло, и в голове бушевали эмоции. Но я понимал, что проявлять их бессмысленно. Всё это замедляло выполнение команды. Голос инструктора звучал эхом, превращаясь в бессвязный гул.       Внезапно, я получил резкий пинок ногой в левый бок. Удар пришёлся точно в сломанное ребро. Боль вспыхнула с новой силой, умноженной в несколько раз. Я согнулся пополам, впервые ощутив на себе подобную жестокость. Да настолько сильную, что снова упал на живот, беспомощный и сломленный.       Психика человека, обычно, сопротивляется насилию над детьми, но инструкторы, набранные для этой работы, не были обычными людьми. Это были люди, лишенные моральных принципов, способные довести до убийства, если потребуется. Их ничто не останавливало, их ничто не могло сдержать. Жестокость была их инструментом, а безразличие — щитом. — Не трать наше время, щенок! Или ты хочешь, чтобы я проучил тебя уже по-другому?! — рявкнул Такеши, его голос был полон презрения.       Постепенно приходя в себя, я предпринял попытку встать. В глазах больше не темнело, но боль не отступала. Повторный удар ногой, вероятно, окончательно сломал ребро, что означало временную неспособность к тренировкам. Но я понимал, что нельзя тратить время на отдых или реабилитацию. Отставание от группы означало бы, что я стану “исключённым”.       Самосовершенствование, познание себя — всё это требовало движения вперёд, невзирая на боль, на любые препятствия. Путь был один: через саморазрушение.       С трудом, прерывисто дыша и слегка дрожа, я наконец поднялся на ноги, одной рукой придерживая больной бок, а другой — опираясь на колено, чтобы удержать равновесие. Тело ныло от боли, а в голове крутилась только одна мысль: выжить.       Все дети смотрели на меня. Жалость в их глазах была очевидна, ведь я был не первым, кто подвергся насилию со стороны взрослых. Нам никто не обещал лёгкой жизни. Мы все проходили через этот ад, через боль, через унижение.       “Трагедия?” — спросите вы. Но это было лишь разминка, подготовка к настоящему аду, который ожидал нас впереди. Там боль станет обыденностью.       Сначала крик, слезы, мольбы, умоляющие о пощаде. Потом тишина. Пустота. Мы перестали показывать боль. Лица стали масками, лишенными выражения.       Мозг избавляется от лишнего. Избавляется даже от инстинктов, что делают нас людьми. Падение от броска – норма. Удушение — норма. Всхлипы от боли — бесполезная трата времени. Цель одна — падать как можно меньше. Быстро подниматься. Это единственный способ выжить. Идеально — научиться отправлять других в нокаут, причиняя боль.       Взрослые сильнее. Больше. Искуснее. Преодолеть этот разрыв сложно, почти невозможно. Но, переводя дыхание после каждого спарринга, нужно подниматься. Даже когда внутри — пустота. Когда ты — ничто.

***

      Я моргнул, и мне уже семь. Семь лет в этом белом аду. Число детей сократилось до тридцати трех. Но с каждым новым уровнем сложности их становилось всё меньше. Нас отсеивали, как ненужный мусор. Но дни не менялись. Рутина оставалась неизменной.       Снова и снова одно и то же. Каждый рассвет — лишь повторение предыдущего дня. Те же белые стены, те же безликие инструкторы, те же бессмысленные команды. Учиться. Учиться. Учиться. Бесконечно. Нет ни начала, ни конца. Только замкнутый круг, вечное повторение, лишённое всякого смысла.       Отдых? Это слово здесь не существовало. С каждым днём задания становились всё сложнее. Нас испытывали на прочность, выжимая последние силы. Уровень сложности повышался, а вместе с ним происходила и “сортировка” детей. Если говорить прямо, то они умирали прямо у нас на глазах. Они просто не выдерживали нагрузки. Мы, ученики этого проклятого заведения, застряли в этой бесконечной петле, в этой ужасной реальности. Каждый день мы делали одно и то же: отрабатывали удары, заучивали новые техники, учили новый материал, терпели боль. И так до бесконечности.       Разговоры? О них давно забыли. Здесь некому жаловаться, некому сочувствовать. Каждый сам за себя. И каждый обречен на одиночество.       Учебная программа постоянно усложнялась, менялись методики обучения, но суть оставалась прежней: сломить, подчинить, превратить нас в послушные машины. Сегодня. Завтра. Послезавтра. Неделя, месяц, год — всё одно и то же. Снова. И снова. И снова. Эта рутина душила, затягивала, как зыбучий песок, лишая нас всякой надежды на спасение.       Следующий день наступал неумолимо, как приговор, который нельзя обжаловать. Солнце вставало, как и прежде, и вместе с ним приходила необходимость. Учить новый материал. Зубрить, запоминать, понимать. Нельзя отставать. Это единственный способ выжить. Запомнить, впитать, усвоить. Иначе — гибель. Здесь нет права на ошибку, нет права на слабость. Выбывший — значит, вычеркнутый из списка живых. Прощай, прошлое.             Тебя забудут, как неудавшийся эксперимент. Выкинут во мрак, и ты станешь никому не нужен.       Вчерашний день прошёл без проблем? Это ничего не значит. Сегодня всё может измениться. Сегодня может оказаться сложнее, чем когда-либо. Сегодня может стать последним днём.

"И это был один из отрывков моей жизни"

"Кто сражается с чудовищами

тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом не стать

чудовищем.

И если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя."

Фридирих Ницше

***

— Построиться! — Приказ резал воздух, знакомый и леденящий душу. Он звучал ежедневно, как неизбежный приговор, как эхо прошлого, которое мы не могли забыть. И мы знали: ослушаться нельзя. За неповиновение ждало наказание — не физическая боль, а что-то гораздо более страшное. Сердце, казалось, давно очерствело, привыкло к этому холоду, к этой тишине, предшествующей буре. Хотя… иногда, в редкие моменты, оно всё ещё отзывалось, сжималось от этого приказа, напоминая о том, что когда-то я был другим. Эти моменты нужно было подавлять, искоренять, стирать из памяти.       Мы, словно биороботы, выстраивались в ровную шеренгу, подчиняясь заложенной программе. Лица застыли масками: усталость, страх, боль — всё стёрто, закрашено пустотой, нанесенной нашими палачами. Мы все были похожи друг на друга, как матрёшки — одинаковые, безжизненные, пустые. Но за этой пустотой, за этой мертвенной маской, где-то глубоко внутри всё ещё прятались лица. Лица, которые я когда-то знал, лица тех, кто был рядом, когда мы ещё были детьми.       Семьдесят семь. Нас было семьдесят семь, когда всё только начиналось. Сейчас — двадцать пять. Три четверти исчезли, как будто их никогда и не существовало.       “Слабые выбывают” — вот истинный закон этого места, безжалостный и неумолимый. Отсеянные, сломанные, уничтоженные, превращенные в прах. Я пытался вспомнить их имена, но воспоминания уходили так же быстро, как и приходили, растворяясь в пучине безразличия.       Рядом со мной стоял мальчишка. Он задыхался, хватал воздух ртом, корчился от боли. Лицо его исказила мука. Я видел это. Я ощущал холодное безразличие. Как будто смотрел со стороны, наблюдая за происходящим в кино. Что с того? Не выжил — значит, так тому и быть. Не моя проблема. Его слабость. И всё же… где-то в глубине, в самой дальней комнате моего сознания, промелькнуло слабое воспоминание. Кто-то так же задыхался когда-то…       Глухой удар. Тело рухнуло на белый пол, как сломанная кукла. Его хрип, предсмертные конвульсии, обратили на себя все взгляды. Но потом — тишина. Лишь тишина, которую я знал слишком хорошо. Тишина, которая когда-то казалась мне другой, живой, наполненной смыслом…       Он умер. Снова смерть.       Смерть перестала быть чем-то из ряда вон выходящим, чем-то трагичным. Она стала частью рутины, обыденным явлением, не вызывающим никаких эмоций. Каждый день: трупы уносили, а жизнь продолжалась. Каждый день: лица без эмоций, скрывающие внутреннюю пустоту. И с каждым днём всё глубже и глубже мы погружались в эту бездну, всё сложнее было вспомнить, что было ДО, до того, как нас лишили всего человеческого.       Когда-то я знал страх. Я чувствовал его острую, как лезвие, боль, знал тягостный ужас перед неудачей, видел, как он уничтожает других, ломает их, выпивает их души. Я наблюдал за этим снова и снова, пока это не стало моей жизнью, моей реальностью. Но в конечном итоге, страх исчез. Он выгорел дотла, оставив после себя лишь пепел и ледяной холод. Потому что я осознал: мне больше нечего терять. Независимо от того, сколько страданий, отчаяния или боли испытывают другие, со мной уже ничего не случится. Я уже мёртв внутри. Так я думал… До того дня, когда всё изменилось.

      "Самую большую душевную боль

нам доставляют

наши собственные эмоции"

Лорд Пречер

***

      Каждый день кто-то из нас оступался, нарушал неписаные правила, выходя за рамки дозволенного. И тогда наступала расплата. Наказания были обыденностью, привычным элементом нашего существования. Синяки и ссадины стали неотъемлемой частью нашей жизни. Никто больше не удивлялся. Просто принимали это как должное.       Кнут. Его свист был самым частым звуком, разрывающим тишину белых стен. Удары обрушивались на спину, безжалостные, лишающие сознания, ломающие волю. Так “воспитывали” тех, кто осмеливался отойти от черты, кто позволял себе проявлять индивидуальность.       Я не был исключением. Моя спина тоже помнила эти “уроки”, эти жестокие и бессмысленные наказания. Каждый удар плети отзывался болью, раздирал кожу, оставляя кровавые рубцы. И эти шрамы — не только на теле, они глубоко внутри, в самой душе. Они кровоточат до сих пор, напоминая о пережитом ужасе.       Спина — карта моего прошлого. Карта боли, страданий, унижений. Бесконечные, болезненные отметины. Спать приходилось на боку, чтобы хоть немного облегчить агонию. Здесь выживал только сильнейший. Слабые ломались и умирали. Такова была наша реальность.       Мы привыкли. Мы приняли это. Что толку протестовать, если всё равно ничего не изменить? Бессилие душило, отравляло душу. Было только два пути: либо терпеть боль, пока она не сломает тебя окончательно, либо… не выжить. И мы терпели, сжав зубы, вцепившись в эту жизнь, как в спасательный круг. Мы терпели, ожидая, когда смерть придёт и избавит нас от этих мучений.       И вот, опять. Я снова оступился, снова нарушил какую-то нелепую “норму”, установленную этими людьми. Это означало, что пришло время для исправления, для “ремонта”. Инструктор, словно безжалостный палач, вновь достал свой инструмент — кнут, символ власти и насилия. Только на этот раз он решил сменить мишень.       Не спина, как обычно. Не привычная боль. Он целился в лицо. Инстинкт самосохранения вспыхнул в моём сознании. Увернуться? Возможно. Но цена за это — удвоенная расплата, более жестокое и унизительное наказание. Решение было принято мгновенно, без колебаний: защищаться нельзя.       Взрыв. Мгновенная вспышка ослепляющей боли. Удар пришелся в лоб, словно кувалдой по голове. Оглушающий звон разнёсся по ушам, словно тысячи колоколов зазвонили одновременно, разрывая барабанные перепонки. Мир поплыл, перед глазами появились яркие вспышки, сознание начало ускользать.       Неуклюже, словно марионетка, у которой обрезали нити, я рухнул на спину, ударившись затылком об пол. Нелепое, бессмысленное падение. И вот, вся эта тяжесть, вся боль, все эти шрамы — обрушились на мою истерзанную спину, словно сотни кинжалов вонзились в неё одновременно. 177 шрамов, каждый из которых помнил боль, каждый из которых был свидетельством унижения, вдруг закричали, требуя внимания. Невыносимая, всепоглощающая боль. Но я стиснул зубы до хруста. Заставил себя дышать ровно и спокойно.       В этот момент в голове промелькнула странная мысль. Не похоже ли всё это на “Эксперимент Милгрэма”?       Сжался. Замер. Нельзя показать боль. Нельзя проявить эмоции. Боль — это помеха, ненужная слабость. Жалость? Её здесь нет. На неё никто не купится. Слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Поэтому я терпел. Заставлял себя дышать, заставлял себя не чувствовать. Просто смотрел в белый потолок, ожидая, когда это всё закончится. Ожидая, когда наступит облегчение. И это происходило уже не впервые. За всё время, проведённое в этом месте, меня наказывали тринадцать раз.       Фигура инструктора, словно тень, выпрямилась надо мной. Он оценил результат, удостоверился, что наказание достигло цели, и растворился в белизне стен. Ушёл. Одного удара оказалось достаточно, решил он. Ирония судьбы. Я лежал на полу, чувствуя, как сознание медленно возвращается ко мне, и задавался вопросом: почему именно я? Почему именно я оказался в этом месте, в этом аду, в этой темной бездне, лишенной всякой надежды?       И не только я. Здесь было ещё семьдесят шесть таких же детей, как и я. Мы все были жертвами, узниками, подопытными крысами в их жестоком эксперименте. За что? За какие грехи мы заслужили это? На этот вопрос никто не давал ответа. Вопросы оставались без ответа, словно эхо, блуждающее в пустоте.       Пока я метался в этих мыслях, по лицу потекла кровь. Тёплая, вязкая жидкость, стекающая из разбитого лба. Два алых ручья, похожие на слёзы, которые я уже давно разучился проливать. Один, стремясь поскорее добраться до цели, стекал по щеке, достигал подбородка и падал на пол, оставляя на белом фоне алое пятно. Второй, словно желая избежать контакта с глазом, огибал его, но всё равно неумолимо устремлялся к подбородку, чтобы повторить печальную участь первого.       Каждый день одно и то же. Питание, лишённое вкуса. Изнурительные тренировки, доводящие нас до изнеможения. Болезненные падения, сломанные кости, кровь и пот. Мы изучали все виды боевых искусств: каратэ, айкидо, бокс, кикбоксинг, АРБ, греко-римскую борьбу, кун-фу, дзюдо, тхэквондо. Мы тренировались с четырёх лет, не зная отдыха. Мы изучали науку, философию, понимания реального мира без розовых очков. Но ответ на главный вопрос так и не приходил. Зачем? Зачем мы тратим на это свою жизнь? И кто я на самом деле?       Нам твердили: это эксперимент. “Реинкарнация Сверхчеловека”. Их амбициозный проект, основанный на философии Ницше, был направлен на создание нового типа людей - лидеров, вождей, которые будут править миром, используя силу и жестокость. Они мечтали о создании армии безжалостных машин, способных на всё ради достижения цели.       Но даже в этом месте находились те, кто не хотел быть сверхчеловеком. Хотели доказать, что они "особенные". Я наблюдал, как появлялись так называемые “герои”, как они пытались бороться против системы, доказывая, что весь этот проект — сплошной бред. Они шли прямо в лоб инструкторам, бросая им вызов, не боясь последствий. Они делали это ради себя, ради того, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя живыми.       Но их ждал один и тот же исход. Жестокое наказание, сломанные кости, унижение и, в конечном итоге, смерть. Некоторые осознавали это и пытались остановить бунтарей, но те не слушали, одержимые своей идеей.       И меня одного мучил вопрос: что остаётся от Сверхчеловека, если убрать из него все человеческие чувства? Без эмоций, без сострадания, без любви — кто он? Я первым начал понимать, куда это всё ведёт, во что мы превращаемся.       Сверхчеловек без человечности — это не сверхчеловек, а монстр.       Если я не хотел быть этим монстром, если я не хотел становиться сверхчеловеком, то кем же я хочу быть? Этот вопрос эхом отдавался в моей голове, требуя ответа. Кровь, всё ещё струившаяся по лицу, словно печать, отметила это мгновение, момент истины. И ответ пришел. Я открыл глаза, и он прозвучал в голове, как раскат грома, оглушая меня своей простотой и силой:

“Свободным”.

      Это слово, словно пламя, вспыхнуло во мне, разгораясь всё сильнее и сильнее, заполняя всю мою душу неукротимой решимостью. Бежать. Вырваться из этой клетки, из этих проклятых стен. Сбросить оковы, которые связывали меня по рукам и ногам, лишая меня возможности дышать. Стать вольным. Я хотел разорвать эти чёртовы цепи, что держали меня в тени, в этой тьме, превращая в послушную марионетку.       Почему? Почему я выбрал свободу, а не власть, которую они мне предлагали? Почему я отказался от возможности стать сверхчеловеком и предпочёл бежать в неизвестность?       Потому что я всю свою жизнь провёл в клетке. Потому что я всегда был одинок. Не имея собственного тела. Не чувствуя ничего. Я был всего лишь машиной, запрограммированной на успех.       Мне всю жизнь твердили о том, что я должен быть больше, чем "Идеалом". Быть "Недостижимым и Богоподобным". Каждый день, я слышал холодные и отстранённые слова, которые слетали с уст инструкторов "Ты должен стать лучше, чем сейчас".

"Я хотел это изменить. Отказаться от этого проклятья"

***

      Помню день, когда мы решали задачи по математике, этот день остался в памяти как один из самых запоминающих. Тогда мне уже было 10 лет и мы погрузились в "нахождение площадей криволинейных трапеций и определение интегралов". В эти сложные задачи, которые требовали от нас не только знаний, но и сосредоточенности.       Время неумолимо тикало. Из тридцати минут осталось всего пятнадцать. Половина. Я, к своему удивлению, уже добрался до последней задачи. Спокойно обдумав все предыдущие, я теперь спокойно обдумывал, как наилучшим способом подойти к другой задаче. Я намеренно сделал ошибки. Я мог набрать максимальный балл, но я прекрасно понимал, что это приведёт лишь к повышению сложности. И я сделал это, чтобы другие дети могли продолжать учиться.       “Что за чертовщина?” — спросите вы. И я отвечу. За время наблюдений я, наконец, понял систему этого места.       Если хотя бы один ученик превосходил “норму”, набирал больше баллов или получал максимум сложность тут же поднималась. Я не знал, на какие этапы и подуровни она разбита, но факт оставался фактом: я был тем самым учеником, который всегда был лучше всех. Поэтому я решил: надо притормозить. Дать остальным шанс. Из-за меня они умрут и я останусь один. Они не заслуживают такого конца.       Сделав вид, что я задумался над задачей, я уставился в пустоту, изображая крайнюю сосредоточенность. Актёр из меня был тот ещё, но я старался. Мне нужно было казаться “нормальным”. — Осталось десять минут. — прозвучал голос инструктора       Спокойная обстановка мгновенно рухнула. Все засуетились. Карандаши заскрипели в спешке. Кто-то, видимо, ошибся и яростно стирал ластиком. Я же знал, что поступил правильно.       Но тут дверь скрипнула. В класс вошёл он. Мужчина. Его лицо, как всегда, выражало угрюмость. Он шёл неспеша, словно неторопливо. Но в воздухе мгновенно повисло напряжение. Все замерли, не понимая, чего ждать. В моей груди застучало ощущения тревоги. Я слишком хорошо знал этот взгляд.       Взрослые редко вмешивались во время теста. Чаще всего это происходило, когда кто-то терял сознание от напряжения или, что было совсем уж постыдно, пытался списать. Но сейчас все выглядели совершенно нормально. Все, кроме меня. Я чувствовал этот пристальный взгляд. Я знал, что он пришёл именно ко мне. Неужели он понял мой замысел?       Мужчина, его лицо не выражало ничего, остановился слева от меня, бросил мимолетный взгляд на мой бланк, а затем впился взглядом прямо в мои глаза. Его называли "X". Он был создателем этого места.       Почему не по имени? Потому что никто не знал его реальное имя. Даже инструктора. Он был единственной загадкой этого учреждения. — Егор... — произнёс он.       От его голоса по спине пробежал ледяной холодок. Медленно повернулся, поднял голову, пытаясь казаться невозмутимым. И у нас начались игра в "гляделки". Но это скорее гляделки были не с человеком, а с пустотой. Его глаза выражали тёмную пустоту, которую было сложно разгадать.       Но так или иначе, кажется он понял, что я делаю. Мой план раскрыт. Всё стало ясно, как день. Он знал о моём намерении, видел мою игру насквозь. Я должен был держаться до конца, продолжать играть роль глупца, наивного ребёнка, не понимающего всей серьёзности ситуации. — Покинь комнату, — приказ прозвучал сухо и безапелляционно, не оставляя места для возражений.       Я медленно встал со своего места, стараясь скрыть дрожь в коленях, контролируя каждое своё движение. Почувствовал, как на меня устремились взгляды остальных учеников, полные любопытства, страха и, возможно, зависти. Им было интересно, что произойдёт дальше, какая участь меня ждёт. Я не смел оглянуться, чтобы не выдать своего волнения.       Я вышел из класса, следуя за мужчиной, словно приговорённый, идущий на казнь. Тишина давила на уши, как будто вокруг не было никого, кроме нас двоих.       Мы вошли в маленькую комнату, лишенную всяких украшений. Здесь не было ничего, кроме стола и двух стульев. Это место предназначалось для допросов. Мне указали сесть.       Медленными и неуверенными шагами я подошёл к стулу и ровно уселся, сохраняя невозмутимое выражение лица. Внутри всё клокотало от страха, но снаружи я был спокоен, как поверхность замерзшего озера.       "X", стоя у окна, скрестил руки за спиной и глядя на пейзаж за окном он, с тяжёлым вздохом который читался как "разочарование и любопытство", задал мне вопрос: — Чего ты этим хочешь добиться? — резко спросил он, обернувшись ко мне. Его взгляд был острым, пронизывающим, как ледяной кинжал. Я почувствовал, как в висках застучала кровь, как сердце бешено заколотилось в груди. — О чём вы? — попытался я сыграть глупца, зная, что это бесполезно, что он видит меня насквозь, что у меня нет шансов обмануть его. — Не прикидывайся. Ты же понимаешь, о чём я говорю. Зачем ты намеренно допускаешь ошибки? Зачем ты сдерживаешь свой потенциал?       Открыв рот, дабы сказать в свою защиту бессмысленное оправдание, "X" меня перебил: — Кажется, ты решил все задачи, — отвлёкся он от моей попытки оправдаться, сменив тактику. Голос его был ровным и спокойным, но в нём сквозило скрытое напряжение, угроза, которую я хорошо чувствовал. — Да, — ответил я коротко и чётко, не отводя взгляда. — И ты уверен, что наберёшь идеальный балл? Что ты превзойдёшь всех остальных?       Я знал, к чему он клонит, знал, что сейчас наступил момент истины. Я сделал свой выбор, и теперь мне нужно было его отстоять. — Нет, это не так, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие, но это давалось с трудом. Мои ладони вспотели, а дыхание стало более частым. — Ну, разумеется, нет — усмехнулся он, его глаза сузились, словно у хищника, готовящегося к прыжку. — Зачем же было тратить время на решение задач, если ты не собирался делать это на полную силу?       Я намеренно сделал несколько грубых ошибок, чтобы не выделяться из общей массы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Я хотел остаться в тени, чтобы иметь возможность действовать, когда придёт время. — Зачем ты ленишься? — Его голос стал жёстче, в нём зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. Он больше не играл в вежливого собеседника. — По правилам это не запрещено — ответил я, стараясь сохранить безразличие на лице, контролируя каждое слово и жест.       Я понимал: если на специальном тесте я не получу максимальный балл, нас всех не выведут на следующий уровень. Но это было не главным, не самым важным. Главным была вера в то, что я делаю правильно, что мой выбор оправдан, что я поступаю по совести. — Раз так, значит, есть лишь одна причина сдерживаться — заключил он, словно подводя итог нашим прениям.       Мужчина резко выпрямился, его холодный, пронизывающий взгляд впился в меня, словно скальпель, готовый вскрыть каждую мою мысль, проникнуть в самые сокровенные уголки моей души. Его палец, острый, как клинок, вдруг уперся мне в грудь, и от этого прикосновения по спине пробежал ледяной озноб. Он вторгся в моё личное пространство, пытаясь сломить мою волю. — Ты понял, по какому принципу устроен учебный план, не так ли? — Голос его звучал, как скрежет металла, безжалостно и без капли сомнения. — Получаешь идеальный балл на специальном тесте, и сложность для всех учеников повышается, что приводит к увеличению числа выбывших, — процитировал я, зная, что он ждёт от меня именно этих слов.       Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в моё сознание, словно яд, разъедающий разум, отравляющий душу. — Ты хочешь это предотвратить? Ты пытаешься спасти этих слабых, никчёмных детей?       Тишина. Давящая, гнетущая тишина. Только тиканье часов на стене, отсчитывающих секунды до моего ответа, напоминало о течении времени. — Неужели у нас появился ученик, который именуется как “Умный, но ленивый”? Хочешь всех спасти? Хочешь быть человеком, а не сверхчеловеком? — В его голосе прозвучала насмешка, презрение, ирония. — И что если это так? Что вы мне сделаете? — Я пытался сохранить самообладание, показать ему, что меня не сломить, что я не боюсь его угроз.       Его губы искривились в полуулыбке, но в глазах не было ни капли тепла — лишь холодное любопытство, как будто я был подопытным кроликом, внезапно проявившим признаки разума. — Понятно… — пробормотал он, тут же изменившись в лице. Кажется, я его разочаровал, не оправдал его ожиданий. Хотя я мог его понять. Я это делал не потому, что мне так хотелось, а потому что я устал от этих бессмысленных смертей, от этого бессмысленного насилия. Я уже сделал свой выбор, и я не собирался сворачивать с намеченного пути. Я хотел спасти, и если не всех, то хоть кого-то.       Он молчал. Долго. Так долго, что я начал слышать собственное сердцебиение — гулкое, учащённое, будто пытающееся вырваться из клетки моей грудной клетки.       Но потом его взгляд снова нашёл меня. И он заговорил, произнося каждое слово чётко и отчётливо, словно вынося приговор: — Делай что хочешь. Живи, как знаешь. Но знай: если ты продолжишь в этом же духе, то тебя будет ждать наказание, которое тебе не понравится. — Наказание? Но в правилах же… — Не переживай, — перебил он меня, усмехнувшись. — Я могу моментально исправить этот досадный пунктик, чтобы все дети, включая тебя, не сдерживались, а учились на полную мощь, выкладывались на все сто, шли до конца. Да так, чтобы они выходили за свои пределы, — его голос стал тихим и зловещим. — Иначе они все умрут.       Я лишь промолчал, сжав кулаки. Это он пытается мной манипулировать, играя на моих чувствах, используя мою жалость к другим? Он хочет, чтобы я отбросил свою человечность окончательно, чтобы превратился в безжалостную машину? Он хочет, чтобы я предал себя, отказался от своей свободы?       Если это так, то мне нужно было сделать сложный выбор, от которого зависела моя дальнейшая судьба. Защитить этих детей, спасти им жизни, или же сохранить свою свободу, не позволяя системе сломить меня. Но если я попытаюсь защитить детей, это будет стоить дорого, лишусь свободы, это сломает меня, разрушит всё, что я так долго пытался сохранить. А если я выберу свободу, то я стану тем монстром, которым они меня хотят видеть. Позволю детям умереть.

"Чтобы защитить свою свободу, мне придётся её отбросить."

— И главное, запомни мои слова, — тут же он вывел меня из раздумий, словно прочитав мои мысли.       Он наклонился чуть ближе, нарушая моё личное пространство, и его дыхание, горячее и тяжелое, обожгло мою кожу. — “Те, кто обладает силой, но не использует её, — глупцы”.       Голос его звучал теперь тише, почти шепотом, а моё выражение лица оставалось прежним - невозмутимым и спокойным. Но в тот самый миг, на уровне инстинктов, я понял: эту фразу нужно запомнить, во что бы то ни стало. Врезать в память, выжечь в сознании, как клеймо. Потому что за ней скрывалось что-то важное, что-то, что может стоить жизни, что может изменить всё.       Но помимо любопытства, желания разгадать эту загадку, в груди поднялось что-то ещё.              Что-то тёмное, колючее, обжигающее, как раскалённый металл. Как будто тысячи крошечных игл впивались в моё сердце, наполняя его ледяным ужасом, парализуя волю.       Мне начал не нравиться этот человек.       Не просто не нравиться — я почувствовал к нему острую, почти физическую неприязнь, отвращение, граничащее с ненавистью. Каждое его слово, каждый взгляд, казалось, оставляли на моей коже липкий, мерзкий след, словно прикосновение чего-то гнилого, разлагающегося. Я хотел отмыться от него, избавиться от этого ощущения.       После этого странного разговора меня отвели обратно в комнату и посадили на место, словно я был провинившимся щенком, наказанным за непослушание.       Тишина.       Густая, давящая, словно вата в лёгких, лишающая возможности дышать. Тишина, которая обрушилась на нас, словно бетонная плита, придавливая к земле.       И тогда раздался сигнал.       Резкий, пронзительный, как нож в тишине, разрывающий барабанные перепонки. Сигнал, означавший конец тестирования, конец надежды.       Дети в тот же миг опустили ручки, словно по команде, как запрограммированные роботы, без единого исключения.       Таково было правило, установленное свыше.       Такова была норма, которой мы должны были подчиняться беспрекословно.       Но…       *Чирк-чирк-чирк*       Один звук, нарушающий тишину.       Потом ещё один, более отчаянный.       Мелкий, нервный, дрожащий, как крылья бабочки, попавшей в ловушку.       Кто-то всё ещё писал, не подчиняясь правилам, не желая сдаваться.       Я повернул голову, повинуясь инстинкту.       Мальчик. Лет десяти. Его звали Илья. Его пальцы судорожно сжимали ручку, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Капли пота падали на бумагу, смешиваясь со слезами, размазывая чернила. Он писал, всхлипывая, задыхаясь, будто каждое движение руки отнимало у него последние силы, словно он боролся со смертью. — Нет… Нет… Ещё чуть-чуть… Я решу… Я должен решить…       Его шепот был похож на предсмертный хрип, на мольбу о пощаде.       Двери распахнулись, словно от взрыва.       Вошли взрослые.       Они шли ровным, механическим шагом, словно солдаты, запрограммированные на одно действие. Их лица были пусты, как выбеленные холсты, глаза — стеклянными, лишёнными жизни.       Мальчик не остановился, он продолжал писать, не обращая внимания на их приближение.       Его схватили за руку, грубо и безжалостно. — НЕТ! ОТПУСТИТЕ! — Его голос сорвался в визг, полный ужаса и отчаяния. — ЕЩЁ ЧУТЬ-ЧУТЬ! Я ПОЧТИ РЕШИЛ! Я ДОЛЖЕН РЕШИТЬ! — Он дергался, сопротивлялся, цеплялся за стол, но взрослые были сильнее, они превосходили его по силе и размеру.       И тогда…       Его вырвало от ужаса. Желтая масса изверглась из его рта, смешавшись со слезами и слюной, окропив пол и одежду. Отвратительный запах разлился по комнате, вызывая тошноту, но взрослые даже не поморщились. Они были невосприимчивы к чувствам, к боли, к страданию.       Они взяли его под руки, грубо и бесцеремонно, и потащили к выходу, не обращая внимания на его крики и мольбы.       А затем — оглушающий крик, пронзивший тишину, как молния.       Крик страха, боли, отчаянья и осознания того, что он не выжил, что он потерпел поражение, что его ждёт смерть.       Его голос был настолько неестественным, искажённым ужасом, что казалось — это воет не человек, а раненый зверь, чувствующий близость смерти, предчувствующий свою гибель.       Потом — тишина, оглушительная и пугающая.       Двери закрылись, отрезав нас от внешнего мира, оставляя нас один на один с нашим страхом.       Никто не пошевелился, никто не произнёс ни слова.       Лишь несколько пар глаз мельком скользнули в ту сторону, где только что был мальчик, прежде чем быстро отвернуться.       Остальные продолжали смотреть вперёд, в пустоту, как будто ничего не произошло, как будто всё было в порядке, как будто так и должно быть.       Но я знал.       Я знал, что это ненормально, что это чудовищно, что это бесчеловечно.       Что это никогда не было нормально, что это никогда не должно было произойти.

***

      Идя медленно по белым коридорам, я спокойно шёл в назначенный мне зал для тренировок. Мои шаги эхом отдавались в длинном пространстве, но меня это никак не волновало.       Войдя в помещение, я начал сразу же анализировать место, в которое я пришёл для испытания.       Огромный зал, залитый холодным, неестественным светом неоновых ламп, более всего напоминал стерильный бокс для вивисекции, а не тренировочный полигон. Атмосфера была пронизана ощущением предстоящей жестокости. Свет падал под острым углом, акцентируя геометрическую точность помещения и отбрасывая длинные, искажённые тени от массивных колонн, будто расчерчивая пространство на тактические сектора, предназначенные для расчёта оптимальных траекторий и укрытий.       Воздух был пропитан специфическим запахом — смесь металла, дезинфицирующих средств и дешёвого синтетического покрытия пола. Запах, знакомый до тошноты, отпечатавшийся в памяти, как маркер всего, что я ненавидел в этом месте. Сегодня он казался особенно чуждым, отвратительным, словно предупреждение о грядущих событиях.       Инстинктивно я провёл первичную разведку, машинально оценивая обстановку и определяя возможные пути отступления, на случай, если ситуация выйдет из-под контроля.       Отметил расположение выходов: два в северной стене, примерно в десяти метрах друг от друга, один заблокирован стальной решёткой, с признаками недавней сварки. Окна на втором этаже — бронестекло, отражающее свет, блики мешали разглядеть лица наблюдателей, но я точно знал, что там находится инструктор, контролирующий каждый мой шаг. — Подожди немного, Егор. Испытание скоро начнётся. — разнёсся голос Константина Владимировича со второго этажа. — В чём суть испытания? — сразу же я задал главный вопрос, который меня терзал изнутри.       После 5 секундного молчания, инструктор произнёс: —Тебя привели сюда с одной целью. Проверка твоих способностей в реальном бою. И сдерживаться не нужно. — То есть, я могу довести ситуацию до реального убийства? — Я переспросил, желая убедиться, что правильно понял полученный приказ. Необходимо было точно понимать границы дозволенного, чтобы избежать лишних проблем. — Понимай мои слова буквально, но до тех пор, пока мы тебя не остановим. — Хорошо — ответил я, внутренне анализируя полученные инструкции. Я должен был руководствоваться лишь одним — выживанием и выполнением приказа.       Но вот исход был таким, каким я не хотел его заканчивать. Сегодня я должен буду убить своих противником, но я не хотел этого. Я не хотел становиться монстром окончательно. Но если не подчинюсь — меня возможно ждёт наказание, которое меня окончательно сломает. Потеряю свободу.       Фигура Константина Владимировича, обведенная сигаретным дымом, замерла, как манекен в витрине магазина. Он наблюдал, оценивал, ждал.       Взрослые, вооруженные и опасные, вошли в зал рассредоточенной группой. Их движения напоминали алгоритм плохо запрограммированных дронов: резкие, угловатые, с избыточной амплитудой. В них не было грации, плавности, скоординированности. Они были грубыми, неуклюжими, предсказуемыми.       Я произвёл быстрый подсчёт: пятеро. Лидер, судя по тому, как остальные неосознанно копировали его шаг, — бывший военный, прошедший через многое. Лицо, изрезанное шрамами, взгляд холодный и безжалостный. Руки в шрамах от ножевых порезов, мизинец левой кисти отсутствует. Травма получена не в бою — рана аккуратно зашита, что указывает на медицинское вмешательство. Вероятно, медицинское удаление после заражения.       Остальные четверо мало чем отличались от лидера. Такие же грубые, жестокие и опасные. Но я заметил, что один из них, худощавый парень с жёлтыми зубами, сильно хромал. Значит, он сейчас ранен. Это может стать моим преимуществом.       Как я и предполагал, мне сейчас придётся сражаться с ними. Буду сражаться за свободу, которая будет стоить чужих жизней и, конечно же, моей человечности.       Я быстро обдумывал возможную стратегию, анализировал сильные и слабые стороны противника, оценивал шансы на победу. У них было преимущество в количестве и физической силе. Но я был быстрее, ловче и хитрее. Главное — не дать им окружить меня, не позволить загнать в угол. Я же, хоть и маленький, но очень быстр, и, владея множеством техник боевых искусств, могу смело заявить, что эти отморозки никогда не сталкивались с такими противниками, как я. Так что их первое впечатление будет основано на недооценке, на пренебрежении, на самоуверенности. Они думают, что я — всего лишь ребёнок. Они ошибаются. — Думал, пошутили... Мы реально будем драться с этим мелким? Ему даже и четырнадцати нет. Он хоть раз в своей жизни женскую грудь трогал? — голос первого, самого крупного, прозвучал, как скрип ржавых петель, нарушая напряжённую тишину. Он с хрустом размял суставы, демонстративно выгнув шею, показывая свою силу. Шрам в форме полумесяца над ключицей — след от цепного удара, оставленный кем-то, кто умеет обращаться с оружием. Плохо залечен. Это говорит о его небрежности, о его самоуверенности. — Согласен, это какой-то абсурд, — подхватил второй, худощавый, с жёлтыми зубами и крысиной ухмылкой. Его пальцы нервно перебирали пряжку ремня, выдавая его волнение. — Если против нас поставили десятилетку то значит, этот пацан что-то умеет — Он фыркнул, выдыхая струю ментолового воздуха. — Значит, он что-то может, чтобы выжить. Ладно, "мальчишка", нападай на нас с намерением… Нет, с намерением нас реально убить. Если не хватит задора, мне будет скучно, и я быстро с тобой закончу.       Как я и предсказывал, у них сейчас складывается первое впечатление обо мне. Маленький мальчик, возраста 10 лет, без оружия, будет сражаться с опытными бойцами, готовыми убивать. Они считают меня лёгкой добычей, но они жестоко ошибаются.       Лидер, человек с лицом боксёра-пенсионера, изуродованным шрамами, шагнул вперёд, намеренно грохнув ботинком о пол, создавая впечатление силы и уверенности. Его тень накрыла меня, нависла надо мной, но я не отступил ни на шаг. Вместо этого я рассёк расстояние между нами мысленной сеткой координат, оценивая его скорость, реакцию и возможные варианты атаки. Я был готов. Инструктор наблюдал сверху, его силуэт за стеклом второго этажа был неподвижен, как каменная статуя, лишённая эмоций. И я решил, что пора показать свои истинные силы. — Если хочешь, мы можем дать тебе оружие, — лидер пнул чёрную сумку, валявшуюся в углу. Металл внутри звякнул, словно погремушка, манящая ребёнка. Звук расплылся по залу, теряясь в высоте потолка, усиливая ощущение нереальности происходящего. — Инструктор, это приказ? — Я повернул голову вверх, к стеклу, пытаясь установить зрительный контакт. Ответ пришёл без задержки, как заранее записанная реплика: — Да. Делай, как он говорит. Выбирай. Ничего нового ты там не увидишь. Используй это в свою пользу. — прозвучал голос со второго этажа. Константин Владимирович смотрел за всем этим с долю волнения.       Но я мог его понять. Константин Владимирович был единственным, кто проявил ко мне малую крупицу заботы. Помниться, он однажды принёс мне мармелад. Такая роскошь в этом месте просто была редкостью. Я всё ещё помню этот вкус сладости, но также этот момент вызвал во мне чувства "надежды". Надежда того, что кто-то видит во мне не монстра и не продукт, а ребёнка.       Сумка лежала распахнутой, словно пасть хищника, демонстрируя своё содержимое. Я взглянул внутрь, оценивая возможности:       Лезвие ножа блеснуло тускло в свете ламп — заточка односторонняя, рукоять обмотана изолентой для лучшего хвата. Примитивное оружие, не требующее особых навыков. Электрошокер — китайская подделка, максимальное напряжение не выше 50 кВ. Эффективно только при прямом контакте, легко блокируется. Дубинка телескопическая, сталь марки 4140. Вес — 600 граммов, длина в разложенном состоянии — 52 см. Универсальное оружие, требующее скорости и точности. И обычная железная палка, кусок арматуры. Размер — 30 сантиметров. Самый простой и надёжный вариант. Пойдёт.       Взяв в руки железную палку, которая была длиной в 30 сантиметров, я стал её анализировать. Рукоять холодно прилипла к ладони, отбирая тепло. Вес — 450 граммов, баланс смещён к концу, что позволяло наносить точечные удары с высокой силой. И переведя свой взгляд на противников, я увидел в их глазах смесь удивления и разочарования. Они ожидали, что я выберу что-то более сложное, что-то, требующее умения. Я смею предположить, что они ставили на телескопическую дубинку или электрошокер. Вот же наивные идиоты. — Ладно, малец, нападай с намерением нас реально убить — прорычал лидер, сплёвывая на пол.       Инструктор замер за стеклом, словно статуя, наблюдая за разворачивающимся представлением. Его рука с зажатой между пальцами сигаретой неподвижна, как приклеенная — знак, что условия боя не изменятся, что помощь не придёт, что я должен полагаться только на себя.       Я выдохнул, успокаивая разум и приводя тело в состояние полной готовности. Представил схему зала как координатную сетку, где каждый объект, каждая колонна, каждая трещина на полу имеет своё значение. Противники — это лишь точки с векторами движения, их действия предсказуемы и поддаются анализу. Алгоритм прост: изоляция, дезориентация, нейтрализация.       Время замедлилось, растянулось, превратившись в последовательность четких кадров, позволяя мне видеть каждое движение противника, каждую деталь окружающего мира. Я был спокоен, сосредоточен и готов к действию. Эмоции, как всегда, отключены. Сейчас была лишь цель. Защитить свободу       Их дыхание учащенное, адреналин уже в крови, сужающий сознание. Они готовы к драке, но их разум затуманен самоуверенностью. Лидер делал ставку на психологическое давление, пытаясь запугать меня, но я заметил, что его зрачки сужены — он принимал стимуляторы, чтобы повысить выносливость и снизить болевой порог. Значит, скорость реакции снижена на 0.3 секунды. Этого достаточно.       Я отступил на шаг, машинально заняв боевую позицию — ноги на ширине плеч, вес распределён равномерно, дубинка направлена в сторону противников, левая рука приподнята для блока, готовая парировать удар. Дыхание их стало громче, рваным и хриплым, выдавая нарастающее волнение. Они растянулись полукругом, пытаясь окружить меня, загнать в угол, лишить свободы маневра. Лидер, изуродованный шрамами, первым рванул вперёд, с диким криком занеся кулак для удара сверху, стремясь обрушить на меня всю свою мощь. Я отметил замедленность его движений, снижение скорости и точности — адреналин уже парализовал его мелкую моторику, превращая в неповоротливого берсерка.       Первый шаг — влево, к колонне, используя её как укрытие. Отскок, угол 45 градусов, уходя с линии атаки, обманывая их ожидания. А затем — удар, точный и смертоносный, направленный в уязвимую точку.       Дубинка взметнулась вверх, встречая руку первого противника ровно в локтевом суставе. Чёткий, выверенный удар, без колебаний и сомнений. Хруст, глухой и отчётливый, как сломанная ветка. Крик, короткий и полный боли. Но я уже сместился влево, расчётливо используя инерцию его падения, чтобы встретить следующего. Худощавый бросился сбоку, кастет свистнул в воздухе, рассекая тишину. Удар в коленную чашечку. Хруст. Падение. Удар в горло. Хрип. Разворот. Дуга в висок. Приглушенный стон.       Кровь на полу растекалась по трещинам плитки, повторяя узор паутины, словно зловещее предзнаменование. Я не чувствовал её тепла сквозь подошвы ботинок. — Сука! — крик позади.       Третий замер, осознавая свою ошибку. Его глаза лихорадочно метались к двери, но было поздно. Дубинка описала дугу, точно попав в висок, отправляя его в беспамятство. Контролируемая сила — достаточно, чтобы вырубить, не проламывая череп, оставить его лишь в бессознательном состоянии.       Четвертый противник, тот, что с отсутствующим пальцем, рванул вперёд, оскалив зубы. В правой руке — кастет. Удар рассчитан на нижние ребра, чтобы сломать их и повредить внутренние органы. Я отступил на полшага, позволив его кулаку пролететь в сантиметре от моей груди. Дубинка взмыла вверх — точный удар по локтевому суставу. Кость хрустнула, как сухая ветка, выламываясь под неестественным углом. Удар в солнечное сплетение, а после падение туши тела прям передо мной. Затем последовал удар в лицо, после чего я услышал тихий хрип с его уст.       Боль — это всего лишь химическая реакция, электрический импульс в мозге. Адреналин — гормон, временно подавляющий страх и усиливающий физические возможности. Шок — временное состояние, которое можно преодолеть.       Последний противник, самый крупный и сильный, упал на пятую точку в ужасе, глядя на своих поверженных товарищей. Но на это и был расчёт. Психологическое давление, недооценка с их стороны и внезапность моей атаки дали мне преимущество. Они не ожидали такого от ребёнка.       Но сейчас я выполнял приказ, а именно — убить их. С этими мыслями я взмахнул дубинкой, чувствуя её вес в руке, и без каких-либо эмоций, без колебаний и сомнений, решил закончить начатое. Без сожаления. Это не моя вина, что они пытались меня убить. Верно?

Спустя 5 минут

      Удар. Дубинка, скользкая от вязкой крови, опустилась на рёбра с точностью хирурга, рассекающего плоть скальпелем. Ребра треснули, звук — глухой и отчётливый, как удар молотка по сырому мясу. Второй удар — в диафрагму, лишая возможности дышать. Тело подо мной согнулось, выдыхая воздух со свистом, как проколотый мяч. Третий удар — в предплечье, блокирующее лицо, лишая возможности защищаться. Локтевая кость сломалась, словно сухая ветка, хрустнув под давлением. Каждый удар был математически выверен: угол 60 градусов, сила — 80% от максимума, чтобы не повредить дубинку и не тратить лишнюю энергию. Эффективность и экономия ресурсов — вот главные принципы.       Он лежал, прижав окровавленную ладонь к груди, пытаясь остановить кровотечение. Лицо — маска из алых подтёков и синяков. Нос деформирован, сломан, верхняя губа разорвана, обнажая желтоватый клык в неестественной усмешке. Его глаза метались, сканируя пространство в поисках спасения, как у загнанного зверя, понимающего близость смерти. Зрачки расширены до 7 мм — явный признак адреналинового шока, потери контроля над ситуацией. Я знал, что его рёбра сломаны: третий, четвёртый, пятый, возможно, и больше. Дыхание поверхностное, с хрипотой — вероятно, пневмоторакс. Но это не имело значения. Эмпатия — это слабость. Задача: нейтрализовать угрозу.       Он пополз назад, оставляя за собой кровавый след длиной 1.2 метра, деля пространство на сектора, упрощая анализ. Его взгляд упал на тела остальных, оценивая масштабы разрушений. Первый — без сознания, череп вдавлен в теменной области. Вероятность выживания — менее 5%. Второй — открытый перелом бедренной кости, осколки повредили бедренную артерию. Кровопотеря: примерно 1.5 литра. Без своевременной медицинской помощи смерть наступит в течение 10 минут. Третий и четвертый — множественные переломы рёбер, травмы селезёнки и печени, внутреннее кровотечение. Вероятность выживания: 34%. Но их судьба меня не касалась.       Я поднял дубинку, оценив её состояние: резиновое покрытие треснуло на конце, обнажив стальной стержень. Вес практически не изменился — 450 граммов. Баланс смещён, но это не критично. Замахнулся, целясь в теменную кость. Толщина черепа — 6.5 мм. Необходимая сила для пролома — 9 кг*см². Удар должен быть точным и быстрым. Его зрачки сузились, веки сомкнулись в ожидании неизбежного. Мускулы шеи напряглись, готовясь к удару. Инстинктивная реакция.       — Егор, остановись, это приказ!       Голос инструктора прозвучал позади меня, разрывая тишину. Анализ: внезапное изменение условий, пересмотр плана действий. Дубинка замерла в 3 см от цели, не касаясь кожи. Я отступил на шаг, бросив оружие на пол. Оно упало с глухим стуком, брызнув кровью на пол. Капли полетели в разные стороны, пачкая белый пол и мои ботинки. Медицинская бригада ворвалась в зал, их шаги отдавались эхом в пустом помещении, нарушая выверенную тишину. Их задача - спасти тех, кого я должен был убить. Бессмысленная трата ресурсов.       Инструктор, Константин Владимирович, приблизился ко мне, его движения выдавали нарастающее волнение. Пульс учащен, лицо бледное, потовые железы чрезмерно активны, на лбу выступила испарина. Он указал рукой, дрожащей от напряжения, на тела поверженных бойцов и спросил, с трудом подбирая слова: — Что ты сделал, Егор…? — Я пытался их убить, — ответил я ровным голосом, не отводя взгляда. В моих словах не было ни раскаяния, ни оправдания, лишь констатация факта.       Он замер, словно поражённый электрическим током, его правая рука сжала планшет, который он держал, до хруста ломающегося пластика. Медики, словно муравьи, копошились вокруг раненых, перевязывая раны, вводя обезболивающие. Их движения были быстрыми, но не точными, выдавая панику и некомпетентность. Один из раненых застонал, корчась от боли. — Что..? — переспросил он, не веря своим ушам. — Я пытался их убить, как мне было приказано вами, Константин Владимирович, — сказал я, смотря на него без каких-либо эмоций. Мой тон оставался ровным и спокойным, как будто мы обсуждали прогноз погоды. Инструктор, видя в моих словах правду, стоял с расширенными от удивления глазами и открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Он попытался что-то сказать, но я резко его перебил, не давая ему опомниться: — Я даже переспросил для подтверждения ваших слов. Неужели есть какое-то недопонимание в этой ситуации? В начале испытания вы сказали мне сражаться с намерением “Убить”, использовать все доступные средства, “не лениться”. Так какие же у меня могут быть проблемы? Я лишь выполнял приказ.       Он снова открыл рот, но слова застряли в горле, не находя выхода. Его взгляд упал на пятого выжившего, корчившегося на полу. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, обхватив голову руками. Поза “эмбриона” — явный признак острого стрессового расстройства, попытка спрятаться от ужаса реальности. Зрачки не фокусируются, блуждая в хаотичном движении, дыхание — 22 вдоха в минуту, поверхностное и учащенное. Он сломлен, его психика разрушена. — Они могли умереть! — выдохнул инструктор, осознавая последствия произошедшего. — Точнее, могут умереть, если их не доставят в больницу в течение короткого периода времени. Да и к тому же, — я сделал паузу, усиливая эффект, — они ведь тоже пытались меня убить, так почему же я должен был сдерживаться? Вы сами сказали мне “Не лениться”. Неужели, я должен был поддаться им? Предоставить им возможность убить себя? Разве этому вы учили меня на протяжении многих лет?       Тишина воцарилась в зале, давящая и напряжённая. Только щелчки медицинских мониторов и хрипы раненых нарушали её, создавая жуткую какофонию. Константин Владимирович отступил на шаг, его тень на полу дрожала, как в эпилептическом припадке, выдавая его внутреннее состояние. — Ты… монстр, — прошептал он, глядя на меня с ужасом.       Снова. Меня снова называют монстром.       И за что? За то, что я хотел жить? За то, что я хотел спасти свою свободу? Но ведь монстры так не поступают? Монстры убивают ради удовольствия, а не для выживания. Или поступают? Но разве добрые люди убивают других? Поступают только злые люди? Какой я, добрый или злой? Разве в нашем мире есть понятия добра и зла? Кто вообще придумал это всё? Откуда миру знать, что такое добро, а что такое зло?       Я сделал для себя новые выводы       Верно, добро и зло — это лишь инструменты общества, используемые для контроля над индивидуумами. Эти понятия не являются абсолютными истинами, а служат инструментами культуры и власти, манипулируя сознанием людей. И я не буду относиться ни к первым, ни ко вторым. Почему? Потому что это не имеет никакой ценности, не имеет никакого смысла.       Как и жизнь человека, как и моральные принципы. Мы все не равны с рождения. И единственное равенство в нашем мире — это смерть, которая рано или поздно настигнет каждого. Моя жизнь не имеет ценности ни для кого. Даже для меня самого.       Люди — это всего лишь сложные механизмы, ломающиеся друг о друга, запрограммированные на выполнение определённых задач, лишённые свободы воли. Люди безвольны, ведь если из человека можно слепить всё, что тебе угодно, то о какой свободе, о какой индивидуальности может идти речь?       Повернувшись спиной к Константину Владимировичу, я вышел из зала, оставив за собой гул голосов, запах антисептика, крови и предсмертные хрипы тех, кто ещё несколько минут назад смеялся, называя меня “мальчишкой”. — Егор, постой! — раздался позади меня крик инструктора.       Константин Владимирович попытался меня остановить, схватив за плечо, но я оттолкнул его, не оборачиваясь. И впервые за всё время, проведённое здесь, я услышал в его голосе не привычный командный тон, а скорее… сожаление… что-то похожее на раскаяние… Но тогда, мой разум был слишком затуманен, чтобы понять, что он хотел извиниться, что он чувствовал ответственность за то, что назвал меня чудовищем. Хотел не дать угаснуть во мне смысл борьбы. Это был первый инструктор, проявивший ко мне что-то, отдаленно напоминающее эмпатию, но было слишком поздно.       Но при этом, я понимал, что оставил позади себя последнюю надежду, которую я выстроил с таким трудом. Надежда на спасение своей свободы. Эта надежда была разрушена моими же руками, превратившись в пепел. И вместе с ней, я потерял доверие ко всему миру.       Я сломался окончательно, я потерял смысл в чём-либо. И мучительный вопрос, терзавший меня изнутри, стал невыносимым: “Нужно ли мне это всё? Стоит ли продолжать бороться, если все мои усилия тщетны?” Может быть, я с рождения был монстром, лишённым человеческих качеств? Не имеющим своего тела, не имеющим чувств, не имеющим своего имени, своей истории.             Егор, меня ведь так зовут? А разве это я выбирал себе имя? Разве это моё настоящее имя? Или это тоже часть эксперимента, еще одна ложь, вплетённая в мою реальность?       "Монстр, у которого нет имени."       Я сделал другой выбор. Просто сдался, отбросив всякую надежду на спасение. Я долго думал, что изначально сделал правильный выбор, сражаясь за свободу и пытаясь спасти других, но теперь я понял, что нет правильного или неправильного выбора — есть только твой выбор и его последствия, которые ты должен принять. А я больше не хочу принимать никаких последствий.       Я просто устал.