Глава 10.5 "Верблюд, Лев и Ребёнок".

      Столовая. Место, где все мы едим и каждый день видим друг на другах пустые лица. Обычный процесс, к которому я привык за десять лет функционирования в этом месте. Раньше я помню, как нас было много, как мы видели друг в друге не только пустоту, но и слабую искру интереса, брезгливости и скуку во время принятия пищи. А сейчас… вместо привычных лиц я вижу лишь пустующие места, за которыми раньше сидели те, кого я уже не могу вспомнить. Олег, Надя, Игорь… вроде бы я их помню, но мой мозг будто твердит мне: «Забудь их. Они мертвы и не оживут. Не вспоминай.» Хоть это и чистая правда, но где-то внутри себя я чувствовал, что они умерли по моей вине. Почему мне не всё равно на тех, кто даже не обращал на меня внимания? На этот вопрос никто не способен ответить и я в их числе… — Надоело… — из размышлений меня вывел голос девочки, что сидела по соседству от меня. Унылый. Уставший. Голос. Даже в этом убогом месте я понимал чужие эмоции, но свои эмоции я давно забыл, как и своё имя.       Я, единственный из всех детей, тут же перевёл свой взгляд. Маша. Она же занимает пятое место как самый успешный продукт этого учреждения. Жаль, что я не на её месте. Я никогда не планировал быть на первом, но детское любопытство доказало одну вещь. «Сильное стремление к чему-либо может тебе дать большее, чем ты планировал.»       Я пялился на Машу пять секунд. Она, заметив мой взгляд, тут же обратилась ко мне: — А ты как думаешь, Егор, — я тут же внутренне удивился, ведь разговоров у нас в столовой не было почти шесть лет. Все ели молча. — тебе нравится брокколи? Я их терпеть не могу!       Этот вопрос тут же меня вёл в ступор. Радоваться или грустить из-за еды? А я разве должен это делать? Это же просто пустая трата времени, я же не должен злиться на еду, просто потому что она мне не понравилась? Ответ — нет, ибо это, как по мне, глупо. Бесцельное действие, что не имеет никакого практического смысла.       Но всё же, я ощущал что-то давно забытое… контакт, который я давно жаждал получить. Общение с кем-либо, даже на бессмысленную тему. Даже этому я был бы рад, но это уже не имело смысла, ибо язык человека — вещь которая делает тебя человеком. А я давно перестал себя считать кем либо. Все мы — никто. — Что за глупость? — тут же с другой стороны послышался голос мальчика. По моему, его звали Андрей. Он на втором месте, хотя я помню, как он был первым во всём довольно продолжительное время. Он адаптировался быстрее меня на начальном этапе эксперимента, но со временем порядок сил изменился и ему пришлось уступить место лидерства. Бесполезное, никому не нужное лидерство. — Помалкивай и доедай. — Андрей вёл себя так, будто он был за главного здесь. Местное подобие инструктора — Брокколи полезны для пищеварения. Лучше ешь, чтобы не было никаких запоров у тебя в одном месте. Они полезны. Особенно детям, вроде тебя.       Странный, конечно, упрёк вышел из его уст. Но по логике он говорил правду. Медицина здесь была профессиональной, но проводили её с таким отношением, что не понятно: тебя лечат люди или же роботы? — И всё же… — Маша опять привлекла внимание. — кому-то вообще здесь нравится брокколи? Или не нравится?       После этого привычная, для меня, тишина вернулась. Кто-то ел, кто-то просто ждал, когда закончиться обеденный перерыв. Ну а я… просто уставился на тарелку, где лежал недоеденный брокколь. Сложно сказать «нравиться ли мне или нет», но неприязни у меня нет к этому овощу. Глупо, что-то чувствовать к неодушевлённым вещам: любовь или ненависть, приязнь или неприязнь. Всё это — бессмысленно.       А что, вообще, имеет для меня смысл? Свобода? Её нет. Это лишь иллюзия обмана. Имя — его не было никогда у меня. Доверие — исчезло. Но кое-что я всё-таки смог почувствовать.       Мармелад… раньше он мне ощущался таким… тёплым, вкусным. Он был мостом между мной и Константином Владимировичем. Доверие, что давало мне надежду на то, что я не монстр. Но сейчас… лишь одна мысль об этой сладости не вызывало во мне абсолютно ничего. Всё пропало. Доверие, вкус, ощущение — всё обнулилось до праха. — Если честно… — вдруг заговорил Андрей — мне брокколи тоже не нравятся.       Впервые вижу, чтобы кто-то, вроде Андрея, говорил такое. Думал, что он будет придерживаться того, чего придерживаюсь я.       Взглянув ещё раз на тарелку, в которой всё ещё была недоеденная еда, я отодвинул её от себя и просто начал ожидать. Впервые, за всю свою жизнь, я не доел то, что нам давали по расписанию. Но вот, что интересно… А будут ли нас бить кнутом за то, что мы не доели еду? Этот вопрос у меня засел как клещ.       Вдруг я услышал, как Маша встала со стула. Странно, вроде бы у нас есть ещё время на обед, но нам не говорили, что можно уходить со столовой. Что она собирается сделать?       Я вижу, как она начала разгуливать по столовой. Подходила ко всем детям и смотрела, как какой-то надзиратель. Она взглядом будто спрашивала у всех «А ты всё съел?» Дети смотрели на неё, так, будто увидели в ней сломанный алгоритм. Никто до неё не занимался такими вещами. Могу смело сказать, что у всех на уме была одна мысль: «Она тратит время впустую». Даже я об этом думал.       Вдруг, когда она проходила мимо меня и кружилась вокруг себя, ибо делать ей было нечего, она споткнулась о свою же ногу. Моё тело подалось вперёд так, как можно быстрее, чтобы не дать ей упасть. Странно. Почему я так решил сделать? Я что, тоже ошибка?       Ловко сделав рывок, я вытягиваю к ней руку и хватаю её за запястье. Цель была выполнена: не дать Маше упасть. — А-а… — Маша смотрела на меня с округлёнными глазами. — Тебе не кажется глупым, падать на ровном месте? — я начал думать причину, по которой она чуть не упала. И первое, что мне пришло голову, так это — усталость. — Да… походу это странно, я вроде бы не устала. — будто прочитав мои мысли, она ответила мне, вставая на ноги.       Тут я заметил на её лице то, что я никогда не видел в своей жизни не у кого. Даже я мог сказать одно – я был удивлён.       Улыбка. Вроде так называли то, когда человек двигает мышцами щёк и бровями, дабы показать своему собеседнику свою реакцию. В основном положительную. Я видел её один раз, у Константина Владимировича. Но сейчас я вижу это у детей, в которых должны быть уничтожены все инстинкты человека.       И… мне кажется, у них это не получилось. — Спасибо — Маша продолжала мне улыбаться, а я просто стоял и смотрел.       И лишь одна мысль пролетела у меня в голове. «Я хочу сохранить её улыбку». Даже в этом убогом месте, она сияла ярче, чем эти белые стены. Не хочу, чтобы она угасала. Вот он – мой новый смысл. Если не я останусь человеком, то значит она должна быть человеком. Не дать ей сломаться об всех этих чудовищ. И самое главное – об меня.

***

      И вот, снова тренировка, только в этот раз не каратэ или дзюдо, а айкидо. Хороший вид боевого искусства. Требует плавности и точной координации для уклонения от ударов. Он отличался от всех других искусств тем, что учитель не был таким жестоким, как некоторые. Но всё же дисциплину нам приходилось соблюдать, как никак.       Время проведение тренировки длилась на три отрезка времени. Первые сорок минут — тренировка. Десять минут перерыва, 15 минут на вторую тренировку и на оставшееся время выдаётся свободная воли в действиях до конца времени. В общей сложности — полтора часа занимает вся тренировка айкидо.       На оставшееся время некоторые оттачивают приёмы до идеала, кто-то соревнуется друг с другом. Ну а я — просто наблюдаю. — Привет… — позади меня послышался робкий голос. Это Маша. Даже не видя кто ко мне обращался, я мог различить людей по голосам и запоминать каждого по тембру, тону и громкости голоса.       Вместо ответа я лишь оглянулся на неё через плечо и видя её спокойный взгляд, ждал от неё дальнейших действий. Через пять секунд она двинулась вперёд и села рядом со мной на скамейку. Мы сидели вдали ото всех детей, которые тратили время на тренировку. Доводили своё тело до предела. — Не хочешь провести спарринг? — Не хочу — ответил я. — мне интересно наблюдать за другими, чем самому заниматься. — Интересно… — она протянуло это слово — даже когда я усердно тренируюсь ты всё равно лучше нас всех, хоть ты и мало занимаешься. Раньше я была лучше всех, а теперь… — Дело не в том, как ты усердно тренируешься и не в том, кто лучше другого, а в правильности техники. — я начал излагать свою мысль. — ты двигаешься плавнее всех, даже лучше меня. И гибкость у тебя превосходит моей. Но ты забыла одно — я сделал паузу, дабы получить от неё вопросительный взгляд — дыхание.       По её расширенным зрачкам я понял, что она удивлена моему анализу. Хочу признаться, что я давно за ней слежу. И не только за ней, но и за другими детьми. — О чём ты? — ожидая такой вопрос от Маши, я продолжил: — Твоя техника дыхания хуже всех. И из-за этого ты чаще всех устаёшь и требуешь больше времени на отдых, чем нужно. — Ты это давно заметил? — продолжала она заваливать меня вопросами. — тогда почему это мне не сказал инструктор? — Наверное он хочет, чтобы мы сами следили за собой, — сказал я свою теорию — точно сказать не могу, но это единственная теория. Он хочет, чтобы мы сами думали и создавали свой стиль боя. — Вот оно как… ты не только за собой следишь, но и за другими. — Есть немного, — честно ответил — но это тоже нелегко, как кажется на первый взгляд.       После этого между нами воцарилось молчание. Которое длилось совсем недолго. Я решил задать ей вопрос: — Помнишь, когда ты мне улыбнулась? — после этого вопроса она ожидала конкретной причины, по которой я задал ей этот вопрос — почему это произошло? Не с Андреем, не с Мишей или с другими — я оглядел оставшихся пятнадцать детей. — Не знаю — честно ответила Маша. — оно само как-то происходит. Только тогда, когда ты рядом. — То есть, явной причины нет… — я тут же это запомнил.       Если человек проявляет эмоции, то это может происходить либо по его воле или же за счёт его внутренних инстинктов. Если это так, то стоит кое-что попробовать.       Я повернул взгляд к Маше и пытался ей улыбнуться. У меня была причина: просто потому что хотел. Но как бы сильно я не пытался двигать мышцами на лице, у меня ничего не получилось. Тогда я попробовал другое. Я указательными пальцами взялся за уголки своего рта и потянул их вверх.       Маша, видя то как я стараюсь проявить хоть каплю эмоции, с интересом смотрела за мной. — Что ты делаешь? — до боли очевидный вопрос я услышал от неё.       Но так или иначе у меня ничего не вышло. Поэтому я просто перестал тратить время, на изучение своих инстинктов и поведения, и взглянул на Машу с уже обычным выражением лица. — Уже ничего.       На это она лишь искривила губы. А затем я увидел еле заметную улыбку. Снова. И как у неё это получается?! Впервые я почувствовал странное ощущение. По моему это называлось завистью…       Значит, я завидую Маше.       Но только сейчас я кое-что заметил. А именно то, как я стараюсь проявить эмоции, зная, что они нам не нужны. Тогда вопрос: почему я начал этим заниматься? Разве я сам себе не сказал, что эмоции — вред и нужно их уничтожить?       Или же я не полностью сломался?       Тогда это мой шанс. Шанс не быть безымянным монстром. А быть Егором. Свободным.       С Машей.

***

      Прошло почти два месяца. С тех пор я заметил, что начал общаться с Машей и Андреем. И это единственное, что смогло разрушить рутину в нашей жизни. Только жаль, что остальные дети оставались такими же, как и прежде.       Наступил вечер. Отбой. В это время все уже ложатся спать. Но я, лёжа на кровати и глядя на окно через прутья, не дававшие дотронуться до стекла, размышлял: что значит быть свободным? Что вообще такое свобода? И правильно ли я её понимаю? Но не означает ли это, что быть свободным — значит быть одиноким? А я не хочу быть один. Я хочу быть с Машей и с Андреем. Но разве это не значит, что я отказываюсь от свободы?              И тут я понял одно. Я словил парадокс. Между: Хочу быть кем-то и хочу быть с кем-то. Если я хочу стать как орёл, который парит высоко в небе, то мне нужно оставить Машу и Андрея в клетке. А я этого делать не хочу.       Но мои размышления тут же прервались, когда за стенкой я услышал какой-то странный звук. До боли знакомый звук, который я всегда игнорировал, со словами: не моя проблема, что он плачет. Но я вспомнил, что за этой стенкой раньше был Саша, а сейчас его место занимает Андрей. Инструктора решили, что Андрея стоить переселить рядом со мной. А вот почему — никто не сказал. Просто так было нужно.       Я встал с кровати и подойдя к стене я постучал кулаком. Благо, что в наших комнатах нет камер. Хоть где-то можно свободно дышать без лишних глаз — Андрей? — я тут же шёпотом позвал его. Благо стены были не такими толстыми. И было хорошо слышно всё, что происходит у других детей.       Затем настала тишина. Будто бы он вообще не плакал и делал вид, что мне померещилось из-за накопившегося во мне стресса, за десять лет в этом месте. Может быть он и прав, но я, всё ещё, сдерживаюсь. — Почему ты плачешь? — я задал вопрос, который, как по мне, показался глупым.       Мне было интересно: он плачет из-за инстинктов или потому что ему так надо? Может потому, что система начала ломать и его?       Я вспомнил, что я когда-то тоже так плакал. Когда я звал маму и хоть кого-то, но никто так и не пришёл. Может сейчас, я не дам Андрею стать таким же как и я?       Я услышал, как за стенкой послышались шаги, которые приближались к той стенке, возле которой я стоял. — Да. — в этом ответе я понял, что Андрей пытается подавить все свои эмоции. — я устал. Эти стены, тесты, их глаза. Я не могу больше. Хочу, чтобы это кончилось. Хочу уме…       Не договорив последнее слово я услышал как он захрипел от своей же слабости. А затем я услышал как он упал на пол. Возможно на колени. — Кончится. Когда-нибудь. Но если ты сдашься, они победят. — я пытался хоть как-то его успокоить. — Ты хочешь, как Саша? Его забрали, потому что он сломался. Или как Надя? Ты не они. Ты сильнее их. И… — я сделал паузу — сильнее меня.       Я не знаю, зачем это говорю. Может, чтобы Андрей замолчал. Может, чтобы самому не замолчать. Но так или иначе я могу сказать одно — он не монстр. — Ты… ты не боишься? Они убьют нас. Или сделают такими, как они. Монстрами. Я видел, как они смотрят. Как будто мы не люди, а… мясо. — Андрей тут же успокоился и стал чуть внятнее говорить.       Если честно, я раньше забыл как бояться, но сейчас… — Боюсь. — честно ответил я — Но не их. Боюсь забыть, кто я. Забыть Машу. Тебя. Если мы держимся друг за друга, они не победят. Ты не один, Андрей. Я здесь. Маша здесь.       Я сам не верю в это. Это звучит, как из тех книг, что нам давали — про героев, которых не бывает. Но Андрей замолкает. Я слышу, как он шмыгает носом, потом шаги. Кровать скрипит. Плач прекращается. Я стою, прижавшись к стене, и жду. Тишина. Может, он уснул. Может, я дал ему что-то, чего не было у меня тогда, когда я звал маму. Я возвращаюсь на кровать, пялюсь на решётку. Орёл исчез, но звёзды всё ещё горят. Свобода — это не орёл. Не одиночество. Это когда ты не один. Маша, Андрей — они моя свобода. Но я знаю, что система не даст мне их удержать. Саша, Олег, Надя — их уже нет. Если я потеряю Машу и Андрея, что тогда? Стану тем, чего он хочет? Машиной без имени? Или останусь Егором?       Утром в столовой я вижу Андрея и его покрасневшие глаза, после вчерашнего диалога. Он не смотрит на меня, но его глаза не такие пустые, как вчера. Маша садится рядом, как всегда, и улыбается. Я не улыбаюсь в ответ, но в груди жжёт. Это не свобода. Это больше. Это то, ради чего я ещё дышу. Но я чувствую, как его тень нависает надо мной. Они знают, что я не сломался. И они сделают всё, чтобы это исправить.

***

      Наступил день экзаменов — день, который определяет твою дальнейшую судьбу. Либо ты проходишь дальше, либо выбываешь навсегда. Для большинства это день напряжения, для меня — ещё один цикл. Я сдерживал себя, но не так жёстко, как прежде. На этот раз я знал, что никто не сможет обвинить меня в намеренном занижении результата. Мне нечего было скрывать.       Идеология, которую нам пытались внушить — использовать силу всегда, без исключений, иначе ты дурак. Звучала как безумный фанатизм. Простыми словами — бред. Пустые лозунги тех, кто оправдывает жестокость системой.       Когда прозвучал звонок, сигнализируя о завершении экзамена, мы синхронно положили карандаши. Инструктора начали методично собирать бланки, ни слова не говоря. Их лица — пустые. Как и всегда. Некоторые дети сидели спокойно. Их не волновало, кто сдал лучше. Главное — сдать. А дальше уже будет видно.       Я перевёл взгляд вперёд. Маша. Она дрожала. Не всхлипывала, но каждое её движение выдавало сильнейшее внутреннее напряжение. Что-то было не так.       Ещё сегодня в столовой я видел, как она была бледной и когда я подходил и спрашивал о её здоровье, она ответила «Всё нормально». Я ей не поверил, так что я следил за ней, почти целый день. Я пытался сказать инструкторам, но им было всё равно. Они меня не слушали.       Из раздумий меня вывел скрип двери. В помещение зашла группа людей в белых халатах. По выражению их лиц было ясно — кто-то провалил экзамен. Исключение. Смертельный приговор. В комнате повисла гнетущая тишина. Пот проступил на лбах. Зрачки у некоторых расширились, дыхание стало тяжёлым. Паника подбиралась, как тень. Я знал это состояние слишком хорошо.       Я достаточно увидел в своей жизни.       Двое мужчин в белых халатах остановились возле Маши. Вот тут я больше всего не ожидал, когда они одновременно сказали ей: — Вставай. Быстро.       В горле я тут же почувствовал ком, когда я услышал эти слова, которые были адресованы ей. Как она не смогла пройти? Как она смогла завалить тест? Я почувствовал, как пот на руках начал скапливаться. А лицо оставалось бесстрастным. Что в этой ситуации мне делать? — Как…? — я услышал как её голос начал дрожать. — Я же. ДАЙТЕ МНЕ ШАНС! — она тут же упала на колени перед их ногами и начала со слезами их просить оставить её. — ПРОШУ, В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я СМОГУ! ТОЛЬКО ЧУТЬ-ЧУТЬ ПОДГОТОВЛЮСЬ! ПРОШУ, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ!       Без эмоций, инструктора схватили её и начали вести к выходу. — НЕТ, СТОЙТЕ, ПРОШУ, НЕ НАДО! ПОМОГИТЕ, КТО НИБУДЬ!!! — Маша начала истерику, что было очевидно. Я просто наблюдал за всем этим. — ЕГОР! ПОМОГИ МНЕ!       Вдруг, за долгие годы, я почувствовал, что моё сердце начало сильно колотиться. Будто бы завели какой-то ржавый механизм, который долгие годы был сломан и не работающим. Я осознал одну вещь: я стоял перед выбором.       Спасти Машу, встать на её защиту, но я не знаю, что будет дальше. Кто знает, что со мной сделают. Или же сидеть молча и смотреть на то, как она идёт на смерть. Мне не дали приказ встать с места и остановить казнь. Но её крик — это приказ. — Постойте! — я тут же громко сказал, но никто меня не слышал. — ЕГОР!!! ПОМОГИ-И-И-И!!! — Машу почти увели за дверь, оставалось всего 10 шагов.       И тут, я почувствовал, как моё тело начало само двигаться. Будто бы это не логика мной управляла, а сердце, которого, как я думал, у меня не было. Я смотрел за тем, как я встал со стула, беря в руки карандаш, как оружие. Звук стула, который шкрябал линолеум раздался эхом по всему залу, чем я собственно вызвал, наконец-таки, у всех внимание. Андрея, детей, и, конечно же инструкторов. Пока не нарушишь закон, всем будет всё равно. Ожидаемо. — Кто тебе дал команду встать?! — вдруг послышался монотонный голос мужчины, который был на грани крика. Он стоял у двери и начал идти в мою сторону — Быстро сел за своё место, щенок! — Уйдите с дороги… — я монотонным голосом ответил ему, держа свою руку за спиной, пряча карандаш.       Я получаю пинок в живот. Отлетаю назад, бьюсь лицом о Машину парту. Боль взрывается, в ушах звон, кровь течёт по виску. Спасибо глупой функции, которая блокировала инстинкт «самосохранения». Я вижу взгляд Андрея — его глаза, как монеты, полные ужаса. Маша кричит где-то вдали, её голос тонет в звоне. Инструктор орёт, но я не слышу слов. Только её крик.       Я хриплю, пытаюсь встать. И тут — хруст прозвучал где-то сбоку от меня. Андрей вскакивает, как молния, и бьёт второго инструктора по колену — прямой удар пяткой, как нас учили в каратэ. Хруст кости, как выстрел. Инструктор орёт, падает как сломанный робот, и держится за ногу. Я не знаю, сломал Андрей колено или просто вывихнул, но это даёт мне шанс.       Словно по команде, я резко встаю и не взирая на взгляды детей и инструкторов и просто бегу прямо. Тело двигалось само. Всё происходило быстро. Разум был затуманен. А вместе и с этим, я ничего не ощущал.       Первый инструктор, тут же увидев меня, отпустил Машу и идя ко мне навстречу, тянется рукой ко мне, чтобы остановить меня, но я использую приём из айкидо — захватываю его запястье, выворачиваю руку в суставе, как нас учили на тренировках. Он рычит, пытаясь сдержать боль, пытается ударить другой рукой, но я уворачиваюсь, бью карандашом в бедро — прямо в мышцу, где артерия. Кровь льёт фонтаном, оглушающий крик боли и он падает.       Второй инструктор, тот, что держал Машу, бросил её на пол и она с лёгким хрипом ударяется об холодную поверхность. И видя, как он идёт на меня, я замечаю как он замахивается кулаком прямо в челюсть. Уклоняюсь, как в дзюдо, используя его силу против него — толкаю его в бок, и он врезается в парту. Пока он встаёт, я бью кулаком в бок, целясь в рёбра. Не с одного удара — я не сверхчеловек. Второй и третий удар, пока не слышу хруст. Он корчится, хватаясь за живот и вместе с этим, он падает на пол, ударяясь головой об угол парты, что привело к временному оглушению.       Лицо оставалось прежним, сердце бешено стучало, тяжёлое дыхание, руки дрожат и всё ради того, что спасти одного ребёнка. Ради Маши. Ради её человечности. Я быстро подбежал к ней и начал поднимать её на ноги. Ко мне тут же подключился Андрей и помог мне её успокоить.       Дети всё также спокойно сидели на своих местах и никто не посмел пошевелиться, ибо им приказ не давали. Механизм в них всё ещё продолжал работать, только вот, они теперь смотрели на нас троих как на ошибку в алгоритме.       За дверью послышались торопливые шаги, что я, собственно, и ожидал за свой бунт. Но так или иначе, я готов стоять до конца за всё: За детей, за свободу, за своё имя. Я спрятал за своей спиной Машу и Андрея. Увидел как дети напряглись и все стали ждать.       И вот, они вошли: толпа медиков, инструктора, охранники с резиновыми дубинками. Впереди этой всей бригады шёл он… «X». При виде него я почувствовал знакомое отвращение. Будто бы вспомнил про мармелад. Он оглядел всё то, что я успел натворить. И когда он заметил своим не проницательным взглядом мой неряшливый вид, он свёл брови. Я не понимал его эмоций: он хмуриться, злиться или раздражён? — И как это понимать? — скрестив руки за спиной.       Я молча смотрел ему в глаза. Впервые в своей жизни я не буду прогибаться под него. Достало меня это всё. — Вы сами виноваты. — честно ответил я. — Я хотел сообщить одну вещь, но меня не выслушали.       Он чуть расширил глаза от моей наглости. И пока он пытался переработать полученную информацию, медики начали пытаться оказать первую помощь пострадавшим. — Маше не здоровилось. Я хотел это доложить и…       После этих слов, пара других медиков, по приказу «X», в виде его кивка, спешным шагом подошли к Маше, которая тут же упёрлась мне за спину, давя на мои, итак не зажившие, шрамы. Теперь она доверяет только мне, никому больше. — Обещаете, что дадите ей шанс? Не исключите её? — я посмотрел в глаза создателю, который кивнул мне. После этого, я отошёл в сторону и дал медикам взять Машу, которая смотрела со страхом на меня, но я лишь спокойно ей кивнул, как бы говоря ей «Не бойся». Она поверила моим жестам, но тут весь небольшой процесс был прерван: — И поэтому, ты решил нарушить правило? —он перебил меня. — И даже не одно, а целый список всего, что делает тебя… сверхчеловеком. — Сверхчеловеком или же монстром? — я парировал его утверждение. — если вы хотите сделать из меня сверхчеловека, то знайте одну вещь, которую вы упустили в этой глупой сущности — я сделал паузу для эффекта. — свободу. Не ту свободу, которую вы пытаетесь нам влить в наш мозг. Но если вы считаете, что это и есть свобода — то я отказываюсь от такой свободы. Я хочу настоящую свободу. Хватит врать. — Свободу… — он пробормотал себе под нос и после чего он посмотрел на меня холодным взглядом, пытаясь заморозить мою душу — Хочешь свободу? Пожалуйста… — его слова тут же ввели меня в ступор.       Стоп… Он может дать мне свободу? Разве ему это вообще ему выгодно? Я же… — Но ты ведь не забыл одну вещь? — он странно ухмыльнулся — Что, если ты будешь сдерживаться, то всех ждёт наказание. Как говориться «Один косячит, остальные страдают», не так ли, господа и леди? — все инструктора кивнули ему. — Это новое правило, которое мы хотели сегодня вам всем объявить. Но видимо, у нас нашёлся тот, кто хотел это правило нарушить. Не так ли, Егор? Так и ещё в придачу ты этого Андрея завербовал, который всё никак не может тебя превзойти… хотя, чего я злюсь. Ты же ведь мой «шедевр». Лучший продукт из всех возможных, кто был до тебя.       Я же мельком осмотрел всех и пытаясь понять, какое наказание ждёт всех. Всё равно, что со мной будет, главное, что будет со всеми? С Машей? С Андреем? Но вперемешку с паникой я чувствовал, что он замыслил не просто наказание. Что-то гораздо хуже. — Что за наказание? — я перешёл к сути.       После пару секунд молчаний, он щёлкнул пальцами и начал выходить из зала, при этом давай команду: — Заберите Егора и Андрея и поместите их в отдельный блок «C10», на десятый уровень «Бета-курс». Также переведите оставшийся коллектив на этот же уровень.       Я замер и время замедлилось. Всё, что он перечислил — повергло меня в ужас. Десятый уровень… но ведь некоторые и восьмой не могут осилить на данный момент, куда им на десятый уровень?       А Маша?.. А что с ней?..       Я не успел ничего сказать. Меня повели по коридору. Будто на казнь. Помню, как Константин Владимирович бросился за нами. Кричал. Пытался остановить. Но охранник направил на него оружие. И тогда он замер. В его взгляде был ужас. Настоящий. Но хуже всего было не это.       Позже я узнал — Машу убили. Меня обманули. Она умерла.       Я не спас её. Не защитил. Не смог. Я снова оказался слаб.

***

      Дни снова слились в бесконечную белую пустоту. Разговоры, тёплые улыбки Маши, даже слабые искры надежды — всё исчезло, как будто их никогда и не было. Остались только я и Андрей, два преступника, посмевшие бросить вызов системе, которую возглавляет «X». Мы нарушили их правила, их мораль рабов, попытавшись спасти Машу, но вместо спасения получили изоляцию. Блок C10 стал нашей клеткой, отрезав нас от мира, как чужаков, слишком живых для их стерильного ада. Мы были ошибкой в их алгоритме — детьми, в которых ещё теплилась человечность, и это делало нас опасными.       Остальные дети… Они не выжили. Десятый уровень «Бета-курса» оказался сильнее их. Я не видел их смертей, но знал: никто не выдержал. Их лица — Олег, Надя, Саша — растворялись в памяти, как тени в этом белом свете. Я чувствовал, что их кровь на моих руках. Это я виноват. Я устроил бунт, и система наказала всех. Андрей действовал на эмоциях, но я — осознанно. Я думал, что смогу спасти Машу, но вместо этого погубил всех. Даже сверхчеловек, которого они так хотели создать, оказался слаб перед их машиной. Этот «уберменш» — не символ величия, а цепи, сковывающие душу.       Блок C10 был не просто тюрьмой — это был новый уровень ада. Здание сияло стерильной белизной: гладкие стены без единой трещины, полы, отражающие свет неоновых ламп, потолки, от которых веяло холодом. Всё было слишком чистым, слишком идеальным. Как операционная, где вместо лечения вырезают органы. Рационально. Бессовестно. Бесчеловечно.       Камеры следили за каждым движением, их красные огоньки мигали в углах, словно глаза, не знающие сна. За малейшую ошибку — шаг не в ту сторону, взгляд не туда — кнут хлестал по коже, оставляя жгучие полосы. Моя спина превратилась в карту боли: сорок свежих рубцов переплетались с старыми, образуя паутину, которая горела при каждом движении. Но хуже кнута были удары по всему телу — кулаки инструкторов оставляли синяки на рёбрах, ссадины на плечах, ушибы на ногах. Я перестал чувствовать боль. Перестал чувствовать вину, одиночество, даже пустоту. Всё угасло, как свеча, которую задули.       Мы с Андреем почти не говорили. Не потому, что не хотели, — это было запрещено. На тренировках наши взгляды иногда пересекались, но даже тогда я видел, как его глаза тускнеют. Его блондинистые волосы, когда-то яркие, теперь казались серыми под белым светом. Его голубые глаза, в которых я когда-то видел искру жизни, теперь были пустыми, как мои. Он слабел, и я знал: он скоро сломается. Инструктора давили на него, требуя «догнать Егора». Они говорили: «Ты был таким же, как он, год назад. Преодолей его». Но я знал, что он не сможет. Не потому, что слаб, а потому, что этот ад ломает всех.       Ночь. Та же комната, те же белые стены, отполированные до зеркального блеска. Решётки на окне отбрасывали длинные тени, похожие на когти, тянущиеся к кровати. Я лежал, глядя на звёзды за окном, но они больше не казались свободой. Орёл, о котором я мечтал, исчез. Свобода стала пустым словом, как и моё имя. Я — Егор? Или просто продукт, безымянный монстр, созданный «X»? Мысли о самоубийстве приходили всё чаще. Не ради себя — я давно забыл, как жалеть себя. Ради Андрея. Если я исчезну, может, они перестанут давить на него? Но я знал: это не спасёт его. Это не спасло Машу.       Шорох. Еле слышимый, но знакомый. За стеной — шаги. Я замер, прислушиваясь. Сердце, которое я считал мёртвым, вдруг дрогнуло, как ржавый механизм, оживающий после долгого простоя. — Не спишь? — Голос Андрея, приглушённый, дрожащий, пробился сквозь стену.       Я встал, кровать скрипнула, выдавая моё движение. Медленно подошёл к стене, чувствуя холод её поверхности под пальцами. Ладони дрожали — я заметил это впервые за месяцы. — Нет, — ответил я тихо. — Что случилось?       Андрей молчал, будто подбирал слова. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у человека, который тонет. — Я хочу сказать… одну вещь. Перед тем, как… — Он замялся, и я почувствовал, как холод сжимает грудь. — Я долго думал, стоит ли. Но всё кончено, Егор. Я ухожу.       Слова врезались в меня, как лезвие. Уйти? Мой разум метнулся к худшему. — Ты о чём? — Голос мой дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Выбыть могут только те, кто не сдал… — Я хочу завалить себя, — перебил он, и его голос треснул, как стекло. — Намеренно. Я устал, Егор. Эти стены, камеры, их глаза… Они хотят, чтобы я стал тобой. Но я не могу. Тебя невозможно догнать.       Я прижался лбом к стене, чувствуя, как холод проникает в кожу. Сердце колотилось, горло сжалось, будто кто-то затянул петлю. Андрей говорил о самоубийстве. Десятилетний ребёнок, который должен был стать «сверхчеловеком», хотел умереть. Я вспомнил Машу — её крики, её улыбку, которую я не спас. Теперь Андрей. Я не знал, как его остановить. Мои слова, мои действия — всё было бесполезно. — Ты пойми, — продолжал он, и его голос стал тише, почти шёпот. — Никого, кроме нас, не осталось. Все мертвы. Этот ад не создаёт уберменшей. Только… унтерменшей.       Я закрыл глаза, вспоминая, как в книгах описывали «уберменша» — высокий, светловолосый, с голубыми глазами. Андрей был похож на их идеал: короткие блондинистые волосы, голубые глаза, всё ещё живые, несмотря на боль. А я? Неряшливые каштановые волосы до плеч, серые глаза, тусклые, как пепел. Но он ошибался. Сверхчеловек — это миф. Система создаёт только рабов. — Иногда я завидовал Маше, — сказал он, и его слова ударили, как кнут. — Хотел умереть с ней. Свободно.       Мурашки пробежали по коже. Я открыл рот, но слова застряли. Что я мог сказать? «Не делай этого»? «Борись»? Я сам не верил в борьбу. Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но я молчал. Тишина была моим поражением. — Не вини себя, Егор, — добавил он, и его голос стал мягче. — Ты сильнее всех нас. Прости, что оставляю тебя одного. Если научишься эмоциям… не злись на меня, ладно? — Я… — Мой голос сорвался, как у ребёнка, которым я давно перестал быть. Горло жгло, глаза щипало, но слёз не было. Я хотел кричать, бить в стену, остановить его, но не знал как. — Андрей, не…       Белый шум. Он накрыл меня, как волна. Уши заложило, комната поплыла. Я сполз по стене, сжимая голову, будто она могла взорваться. Стресс, накопленный за годы, вырвался наружу, и я потерял сознание.       Утром я очнулся на полу. Холод линолеума пробирал до костей. Тишина была оглушающей. Я знал, что случилось, ещё до того, как инструктор вошёл. Его шаги были тяжёлыми, как приговор. — Андрей мёртв, — сказал он, и его голос был пуст, как стены. — Карандаш в горле. Украл на тесте.       Я смотрел в пол. Карандаш. Тот же, что я держал, когда пытался спасти Машу. Кровь Андрея была на моих руках, как и Машина. Я не спас их. Я не спас никого. В тот день умерли двое: Андрей перестал дышать, а я… я потерял всё. Смысл, имя, надежду.

***

Первый день одиночества.

      День первый. Или второй? Время здесь — белый шум, как жужжание неоновых ламп над головой. Блок C10 — это клетка, где всё сияет: белые стены, гладкие, как стекло, полы, отражающие свет, потолки, от которых веет холодом. Камеры в углах мигают красными глазами, следят за мной, последним из подопытных. Андрей ушёл. Карандаш в его горле — всё, что я вижу, когда закрываю глаза. Маша ушла раньше, её улыбка теперь как тень. Я не спас их. Не спас никого. Моя спина горит от рубцов, рёбра ноют от ударов, но боль — это просто фон. Как шахматы.       Шахматы - моё единственное развлечение. Ну или же лекарство, чтобы не сойти с ума. Я играю сам с собой. Белые против чёрных. Первая партия. Белые начинают, ход e4. Чёрные отвечают… и я побеждаю. И проигрываю. Это я — и белые, и чёрные. Это всё, что у меня есть. Я считаю ходы в голове, чтобы не забыть себя. Егор. Егор. Егор. Моё имя — единственное, что не отобрали. Или же это вовсе не моё имя?

Сорок седьмой день одиночества.

      Пятьсот двенадцать партий. Я веду счёт в голове, как шаги по коридору, где эхо звучит, как выстрел. Белые выигрывают чаще — у них первый ход. Чёрные ждут ошибки, хитрые, как инструктора. Но я — оба. Победа не греет, поражение не ранит. Это просто ходы. Просто я. Просто играю. Просто существую.       Сегодня на тренировке по дзюдо я слишком сильно сжал запястье манекена. Оно хрустнуло, как кость. Инструктор ударил меня в живот, сказал: "Это слабо. Не сдерживайся". И как они это видели, что я сдерживаюсь? И почему я всё ещё сдерживаюсь? Старая привычка, от которой я буду долго отвыкать? Да и ради кого мне сдерживаться, если не осталось никого, кого можно спасти? Мои рёбра болят, кровь сочится из старых ран, просто потому что я всё ещё сдерживался, но я не чувствую.

Триста шестьдесят пятый день одиночества.

      Год. Четыре тысячи семьсот тридцать две партии. Белые: две тысячи четыреста восемнадцать побед. Чёрные: две тысячи триста четырнадцать. Я представляю, как играю с Машей. Она бы смеялась, ставя ферзя на d5. Или с Андреем — он бы злился, если бы проиграл. Но их нет. Только я, доска и белые стены. Они пахнут страхом, хоть и стерильные, как операционная. Камеры следят, их красные огоньки — как глаза «X». Я перестал шептать своё имя. Это не моё теперь имя. Я вспомнил мармелад, которой я давно не ел. Вспоминаю брокколи, но они уже ничего не вызывали во мне внутри. Простое ничего.

Семьсот тридцатый день одиночества.

      Два года. Девять тысяч восемьсот пятьдесят пять партий. Белые и чёрные почти равны. Я устал считать. Шахматы — это я. Ход за ходом, без цели. Я побеждаю себя и проигрываю себе. Это бессмысленно, как жизнь здесь. Инструктора называют меня «лучшим продуктом». Но я уже не знаю кто я. Егор? Монстр без имени? Не думаю, что один из этих вариантов меня описывает. Я просто - никто. И всё.       Сегодня я понял, что «X» имел в виду, когда обещал мне свободу. Это одиночество. Свобода от ответственности за чужие жизни. От Маши, от Андрея, от всех, кого я не спас. Он дал мне эту клетку, эти шахматы, эту пустоту - и назвал это свободой.       Когда-то я считал, что свобода - это действия, которые ты сам делаешь по своей воле. Затем, после того, как окончательно сломался, я посчитал своей свободой Машу и Андрея. Схватился за них как за спасательный круг. А сейчас моя свобода - это одиночество. Разве это и есть истинная свобода? Или свободы не существует? Я окончательно запутался.

Тысяча четыреста восемьдесят восьмой день одиночества.

      Четыре года. Двадцать девять тысяч двести семьдесят пять партий. Мои руки дрожат, когда я ставлю фигуры. Не от страха, а от усталости. Глаза болят от неонового света, спина — карта боли, рёбра хрустят при каждом вдохе. А смысл так и не появился. Умереть? А смысл? Существовать? Смысла не было. Свобода? Непостижимая вещь. Эмоции? А кому их показывать? Кругом обман. Шахматы? Играю, ради себя. Вот был смысл, хоть и лживый, как и свобода.       Жизни нет. Шахматы – жизнь. А я — как центральная пешка. Всё ещё хожу вперёд, ожидая своего неминуемого конца.