1

      Я проснулся ранним утром, когда солнце только-только выглянуло из-за линии горизонта, разгоняя синь ночных сумерков. Его призрачное сияние просачивалось в узкую щель меж задёрнутых штор, слишком слабое и хрупкое, чтобы разогнать полумрак внутри комнаты. Окно выделялось светлым прямоугольником на фоне тёмной стены, и некоторое время я лежал в постели, не открывая глаз. Такая же темнота царила внутри моей головы, однако солнцу было не суждено пробраться внутрь. Подобно прохладе нежной руки сон ласкал мой трепетный разум, и я протягивал свои руки ему навстречу. Я желал ухватиться за него и притянуть как можно ближе к себе, дабы тот задержался ещё на несколько минут. Все попытки оказались тщетны, и сон отдалялся прочь, унося с собой блаженность образов из дальних миров светлой грёзы, а место его занимало нарастающее восприятие реальности.       Я лежал с закрытыми глазами, и чувствовал, как с каждой следующей секундой реальность всё тяжелее наваливается на меня: матрас под телом, одеяло сверху и взмах уставшего в одном положении хвоста под ним. В прихожей щелкнули стрелки часов и потом выжидающе затихли. На чердаке, прямо над моей кроватью, зашуршала сонная птица. Один из тех воробьев, что облюбовал уголок крыши, вероятно, сейчас точно так же летел вдогонку за уходящим сном, выбивался из сил и в итоге просыпался в своём гнёздышке, свитом из сухой травы и собственных пёрышек у козырька крыши где-то за старыми, пыльными коробками, кучами ненужной одежды и прочих забытых вещей, не разлепляя сонливых глаз, покуда крошечное и одновременно такое великое птичье сознание в полной мере не ощутит присутствие окружающего мира.       Помимо всего прочего, мои уши ощутили ещё один звук. Сквозь шум в голове, который обыкновенно незаметен для фуррей в повседневности и вдруг возникающий в тишине, подобной тишине предрассветного часа, проступило тонкое и едва ощутимое звучание. С огромной долей вероятности любой услышавший его фуррь не проявил бы особо должного внимания. Тихое звучание, легко прерываемое собственным дыханием, очень просто могло сойтись за игру воображения, как иной раз можно услышать свою имя из несуществующих уст, или шаги в соседней комнате. Обычное дело, совершенно ничего особенного… по крайней мере так думал я, когда впервые услышал это звучание.       Как и сегодня это случилось утром. Когда я встал с постели, часы в прихожей показывали половину девятого, утро только начало вступать в свои законные, диктуемые скорой зимой права. Тогда я подумал об огне, который следовало развести в печи, чтобы не дать воде в отопительных трубах окончательно замёрзнуть. Каким-то странным образом мысль об огне пошатнулась и провалилась вглубь мозга, как шаткий брусочек дженги, висящий у самого края. Обычно такое происходило в сильное эмоциональное потрясение, когда шок огромным взрывом вытеснял из головы всё прочее. Но тем утром ни о каком потрясении не могло идти и речь — я свесил ноги с кровати, морально готовясь ко встречи лап с холодом, однако же подушечки даже не успели коснуться половиц, когда голова опустела и послышался звук.       Издали он походил на флейту. Долгую, мучительно медленную и печальную. Похожую на бесконечный вздох, наполненный смертельной усталостью, не физической, а душевной.       Кто-то бы подумал, что у него звенит в ушах. Я же просто лишний раз помотал головой, провёл ладонью по морде и направился из комнаты вон к началу рутинных ритуалов.       Подобное случилось со мной и на второе утро. Поздно лёг спать, сказал я себе, вот всякое и чудится. На третье же утро, хорошенько отдохнувший и никуда не спешащий, осознал, что причина в недостатке сна на деле себя совершенно не оправдывает. Четвёртым утром я никак не мог перестать думать о нём, а, начиная с пятого, грустная игра на флейте полностью овладела моим собачьим существом. Стоило мне закрыть глаза, как тут же появлялся этот звук, а вместе с ним приходили и видения, многие из которых тут же забывались мной.       За одно я всё-таки сумел зацепиться, будто бы то была чудесная идея для рассказа или сцена, аккурат меж действиями героев. Звук флейты огибал сухие стволы деревьев, изъеденных жуками. Деревьев, что ещё держали в своих ветвях разваливающиеся гроздья вороньих гнёзд, словно надеялись, что однажды весной на них вновь набухнут почки, и ветер зашуршит в свежей зелени, и птицы возвратятся в свои дома, откуда пронзительно запищат птенцы. Деревьев, дышащих мёртвой надеждой. Проносился над заросшими сухим бурьяном лугами и тонкими илистыми ручейками, скользил по опавшей листве и увядших цветов, расползался над травянистыми свалками и одинокими заброшенными домами, тянулся вдоль дальних увалов и пустынных трасс, тихонечко напевал позабытым надгробиям и канавам на просёлочных дорогах.       Десятое утро началось с того, что мой взор против воли притянулся к окну. Как и сейчас оно белело прямоугольником из-за штор, и я точно знал, что именно оттуда исходит звук. Из того направления, куда обращено окно моей комнаты. Правда, не могу сказать, откуда именно мне стало это известно. Информация родилась сама по себе, как неприятная уверенность в том, что начатое дело не будет доведено до конца. Звук был слишком тих, чтобы распознать что-то по нему, и, тем не менее, я не сомневался в своей правоте.       Невесёлая флейта, трагично и скорбно доносившаяся в холодном воздухе. Мне казалось, что ничего прекраснее её слышать не приходилось и вряд-ли когда-нибудь удастся услышать вновь. Потому более ни о чём я не думал, боясь потерять звук, как то случилось в первый раз. Не шевелился даже хвост.       На тринадцатое утро я наконец-то решился отыскать источник звука. Этого удивительного и немыслимого музыканта, день за днём играющего свою опечаленную песню несуществующим слушателям. Если бы кто-нибудь вдруг решил спросить у меня, каков себе я представляю этого музыканта, то я непременно пожал бы плечами. И более того — совершенно не стал бы утверждать, что им был фуррь. По крайней мере, не тот, что живёт по соседству с каждым из нас, расчёсывает свою шерсть под душем, ходит на работу, водит автомобиль, зависает в Интернете и многое другое из тому подобного.       Я отбросил одеяло и поднялся на ноги. Лапы опустились на постеленный у кровати старый колючий палас, свёрнутый пополам, но даже так я ощутил исходивший от пола холод. Поёжился, отчего шерсть поднялась дыбом. Казалось удивительным, что настолько длинный и густой шерстяной покров, присущий всем золотистым ретриверам, не мог удержать тепло, накопившееся под одеялом. Или быть может, дело было только во мне, и холод на самом деле витал не снаружи, а внутри меня? Я не знал, однако столбик термометра опустился до отметки девяти градусов. Следовало как можно скорее разжечь огонь в печи, дабы трубы не разверзлись, но я не спешил. Расстегнул пуговицы на фланелевой пижаме, бросил её обратно на матрас и в одних трусах подошёл к окну. Звучание флейты стало капельку громче, практически незаметно с тем, каким оно было до этого, и всё же в изменениях я не сомневался. Источник находился где-то вдалеке за окном, потому-то и не было никаких сомнений.       Взялся за шторы и одним рывком раздвинул их в стороны, пропуская в комнату всё больше раннего света. Разумеется, по ту сторону стекла ничего не было: осыпавшаяся яблоня, за ней — деревянный забор, по которому длинно тянулся засохший вьюнок. Его следовало давно убрать, но руки мои никак не желали этого делать, точно боялись прикасаться к давно умершему растению. После забора тянулись две накатанные полосы, служившие дорогой для всей окраины, а за полосами — пустырь луговых трав. Никаких флейт, никого, кто мог бы играть на них…       От окна исходил холод такой же, как и от пола. Я чувствовал, как его холодная рука касалась моего влажного носа. Прикосновение, словно заигрывающее, а на самом деле жестокое и суровое, преисполненное беспечной яростью ко всему живому. Подушечки на лапах стали покалывать, а я всё стоял и смотрел в окно, прекрасно зная, что ничего нового оно мне не откроет.       А флейта манила, сладостно и печально взывала к себе, как скулёж заблудившегося щенка, желавшего поскорее отыскать знакомую тропу в лесных зарослях.       Я вздохнул. Взгляд соскользнул со стекла и остановился на столе у противоположной у кровати стены. Задвинутый стул, побелевший от кипятка, которым его протирали, с перекинутой через спинку рубашкой. В углу темнел монитор компьютера, а рядом с ним аккуратная стопка новых книг, вытащенных из упаковочной плёнки. В полумраке они почти не отличались друг от друга, а ежели встать у порога, то издали становились абсолютно неотличимы — чёрная коробка на столешнице. Темнота стирает грани мира и растирает их в одно большое, одноцветное пятно на своей палитре. Возле книг белела другая стопка — листы очередного сочинения, невесть какая дрянь, вцепившаяся смертельной опухолью в мой мозг, в мой разум и моё существо. Слезливая история о фуррях, позабывших своё прошлое, и о прошлом всегда помнящем этих фуррей. Бумеранг, который рано или поздно возвращается из полёта. Такое название и носила рукопись, вот уже третий год влекущая за собой. Три года, в течении которых я испытывал и безмерную радость от того, как легко и просто пальцы набирают слова, и обжигающую ненависть, когда те самые пальцы никак не могли направить мысль. Было ещё много чего — я и смеялся не столь над текстом, сколь над глупостью написанного, и плакал, ощущая тяжесть судьбоносного груза на плечах героев, однако никогда до этого я не допускал до себя мысли, насколько отвратительный на деле оказывался мой замысел, как жутко деформировались идеи и фразы в пути от воображения до белоснежного листа «Ворда».       Сейчас, стоя на холодном полу в рассеивающихся потёмках, глядя на белую стопку в две с половиной сотни страниц, ко мне пришло осознание, что ничего более бессмысленного не приходилось мне делать. Пустая трата времени, прикрывающаяся творческим порывом. Мой рот приоткрылся, будто бы собираясь что-то сказать, а затем закрылся обратно. Тыльной стороной ладони я провёл по губам, поморщился от возникшего в голове образа разорванной и смятой бумаги, одной кучей летящей в печное пламя.       Образ я тут же оборвал, как крепкий росток сорняка на грядке, однако от вопроса увернуться не смог: что если бы, так и случилось? Стало ли моей душе легче и веселее?       Давать ответ я не собирался, хотя прекрасно и знал его: время лечит, но так же и калечит. И вслед за этим вновь стало тихо, а в тишине послышалась флейта. Взгляд на миг вернулся к окну, опять поёжился. Тогда я развернулся, натянул на себя рубашку со стула, вытащил из шкафа флисовые брюки, застегнул пуговицу над хвостом, крепко затянул ремень и, больше никуда не глядя, вышел из комнаты.       Часы в прихожей показывали двадцать минут девятого, на дворе стоял ноябрь…