2

      Серая трава, покрытая серебристой коркой инея, хрустнула под башмаками. Ледяной воздух с вдохом ворвался внутрь, обжигая горло. А обратно выпорхнул белым облачком пара, которое тут же устремилось вверх, к седой массе туч, беспросветно заволокших небо. На востоке сквозь них просматривалось яркое пятнышко солнца, которое утратило всё своё радушие. Отдалившись, в нём более не чувствовалось того тепла, что ещё два месяца назад согревало фуррей. Теперь солнце стало далёким и чужим, словно призрачный мираж, зовущий к себе несуществующей надеждой. Или позабывший о тебе друг.       Солнце навивало грусть, казалось, вместе с ним исчезла последняя радостная краска, раскрашивающая душу в высокой, сочной траве и тенистой заросли. Та самая краска, что увлекала великих пейзажистов и писателей, учёных и философов — всех тех, кто не мог остаться равнодушным к чудесам природы.       Прощальная ода в недостижимых небесах для умирающей округи, последняя капля в пустом стакане.       Зима в этом году не спешила, и самые дурные опасения держащих поля фермеров подтвердились — земля глубоко промёрзла и покрылась паутиной трещин, в некоторые из которых легко можно было просунуть по рублю. С конца сентября по первую половину октября прошли проливные дожди, а вслед за которыми ударили сильные морозы. Порой температура опускалась до восемнадцати градусов в минусе. Изрытые замерзшими колдобинами колёс дороги поблескивали скованными льдом лужами. И сегодня было не теплее. Я постоял у крыльца всего несколько минут, но уже почувствовал, как холод стал покалывать кончики пальцев. Взглянув на руки, я увидел, что иней стал образовываться и на шерсти. Поднёс их ко рту, подышал на них теплом и сунул в карманы пальто. Прежде чем отправляться в путь следовало полностью очистить свой разум. Последние приготовления несколько отвлекли меня, особенно спутавшийся шарф, с которым пришлось немного повозиться, прежде чем обвязать им шею, и флейта затихла. Но я знал, что если подождать ещё немного, то она обязательно заиграет в голове вновь. В воздухе стояла чарующая тишина. Ветер не шуршал в листьях яблони, а нахохлившиеся на её ветках звонко чирикающие воробьи ещё спали в своих уютных гнёздышках. В такие моменты мне всегда казалось, что мороз не просто охлаждал его, а очищал от всего, что наполняло в тёплые дни, не только физически ощутимого, но и того, что чувствовалось на дальней створке подсознания, неописуемая тягота бытия, о которой мы уже перестаём думать, странным образом пропадает в этом воздухе, отчего пропажа кажется настолько удивительной и непонятной. Проживающие по соседству фурри либо спали, либо всё оттягивали момент выхода на улицу. Только со стороны трассы доносился гул проезжающих машин, иногда громче, когда они проезжали напротив моего дома. От дорожной насыпи К-27 мой дом отделяли четыре километра, и за то расстояние гул в тишине слышался далёким рокотом, будто бы предвещающим нечто зловещее и постепенно приближающееся, не имеющее ничего общего с автомобильным грохотом.       Я снова посмотрел на повисший на заборе вьюнок. Он был полевым, сорняком, с которым многие знакомые мне пытались нещадно бороться. Для них это растение ничем не отличалось от обыкновенного репья, крапивы и полыни, потому и вырывалось нещадно. Однако же я не разделял их мнения. Тонкие стебельки быстро овивались вокруг старых плах, постепенно покрыв собой всю северную часть забора. В июне расцветали его милые нежно-розовые бутоны, не броские, но по своему изящные в присущей полевой простоте. Иногда встречались просто белые, а иногда сиреневые. Особенно приятно было смотреть на них из окна моей спальни, видеть, как иногда пчёлы садились на бутоны и раскачивали их, собирая пыльцу. И вовсе он не походил на сорняк.       Потом они засохли, и мороз довёл дело до конца. Стебли ломались от самого легкого прикосновения к ним, крошились, как давным-давно оставленные кабами фигурки из песка. Мне следовало давно очистить от них забор, в следующем году вьюнок вырос бы вновь подобно всем прочим диким растениям, однако никак у меня не получалось. Я не знал, была ли это обычная лень, иль под ней находилось что-то ещё мне непонятное. Всякий раз, меня посещало намерение приступить к работе, рядом с ней возникало иная мысль, издали отдающая сомнением и неуверенностью, словно я собирался сделать нечто опасное и рискованное, а не обыкновенную уборку.       И однажды, точно так же глядя на них, я задался вопросом: а не сошёл ли я с ума? Вся жизнь в одиночной тени, постоянные страхи и опасения не только окружающих, но и самого себя. Стыд и ненависть, прикрытая золотистой шерстью — извечно пребывающий в движении безобразный клубок странных идей. Здравой и рассудительной части меня казалось, что именно таковым и должен был стать для меня итог. От односельчан до меня доходили истории о похожих фуррях. Что с ними стало? Одни ругали небеса за их безразличие, другие мило беседовали со столбами линий электропередач, третьи безуспешно искали под скамейками в проулках видимых лишь для них существ. Кто-то ползал на животе, облепленный репейником и кажушкой с хвоста до ушей. Кто-то кричал, закинув голову, и рвал на себе шерсть… а до кого-то доносилась флейта.       И ведь я никому ничего не сказал. Я мог бы невзначай подойти к соседу, прекрасному и трудолюбивому волку, готовому в любой момент прийти на помощь, и спросить, не слышал ли в последнее время какие-то странные звуки. Или спросить у его милой жены-толстушки, которая по строгому правилу каждое воскресение пекла морковные пирожки и давала мне пару штук. Мог бы пойти через огороды и поговорить с семьёй лис, мог бы обратиться к каждому редкому прохожему, коему пришлось оказаться на окраине, да только губы всё плотнее и плотнее смыкали рот, а уверенность нарастала…       «Нужно двигаться, — подсказывал внутренний голос, — а то ты здесь замёрзнешь». По трассе промчался большегруз, и постепенно в стихающем от него шуме стал возникать звук. На улице флейта слышалась более громче, нежели за стенами дома, и я направился к калитке.