4

      Я постоял, внимательно вслушиваясь, пытаясь понять, куда следовало направиться дальше. Какая из лесополос была мне необходима. Затем оглянулся по сторонам, пересёк трассу и спустился с насыпи. Но идти стало не легче. Если ранее неудобство вызывала трава, то теперь, здесь, на протянувшейся, казалось бы, до самого горизонта распаханной заплате мной овладевала паника. Ничем не объяснимая и не понятная мне, она распухала в груди, словно брошенный в воду хлебный мякиш, распухала и сдавливала грудную клетку. Дышать носом оказалось бессмысленно и мне пришлось приспустить шарф, судорожно хватая ртом жгучий холод. Похожее со мной случалось, когда однажды в один день из далёкого детства я с головой погрузился в озёрную глубину. Стоя секундой назад на стареньком, сложенном из брёвен пирсе, с которого ныряли другие отдыхающие, не было ни малейшего намёка на страх и неуверенность. Более того, меня распирало азартом. Впервые выбравшись на большое, пусть и мало кому известное озеро, в окружении тогда ещё абсолютно мне безразличных фуррей, вдоволь нарезвившийся на мелководье, а затем насмотревшийся на облепленных мокрой шерстью ныряльщиков, я не думал о том, что что-то может пойти не так. Главное — набрать побольше воздуха в лёгкие и поправить носовую затычку, чтобы та не отпала в воде. Всюду сновали взрослые, от совсем юных до совсем старых, прячущихся в тени огромных зонтов и соломенных полей шляп, и вероятность неблагоприятного исхода, вероятность того, что что-то могло пойти не так выглядела столь же ничтожна, как вероятность цветения ромашек в новогоднюю ночь.       Однако я не знал того, с чем мне предстояло столкнуться.       Я закрыл глаза, разбежался и прыгнул, поджав ноги. Секунда и привычная реальность будто бы уступила место некому новому аморфному пространству. Непрекращающийся гомон с пляжа, далёкий рёв моторных лодок, всплески и бултыхания — всё это исчезло в мгновение ока. Водная тяжесть сковала моё тело, и очередная забава, какого виделось мне погружение с головой, показалась не столь уж и забавной. Несущий по пирсу пыл сменился неожиданным удивлением, за которым таилось тревога. По какой-то причине я все ещё находился в воде, вместо того, чтобы всплыть на поверхность и отдышаться, лапы ощутили песчаное дно, тревога взяла вверх. Как оказалось, глубина у пирса достигала моих плеч, и мне необходимо было всего лишь выпрямиться, чтобы голова оказалась на поверхности. Воздух раздувал щёки, так что я вполне мог просидеть под водой ещё полминуты, но тревога нарастала, быстро в голове промелькнула крошечная мысль, что выбраться мне уже не суждено, что поверхность оказалась слишком далека, и жить оставалось лишь до того момента, пока не кончится воздух. Плавать я не умел, не умею и сейчас.       Настало осознание, полностью противоречащее всем моим ожиданиям, и мощным ударом на меня обрушился ужас. Грудь сковало, невидимые руки легли на шею, весь воздух пузырьками вырвался наружу. Захотелось кричать, но в раскрывшийся рот тут же ворвалась озёрная вода.       Если бы в тот момент меня не схватили руки подоспевшего мужа тёти, в первую очередь заподозрившего неладное, итог ожидал один. Глупый, как думаю теперь, но именно столько стоило незнание.       Нечто чёрное я заметил между деревьями, к которым направлялся. Поначалу не придал тому большое значение, поначалу показалось, что таким образом просматривался клочок земли, однако через несколько шагов до меня дошло, что это была вовсе не земля. Я сбавил шаг, почувствовав, как хвост прижался к ноге, а давление на грудь возросло — меж деревьев действительно кто-то находился, и именно к нему вела меня флейта, звучащая настолько громко, что теперь она прогоняла мысли. Я замер, пытаясь лучше рассмотреть того, кто был впереди меня. До лесополосы оставалось примерно сто метров, может чуть больше, но что-либо увидеть оказалось трудно. Чёрное пятно, с моего расстояния похожее на большой бугор. Только это был вовсе не он — незнакомца покрывала мантия, напомнившая мне одежду средневековых монахов.       Я не заметил ни малейшего признака шевеления с его стороны. К страху примешалось любопытство, шестое чувство подсказывало мне немедленно развернуться и идти, а лучше бежать домой, пока незнакомец так и оставался недвижим, но флейта заглушила нехорошее предчувствие.       Я оказался немного выше того места, где находился незнакомца, так что смотрел ему в спину. Дойдя до травянистой полосы, на которой и росли деревья, я прошёлся вдоль, пока не поравнялся с ним. Части моего существа и тогда не хотелось туда входить, всё ещё боясь привлечь чужое внимание, но существо не пошевелилось даже после того, как под моим башмаком хрустнула сухая ветвь.       Незнакомец в чёрной мантии сидел на давно упавшем стволе тополя, его голову покрывал глубокий капюшон, скрывающий, как мне показалось, всю верхнюю половину морды. По всей видимости, незнакомец подобно мне оказался вислоухим, поскольку на макушке капюшон лежал совершенно ровно. По всей видимости находился незнакомец здесь давно — иней практически полностью покрывал его странную одежду. К холодным белым кристалликам добавлялся прилипший сор: репейник, кажушка, зацепилась тонкая полоска паутинки. Но, несмотря на всё это, образ незнакомца зачаровывал, подобно возникшему из неоткуда бродяге с нечесаной шерстью, запылившихся обносках, и вместе с тем широкой улыбкой и загадочным запредельным в многое повидавших глазах. Зачарованный, однако я быстро понял, что мантия уж больно странно выглядела на нём, словно висела на вешалке. Вероятно, незнакомец был просто тощ. Не увидел и хвоста, хотя в такой холод тот и мог находиться под той же мантией, вместе с тёплой одеждой, наличие которой как-то не особо было заметно: очень худые плечи, ткань будто бы опустилась на голые ключицы, совершенно ничем не прикрытые.       Вдруг мой взгляд соскользнул с его спины на траву. В ней, аккурат у самых ног незнакомца, лежала коса…       По немного неровному и почерневшему от старости косовищу тянулись глубокие трещины. Тут и там на её шершавой поверхности торчали тонкие нити древесных волокон, а верхушку венчало длинное изогнутое лезвие, чья кромка, несмотря на бурую ржавчину, казалось невероятно остро. Хотя, думаю, так и было на самом деле. Литовка, как называли такие косы мои родители, не выглядела чем-то особенно примечательным. Во многих дворах подобные ей хранились на верстаках, или давно забытые покоились на шиферных крышах или в заброшенных сараях вместе с прочей грудой ненужного металла. Однако в глубине души, где рождались предчувствия или ничем не обоснованные опасения зародилось уверенность, что коса, как и застывшая над ней фигура в мантии не принадлежали этому миру. Точно явились извне.       Совершенно ничего примечательного, однако коса дышала суеверным страхом. Я уставился обратно на спину незнакомца.       «Неужели я вижу это на самом деле? Неужели…»       Словно услышав мои мысли, незнакомец медленно, тихо шелестя капюшоном об плечи, обернулся, и взгляд мой застыл в двух пустующих глазницах вороньего черепа, и сердце моё на миг ушло в пятки.       Мне и раньше приходилось видеть такие кости. Иногда, прогуливаясь по зарослям далеко за домом, невольно натыкаешься на птичьи останки. Но от вида этого черепа моя голова пошла кругом. Глазницы были не просто большие, а громадные, размером с мой кулак, а под ними располагались меньшие носовые отверстия, отделенные тонкой верхнечелюстной костью. Череп имел желтоватый оттенок, но сам клюв, где и были носовые отверстия, совершенно ничем не отличался от цвета живого ворона.       В двух провалах не было глаз, и, тем не менее, я ощутил, как незнакомец смотрел на меня, совершенно живо, точно всякий другой повстречавшийся на улице фуррь. Сквозь глазницы виделась задняя стенка черепа, а сам он застыл в каменном, ничего не значащем выражении, однако я почувствовал в невидимом взгляде настоящую точку и грусть, с какой меланхолично провожают закаты или вслушиваются в стук дождевых капель, падающих в набравшиеся под крышей лужи.       Флейта затихла, по трассе промчался автомобиль.       — Привет, золотой пёс, — поздоровалась Смерть. Её клюв не пошевелился, и голос прозвучал прямо в моей голове.