3

      Трава по-прежнему хрустела под ногами. Подошвы оставляли в ней следы практически столь же чёткие, как на снегу или грязи, и подобно же им эти следы никуда не пропадали — примятая трава уже не распрямлялась. Я направлялся на север, всё ближе и ближе к К-27, проходящей параллельно селу, но так его и не касающейся. Возникали одиноко стоящие клёны и вётлы, они были гораздо меньше тех, что росли в населённой черте. Неугодники, вышвырнутые вон своими изящными собратьями, хоть я и знал, что и среди них росли кривые и голые стволы. Иногда судьба улыбается светло и добро, но порой улыбка оборачивалась хищным оскалом, сквозь которую проступал нехороший её умысел. Как в песне, где одни цвели под солнцем, а другие скребли дорогу. Когда те деревья шелестели на ветру, эти одинокие лишь ловили поднимающуюся с трассы пыль. Именно так и происходит с фуррями. В природе не бывает случайностей, оно и есть отражение отразившегося. А сколько речей было брошено о несправедливости судьбы! Сколько слёз омыли её гадкие выкруты!       Я прошёл почти километр, когда на короткий миг обернулся назад. Увидел свой дом, увидел дома соседей, из чьих печных труб вверх ровно поднимался дым. Выходит, соседи всё-таки не спали. Я вдруг представил себе, как они стоят у окон и смотрят, смотрят прямо на меня, невзирая на то, что моя тёмная фигура если и виделась с такого расстояния, то не больше точки, неразборчивый силуэт, которым бы могло оказаться что угодно — тот же столб, давным-давно разрушенной ограды, коя окружала спиленный сад.       Столб — звучит смешно, но в то же время и грустно.       Воображение живо нарисовало мне картину, как волк или его жена (или все вместе) закидывают в пламенеющее чрево печи очередное полено, проталкивают его вглубь закоптившейся кочергой, чтобы не обжечься и не спалить собственную шерсть. Как один неожиданно подзывает другого к окну, с открывающимся в нём пустырём, как раздвигаются плотные шторы и, настороженно прижав уши, серые морды начинают всматриваться вдаль, где постепенно растворялось тёмное пятно (моя золотистая шерсть, разумеется выделялась, но я не думал, что оттуда хвост будет заметен настолько). Волки начинают задаваться вопросом, что может там находиться, постепенно теряют интерес, обратно задвигают шторы и пропадают.       А я иду всё дальше…       По другую сторону села стелилась утренняя дымка тумана. Совсем немного и она поглотит всё село. Я не возражал — туман мог скрыть многое неприятное для глаз.       Поначалу я шёл по накатанным полосам. Здесь ходили грузовики и уборочная техника, когда необходимо было срезать путь. Иногда проезжали автомобили, коротающие путь до съезда на трассу или ещё реже гоняли мотоциклы. Затем я сошёл с них, так как полосы поворачивали направо. Вышел на узкую тропинку, почти затянувшуюся и скрывшуюся в высоком сухом бурьяне. Теперь и одинокие деревья остались за спиной, лишь впереди высились тополиные верхушки лесополос. Вокруг меня царила огромная пустота, по-настоящему захватывающая дух. Убитые морозом травы и растрескавшаяся твердая земля под башмаками. Я плотнее потянул заиндевевший шарф, однако холод всё же умудрялся каким-то образом пробраться за одежду, за шерсть. Тысячи тонких иголочек неприятно покалывали бёдра, основание хвоста, и кончики ушей, торчавшие из отверстий в шапках.       В этом плане вислоухим не везло особо, с невесёлой улыбкой подумал я. Или тем, кто линяет. В такую пору шерсть просто не может быть лишней.       Думать стало проще, и страх потерять флейту практически позабылся. Стоило мысли исчезнуть, как звук приходил на её место, становясь всё громче и громче, ибо насыпь приближалась. Вскоре старая тропинка растаяла и мне пришлось пробираться прямо в траве. Я чувствовал, как обломанные концы втыкались в ноги, как сор прилипал к штанинам и хвосту, но таковым тянулся пустырь до самой трассы, потому ничего поделать не мог.       Проехал ещё один большегруз. На сей раз я смог увидеть его. Это был серый «камаз», вероятно, пустой. Ещё расслышал рёв мотора и скрежет металла, когда колёса грузовика наезжали на очередную яму, кои сплошь усеивали дорогу, а не зловещий рокот тёмных сил из толкиновских книжек. Это значило, что я был уже близок. О том говорил нарастающий звук флейты и убывающая полоска окраинных домов, и тонкая пятерня холода прошлась по спине. К погоде она не имела ни малейшего отношения…       Вскоре я достиг и трассы. Поднялся по её землянистому боку, годами омываемому дождями и талыми водами, с впечатанными в него камнями уже несуществующего щебня. Пыльной, петляющей полосой она убегала по обе стороны, пока не скрывалась из поля зрения в дымке, а впереди чернели убранные поля — незаживающие раны истерпевшейся земли, нанесённые беспощадной, ко всему безразличной фуррёвой рукой. Брошенные колосья, разбитые комья грязи, глубокие следы от колёс уборочных машин, а между ними протягивались лесополосы обнажённых тополей, чья листа покоилась в тех следах. Я сглотнул, неожиданно скривившись от боли, которая последовала за глотком в пересохшем горле. Пятерня не отпускала меня, а лишь глубже проникая в тело, казалось, кончиками пальцев она дотягивалась до моего гулко бьющегося сердца. Бьющегося птицей, уловившей нехорошее предчувствие, потому и пытавшейся покинуть мясистую клетку, пока... пока что?       «Пока не зашёл слишком далеко».       Источник звука находился в одной из лесополос…