Начало конца

Тишина была ему врагом. Абсолютная, бездонная тишина, где не звучало даже отчаяния. В своем царстве, среди визга грешников и джазовых ритмов, Аластор всегда контролировал звук. Но здесь, на Земле, в этом временном, почти что добровольном изгнании, его преследовали «провалы». Гул города то накатывал, то стихал, оставляя вакуум, который его сущность воспринимала как личное оскорбление. Поэтому он создавал свой собственный шум. В небольшой, но изысканно обставленной квартире, из деревянного радио в резном корпусе лился горячий, жизненный джаз 20-х. Это был его фон, его барьер. Внешне он был безупречен: элегантный костюм песочного цвета, аккуратно зачесанные каштановые волосы, улыбка — постоянная, вежливая, но не достигающая карих, на удивление обычных глаз. Мистер Эл (просто Эл, для немногих знакомых) — коллекционер старины, радиоведущий на ночной волне местной станции, рассказывающий под мелодии свинга жутковатые городские легденды с присущим ему шармом. Идеальная маскировка. Он заметил ее в маленьком антикварном магазинчике, заваленном реликвиями прошлого. Она стояла у витрины с фотографиями времен первой мировой войны, не подозревая, что сама выглядела как оживший снимок из другой эпохи. Платье с мелким, почти стершимся рисунком, потрепанная кожаная сумка через плечо, волосы цвета темного меда, собранные небрежно. Но дело было не во внешности. Ее окружали волны. Не звуковые, а… энергетические. Тихие, глубокие, ровные вибрарии, исходившие из самой ее сердцевины. Они не были похожи на истеричный всплеск страха или сладкую, липкую волну похоти, которые он так любил наблюдать в людях. Нет, это было мерное, мощное, гармоничное звучание, как шум тихого океана в штиль. Радиодемон подошел, улыбка стала чуть шире. — Простите за беспокойство, мадмуазель, — голос его был медом, намазанным на сталь. — Вы, кажется, интересуетесь эпохой? Она обернулась. Глаза ее были цвета морской глади, спокойные и невероятно усталые. В них плескалась целая жизнь, которую Аластор с первого взгляда счел бы скучной, если бы не эта тишина внутри. — Скорее, я интересуюсь людьми, которые остались на снимках, — ее голос был тихим, но не от застенчивости. Уверенным, как течение глубокой реки. — А вы коллекционер? — В некотором роде. Я коллекционирую… впечатления. И истории. Мистер Эл, к вашим услугам. — Франческа, — она слегка кивнула, не предлагая руку. Они заговорили. О новом Орлеане, о музыке, о прошлом, которое, казалось, оба пережили на своей шкуре. Аластор ловил каждую ее реплику, каждое движение. Ее волны не менялись. Ни тогда, когда он ввел в разговор историю о местном серийном убийце 20-х годов, ни когда мимо с грохотом проехала машина. Она была непоколебима, и его, привыкшего к буйству, это неудержимо манило. Аластор начал встречать ее «случайно». В том же магазинчике, в сквере, где она кормила Воронов, в полутемном джаз-баре, куда девушка приходила послушать живую музыку. Франческа была реставратором текстиля и раритетных вещей. Она была одинока, но не одинока, ведь одиночество было осознанным выбором, крепостью, а не тюрьмой. Аластор, к своему собственному изумлению, стал частым гостем в этой крепости. Он приходил к ней в мастерскую, на верхнем этаже старого дома, заваленную клубками ниток, тканями, зеркалами, картинами.. Он говорил, а она работала. Или включал свое портативное радио, и звуки старого джаза смешивались с тиканьем часов и ее мерными волнами. Однажды ночью, во время особенно сильной грозы, когда свет мигал, а статика ворвалась даже в его безупречный эфир, он спросил: — Франческа, вас никогда не пугает подобное? Хаос стихий? Она отложила в сторону тончайшую иглу и посмотрела в окно, где молнии рвали небо. — Хаос.. это просто непонятый порядок. У грозы есть свой ритм, как у прибоя. Как у сердцебиения. Нужно просто… услышать. Девушка посмотрела на Аластора, а ее палец равномерно постукивал по краю стола, и каждые четыре касания тонкого пальчика о стол громыхал гром. — Вы же это понимаете, Эл. Вы всегда окружены музыкой, это ваш способ поймать ритм. Его собственная, всегдашняя улыбка на миг дрогнула. Никто в обоих мирах не говорил с ним так, словно видел не маску, а процесс маскировки. Его интерес перерос в навязчивую идею. Что за создание излучает такую ровную, древнюю энергию? Была ли она чем-то большим? Духом? Заблудшим ангелом? Редким видом грешника, избежавшим его внимания? Он начал осторожно, с присущим изяществом. Рассказывал за ужином особенно жестокие истории из своей «коллекции», наблюдая за ее волнами. Они лишь слегка колебались, как вода от упавшего далеко камня. Он как-то «забыл» у нее книгу по оккультизму с мрачными иллюстрациями. Франческа вернула ее на следующей неделе с закладкой в виде сушеного цветка и заметкой: «Искусство страдает, когда служит только ужасу». Его раздражало и восхищало ее спокойствие. Его демоническая натура требовала реакции, страха, восторга, чего угодно. А она оставалась непоколебимой скалой в его бушующем море. Перелом наступил в парке. На Франческу, поздно возвращавшуюся из мастерской, напали. Аластор наблюдал с тени, уже почувствовав знакомый, сладковатый привкус надвигающейся жестокости. Он ждал, когда ее волны, наконец, задрожат от страха. Но они изменились по-другому. Они не участились, а сгустились, стали тяжелее, гуще, ниже. Когда один из нападавших схватил ее за руку, Франческа не закричала. Она обернулась и посмотрела на нападавшего. Не со злостью, а с бесконечной, леденящей уверенностью, и сказала одно слово, тихое, но раздавшееся в воздухе, как удар гонга: —Стой. Человек замер. Его мышцы одеревенели, выражение лица застыло в гримасе непонимания, а подельники в ужасе отшатнулись. Волны Франчески катились от нее мощными, невидимыми кругами, заставляя фонари мерцать, а листья шелестеть в такт. Она отпустила оцепеневшую руку, и тот, словно марионетка с перерезанными нитями, рухнул на землю. — Уходите, — сказала она остальным. Они ушли молча, будто никогда не видели Франческу, будто им стерли тот фрагмент памяти, что был связан с девушкой. Аластор вышел из тени, аплодируя. Искреннее восхищение светилось в его глазах. — Браво, моя дорогая! Браво! Какая потрясающая, редкая сила! Контроль над живой материей? Подавление воли? Вы просто прелесть! Франческа обернулась к нему. Волны медленно утихали, возвращаясь к своему обычному, тихому ритму. — Это не сила, Эл, — она вздохнула.— Каждая живая тварь имеет свою частоту вибрации. Иногда, в редкие моменты, я могу… предложить им другую. Более тихую. До полной остановки. Это не контроль и не власть. — А ты… ты всегда предлагаешь им хаос, да? Ты собираешь их страхи. Ты — статический разряд в эфире вселенной, Аластор. Впервые за семь десятилетий он онемел. Его радио в кармане захрипело и умолкло. Человеческая личина на миг поплыла, в глазах мелькнул красный свет, а тени вокруг зашевелились неестественно. Она знала. Знала все время. Его квартира. Радио молчало. Между ними висела тяжелая, звенящая тишина, которую он так ненавидел. Его демонический облик проступал сквозь человеческий, рога тени, красные зрачки, широкая, неестественная улыбка. — И давно ты развлекаешься, наблюдая за мной, маленькая волшебница? — его голос звучал уже в два тембра: медовый баритон и ужасающий радио-хор. — С первого дня. Твой «ритм»… он резал слух: красивый, сложный, полный пустот и искажений. Как прекрасная мелодия, сыгранная на разбитом инструменте. — А твой такой… монотонный, — прошипел Аластор раздраженно. — Устойчивый, — поправила она. — Я не из твоего ада, Аластор. И не из рая. Я из Земли. Он рассмеялся, и смех его скрипел, как не настроенный приемник. — Дух покоя? И что же ты собираешься делать? Успокоить меня? Она подошла ближе, не обращая внимания на сгущающиеся вокруг него тени. — Нет. Ты не хочешь покоя. Ты боишься его больше всего на свете. — Что? — его голос упал до шепота, полного статики. Она подняла руку, и от ее пальцев пошел чистый, немыслимый звук, и произошло невозможное. Его собственный внутренний шум, какофония боли, триумфа и вечного голода, на миг настроился на этот звук. Это не было умиротворением. Это было… гармонией. Ужасающей, величественной, полной силы. Его тени затанцевали в новом, мощном ритме, его радио взорвалось всплеском чистого, незагрязненного сигнала. Аластор отшатнулся, чувствуя, как его сущность, всегда бывшая соло, вдруг нашла противоголос. Это было прекрасно. Это было невыносимо. Это было больше власти, чем любая собранная им душа. Аластор стоял, почти согнувшись, опираясь руками о спинку кресла. Его тени беспорядочно метались по стенам, сливаясь и распадаясь. Человеческая личина исчезла полностью. Над головой высились благородные оленьи рога, уши заострились, красный свет лился из его широко раскрытых глаз, а улыбка была уже не маской, а оскалом, обнажавшим острые клыки. Он был потрясен до глубины своей демонической сути. Гармония, предложенная ей, была сильнее любого насилия, слаще любой боли. Она не усмирила его, а обнажила. — Что… что ты сделала? — его голос был хриплым рыком, смешанным с радиопомехами. Франческа стояла перед ним. Она казалась хрупкой на фоне демонического облика, но аура была непоколебимой скалой. Морская глубина в ее глазах бурлила, отвечая на вызов его огненной стихии. — Я показала тебе бездну, в которую ты боишься смотреть. Тишину, из которой рождается настоящая музыка. — Я не боюсь ничего! — рявкнул он, и тени взметнулись к потолку. — Боишься… Его рывок был стремительным, как вспышка молнии. Аластор оказался в сантиметре от девушки, его длинные, острые пальцы с когтями сомкнулись в воздухе у ее висков, не касаясь кожи. От него исходил жар, запах металла и запекшейся крови. — Ты смеешь… — прошипел он, но не закончил. Франческа подняла руку и коснулась тыльной стороной пальцев его щеки, под острой скулой. Прикосновение было холодным, как гладь глубокого озера, и шокирующе реальным. — Я слышу тебя, Аластор, — прошептала она. — Весь твой бесконечный, одинокий рев. Давай я на минуту сделаю его тише. И она потянула его к себе, как магнит. Их поцелуй был битвой и капитуляцией одновременно. Ее губы были прохладными и солеными, его — обжигающими, с привкусом меди и ликера. Он впился в нее с голодом, которого не испытывал веками, пытаясь поглотить, подчинить, превратить ее спокойствие в еще один свой трофейный крик. Его руки обхватили ее, когти впились в ткань ее платья, угрожая разорвать. Ее пальцы вцепились в красные волосы у основания рогов, не больно, но неумолимо, направляя, удерживая. Ее энергия плыла внутрь него, не гася его пламя, а находя огонь под пеплом, тот самый, что горел до падения, до отчаяния, до бесконечного шоу. Он сорвал с нее платье с глухим рыком. Его тени сплелись вокруг них, создавая в комнате подобие логова. Ее кожа в свете его красных глаз казалась мрамором. Он был груб, требователен, привыкший только брать. Но каждый его жест она обращала в ритуал, в танец. Когда он вошел в нее, это было не просто соединение тел. Это было слияние частот. Мебель дрожала, стекла звенели, лампочки лопались одна за другой, вспыхивая последними искрами. Он потерял счет времени, пространству, самому себе. В пике, когда мир сжался до белого шума, ее волны наконец поглотили хаос, не уничтожив, а заключив в идеальную, на мгновение, форму. Он издал звук, не похожий на смех или крик, а чистый, незамутненный стон, вырвавшийся из самой сердцевины его бытия. …. Аластор лежал на разобранном диване, обломки радио валялись вокруг. Человеческий облик вернулся, но выглядел он опустошенным. Его волосы спадали на лоб, костюм был смят. Франческа, завернувшись в портьеру, так как ее платье было безнадежно испорчено, сидела на краю, прислонившись к стене. На ее шее и плечах краснели следы от силы, с которой он прижимал Франческу к себе. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой. Не пустой, а полной. Как зал после того, как отзвучал последний аккорд великой симфонии. Он первым нарушил молчание, голос его был хриплым, лишенным привычного пафоса. — И что теперь? Ты надеялась исправить меня? Спасти? Она покачала головой, и в ее усталых глазах мелькнула тень той же иронии, что была в его, но без злобы. — Нет. Никто никого не исправляет. Девушка посмотрела на разбитое радио, потом на демона, он же медленно поднялся, поправил волосы и в уголке его рта дрогнул изгиб. — Этот дуэт, моя дорогая… — он протянул руку, не чтобы помочь ей подняться, а просто протянул, изучая реакцию. — У него, я чувствую, будет долгое-долгое турне. Франческа посмотрела на его руку, потом встала сама, позволив портьере упасть. Она не стыдилась своей наготы, как не стыдилась своей силы. — Только учти, — сказала она, подбирая с пола чудом уцелевший цветок из вазы. — Мы пишем музыку вместе. Или никак. Аластор рассмеялся. — О, это звучит восхитительно! Они не были влюблены. Они не были союзниками. Они были двумя противоположными частотами, которые, столкнувшись, создали новый, неповторимый сигнал, транслирующийся сквозь миры. И оба знали: это только начало самой интересной истории.