4. На старой мельнице

      Негромко журчала вода, толкая полусгнившее водяное колесо. Оно скрипело, трещало и стонало, но продолжало крутиться. Казалось — на одном упрямстве держится. Или на силе этого странного места, которое не желало так просто выпускать тех, кто неосторожно угодил на укрытую желтыми листьями осеннюю поляну, спрятанную среди зимнего леса.       А место… Нехорошее это место, не для людей — точно. И нехорошо будет, если они до темноты отсюда не выберутся, Эйе чувствовала это всей шкурой.       В лесу вообще на ночь оставаться не стоит.       Ещё и этот здесь… С хвостом.       Эйе поморщилась. Рыжий рассказал, что тоже застрял здесь, и вышло это совершенно случайно: гулял он, мол, по лесу, никого не трогал, а потом оп — и как-то незаметно оказался на этой вот поляне с водяной мельницей. Хорошо было бы спросить у него, какого боуги он забыл в зимнем лесу, да вот… Как-то язык не поворачивался ни у нее самой, ни у Гвина. Про хвост они тоже помалкивали.       Что ж, если Рыжему так хочется прикидываться человеком, случайно попавшим в беду, пускай. Вреда от него пока нет, да и имя он свое назвал — Киаран.       Эйе без особой надежды глянула на Гвина. Лицо его по-прежнему было бесстрастно, и Рыжего он слушал словно бы неохотно, только нет-нет, да и проскальзывало в его жестах раздражение.       Кажется, не по зубам ему здешнее колдовство.       …После короткого разговора с Киараном Гвин велел ей стоять на месте и ничего не трогать. Она так и сделала: села на полустёртые ступени, у дверей мельницы, и принялась ждать. Сам же он обошел поляну кругом, осмотрел каждый куст, едва ли не принюхиваясь точно гончая, а потом замер между двух высоких клёнов. На первый взгляд казалось, будто он ничего не делал, но Эйе чувствовала, что той незнакомой силы, которую она почуяла ещё в лавке у Киллиана, стало больше.       Так он стоял долго, едва ли не три лучины.       И отмер лишь тогда, когда к нему подошёл Киаран и что-то сказал. Не слишком приятное?.. Похоже на то, потому что Гвин едва заметно скривился. Но кивнул.       И через мгновение все повторилось — оба они замерли статуями, — только к одной незнакомой силе добавилась другая, такая же незнакомая.       Эйе приготовилась снова долго ждать, но на этот раз не пришлось. Оба довольно скоро зашевелились, и сила развеялась.       Тогда она и поняла, что, кажется, застряли они здесь надолго.       — Киаран говорит, что ночь можно будет переждать внутри мельницы, — колдун подошёл бесшумно, и Эйе вздрогнула, когда он, хмурясь, заговорил. — Правда, там живёт какой-то полубезумный старик, но он, кажется, безобидный. Киарана не трогал.       — Ты ему веришь?       Гвин поморщился и ответил не сразу:       — Этому-то, который вдруг так удачно тоже здесь застрял, да ещё и колдуном оказался? — он усмехнулся. — Нет. Но пока я ничего другого предложить не могу. Оставаться снаружи опаснее. Сама видишь, время здесь застыло в одном дне.       Эйе нахмурилась. Она об этом как-то не думала. Ей казалось, будто это просто граница шалит, устраивая на одной из полян вечную осень.       — Только не говори, что тут — вечный Самайн, — мрачно пробормотала она.       Гвин хмыкнул и многозначительно промолчал.       …А ему самому-то вообще стоит доверять? Он, конечно, подписал договор, — кровью и силой своей подписал, — и Киллиан знает толк в таких бумагах, а уж он бы не подставил. Только… Все одно, любой договор можно обойти. Эйе глянула на темнеющее небо — слишком уж быстро темнеющее, — и едва слышно вздохнула. Но в ночь на Самайн — пусть и такую, не совсем настоящую, — в самом деле лучше не оставаться на улице.       Особенно ей.       — Жи сюда не попал, — она сама заговорила о другом.       Гвин вдруг улыбнулся и с легкой, но все равно немного обидной насмешкой сказал:       — Конечно, не попал. Он же гончая. Наверняка пролетел эту поляну насквозь, даже не задержавшись…       — О, у тебя есть гончая? — внезапно вклинился в разговор невесть откуда взявшийся Киаран.       Эйе хмуро глянула на него — и этот тоже подкрадывается незаметно, — и заметила, как поморщился Гвин.       — Есть, — коротко ответила она. — Пойдём уже внутрь. Стемнеет скоро, — и, поднявшись на ноги, потянула дверь.       Киаран, кажется, ждал какого-то другого ответа, и в веселом недоумении приподнял бровь.       На мельнице пахло пылью, мышами, гнилым деревом и слежавшейся мукой. Мешки с нею, погрызенные и кое-где истлевшие, до сих пор лежали вдоль стен.       Старик, сидевший в дальнем углу на ветхой скамейке, оказался не только полубезумным, но и глухим. Гвина с Киараном он словно бы и не заметил: скользнул по ним равнодушным взглядом. А вот Эйе отчего-то заинтересовался.       И заговорил именно с нею.       Ну, то есть, говорить-то он говорил, но, кажется, ответов совершенно не слышал. Только переспрашивал время от времени — “ась”, “чегось”, — и виновато улыбался. И смотрел внимательно, цепко. Эйе на мгновение показалось даже, будто в мутно-серых старческих глазах мелькнул странный огонек. Сам старик был сед и бледен, и из-за этого казалось, будто он весь присыпан мукой.       Эйе на всякий случай спросила, можно ли им тут переночевать, и старик вдруг каким-то образом именно этот вопрос расслышал. После короткого раздумья он радостно закивал.       Спать легли прямо на мешки с мукой. Гвин устроился напротив двери, Киаран — поближе к разбитому мельничному жернову. Эйе постаралась лечь подальше от них обоих, и как-то так вышло, что именно она оказалась ближе всех к старику, который, кажется, дремал сидя.       За ветхими стенами выл ветер. Он поднялся почти сразу же, как стемнело, и теперь яростно швырял в мельницу сухие листья, ветви и жёлуди. Иногда казалось, будто в завывании ветра слышится вой гончих и пение охотничьего рога, и от этого на душе становилось тоскливо и беспокойно. Эйе долго вертелась, думала, что и вовсе не уснет, но всё-таки провалилась в тревожный муторный сон.

***

      Проснулась она от того, что кто-то тряс ее за плечо. Настойчиво так тряс.       С трудом разлепив будто песком запорошенные глаза, Эйе старательно сфокусировала взгляд на бледном морщинистом лице… Старика?       — Дочка, а дочка. Выпей водички, в горле пересохло небось, — бормотал он, нависая над ней и настойчиво пихая в руки большую глиняную кружку. Судя по свежести, которой от нее тянуло, — действительно с водой. Спросонья Эйе приняла кружку и даже поднесла ее к губам — пить вдруг действительно захотелось нестерпимо, — но вдруг краем глаза заметила какое-то движение. Нахмурившись, она тряхнула головой, глянула по сторонам и застыла в удивлении. Мельница преобразилась до неузнаваемости: больше не было ни разбитых жерновов, ни пыли, ни паутины. Мерно поскрипывало водяное колесо, и тянувшаяся от него ось вдруг оказалась целой.       — Пей, пей, дочка, — снова пробормотал старик, подталкивая кружку к губам Эйе. Она растерянно посмотрела на него и вскрикнув, отшатнулась: глаза у старика горели зелёным колдовским огнем.       Кружка упала на пол, расплескивая воду.       — Ну ничего, я ещё налью, — пообещал мельник, проследив за ней взглядом. — Ты только обязательно сделай хотя бы глоток, и уж не серчай на старика. Сюда давно никто не забредал, а мне помощник ух как нужен.       Эйе помотала головой и вскочила на ноги.       …Помощник?.. Вода?.. Точно, граница же, сама днём говорила колдуну, что здесь нельзя ни есть, ни пить ничего, кроме того, что они взяли с собой.       И надо бы позвать этого самого колдуна, да вот… Эйе снова торопливо глянула по сторонам и не нашла ни Гвина, ни Киарана.       Старик тем временем шагнул к ней и схватил за руку. Точнее, почти схватил: в последнее мгновение она все же выдрала запястье из цепких пальцев и стрелой метнулась к двери, рванув ее изо всех сил.       Порыв ветра швырнул в лицо пригоршню сухих листьев. Эйе сбежала по ступеням и вдруг сразу, без перехода, оказалась посреди призрачной ярмарки. Ее тут же закружили в хороводе цветных юбок, платков и шелковых тканей. Призраки ругались, торговались и зазывали к своим призрачным же прилавкам на десятки голосов.       — …Позолоти ручку, девица, всю правду скажу!..       — …лунный свет! Чистейший лунный свет, только сегодня!..       — …подходите! Поглядите! Тончайшие цепи из солнечных лучей! Только вчера жена сплела…       Эйе как-то разом растерялась и сделала несколько шагов обратно к мельнице. Новый порыв ветра растрепал волосы, принеся с собой запах горькой полыни и протяжное пение рога. Сердце вдруг пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро. Тоска полоснула по нему нестерпимой болью, расплескалась по жилам могильным холодом, и захотелось… Захотелось завыть вместе с несущимися по небу призрачными гончими, отвечая на призыв рога. В глазах потемнело.       Кажется, кто-то окликнул Эйе по имени, а потом дёрнул за руку, вытаскивая из призрачной толпы, но она уже ничего не видела и не соображала.       — Эйе! Меня слушай, Эйе! — голос, который звал ее, был полон тревоги и казался знакомым, но она никак не могла вспомнить, кому он принадлежит.       — Твоя девчонка что, когда-то нарушила гейс? — второй голос тоже был знаком, и сейчас в нем звучало ленивое любопытство.       …Кто нарушил гейс? Она?       — Не твое дело, — зло отрезал тот, первый. Зашуршала ткань, и на скованное холодом Той Стороны тело опустился пахнущий полынью плащ.       …Полынью когда-то пахло и от нее самой.       — И кинжал у нее чудной, знакомый такой, — снова задумчиво протянул второй голос.       — Заткнись, — в голосе первого послышалась явная угроза. — А ты, Эйе, молодец. Слушай меня, а не рог.       …Рог. Точно. Он все ещё поет, переливается и зовёт за собой. Забыть обо всем, взметнуться стрелой в небо, к всадникам, что несутся стремительной лавиной. И смеяться, громко, заливисто, вторя рогу.       — Эйе! — беспокойства в голосе первого становится больше. — Тебе туда пока не надо. — Теплые пальцы ложатся на виски, и хочется сбросить их, потому что они мешают, из-за них пение рога становится тише. — Эйе! Айемер!       Айемер?.. Кто?.. Сердце снова пропускает удар, и голос рога становится едва слышным. Эйе судорожно вздыхает, прижимается к чьей-то теплой груди и… Опять погружается во тьму. На этот раз — по-настоящему.