5. Уловки, обман и недомолвки

      Мука с тихим шелестом медленно сыпалась из дыры в мешке. На полу под ним уже высилась небольшая белая горка, немного похожая на сугроб. В углу едва слышно шуршало — то ли мышь вылезла поживиться чем-нибудь, то ли ещё один мешок пострадал от кинжала Гвина и тоже сыпал мукой.       Эйе задумчиво глянула на колдуна и крепче сжала в руках кружку с горячим травяным настоем. Поднимавшийся от питья парок пах мятой, тимьяном, клевером и чем-то ещё, что угадать никак не получалось. Но настой был хорош, и холод Той Стороны прогнал быстро. И — самое главное, — Гвин сварил его из того, что они принесли с собой. Значит, остаться в помощниках у старого мельника ей не грозило.       …Как Гвин сладил со стариком, Эйе не видела. Когда она очнулась, тот уже сидел в дальнем углу с премрачным видом. На нее он даже не смотрел, только обреченно наблюдал, как Гвин со странной злостью тыкал кинжалом в мешки с мукой. Эйе бы удивиться, но она смотрела на это с поразительным равнодушием.       Ну, тычет и тычет, подумаешь, у каждого свои развлечения.       После того, как Гвин немыслимой силой сумел удержать ее в этом мире и заглушить зов, Эйе овладело странное оцепенение. Не хотелось… ничего. Ни есть, ни спать, ни бояться, — она даже настой цедила через силу, просто потому что так нужно. Словно часть ее осталась там, среди быстро бегущих туч и призрачных всадников.       — Что, плохо? — негромко спросил Гвин, убирая кинжал в ножны. На мгновение показалось, будто клинок блеснул знакомым серебром.       Эйе молча пожала плечами. Не так уж плохо, бывало и хуже — например, в тот день, когда она очнулась посреди деревни, беспамятная, одетая не по погоде, растерянная и с замерзающими на щеках слезами. Они текли сами собой, не останавливаясь, и на душе было так… тоскливо, горестно и больно, что хотелось позволить ослабевшему телу рухнуть в снег, закрыть глаза и уснуть навеки.       — Ничего, это скоро пройдет, — Гвин вдруг мягко улыбнулся. — Ты, главное, отвар допей и всё-таки съешь немного хлеба. Его ведь испек кто-то, кто тебе дорог?       Эйе кивнула. И отстраненно отметила, что глаза у Гвина слабо мерцают в полумраке. Как у кота.       …А хлеб для нее испекла Дженни. Полночи провозилась, узнав, что на рассвете ее непутёвая подопечная уходит в Лес. И не ругалась, нет, просто смотрела с лёгким укором, словно на неразумное дитя. Совсем как тогда, две зимы назад.       Дженни вообще никогда не ругалась. А ещё с тех пор, как тем памятным зимним днём пустила к себе, ни разу не расспрашивала о прошлом. За это Эйе была благодарна вдвойне.       Потому что, стоило только попытаться вспомнить, кем она была и откуда появилась, как тоска возвращалась, вгрызаясь в душу с новой силой.       Эйе неохотно отщипнула кусочек от румяной ковриги, отгоняя невесёлые мысли. И, обведя взглядом присыпанную мукой комнату, вдруг спросила:       — А где Рыжий?       Гвин нахмурился, задумчиво огляделся и, нехорошо прищурившись, протянул:       — Хотел бы и я это знать… Только недавно тут был, суетился и мешал.       — Странно это все, — то ли благодаря горячему отвару и хлебу, то ли само по себе, но в мыслях понемногу прояснялось. И Эйе захотелось порассуждать вслух. — Сперва Жи след потерял и рванул куда-то, потом — поляна эта… И Рыжий насчёт мельницы и старика не предупредил, и о призрачной ярмарке ничего не сказал.       Имя сомнительного знакомца она помнила, да вот… Отчего-то не ложилось оно на язык, и упрямо хотелось обозвать его Рыжим.       — Он тут уверял меня, соловьём разливаясь, что старик прошлой ночью был совершенно безобиден. Таскал себе мешки с зерном к жерновам, и потом их же наполнял мукой, — хмыкнул Гвин. — А насчёт остального не посчитал нужным предупредить — сюрприз портить ему не хотелось.       Эйе скривилась.       — Ну-ну… Кстати, почему этот… — она кивнула на мельника, который по-прежнему с тоской смотрел на распотрошенные мешки, — хотел напоить водичкой именно меня?       …На самом деле хотелось спросить немного о другом. Эйе было очень интересно, какого боуги на Рыжего старик вообще не смотрел, а самого Гвина… откровенно боялся? Она едва заметно нахмурилась.       Пожалуй, да, именно боялся.       Гвин пожал плечами, даже не взглянув на мельника, но тот вздрогнул и опасливо сжался — словно почуял, что говорят о нем.       — Да кто ж его знает. Может, колдуны ему не нравятся, а может, все случилось только потому, что ты одна осталась, — и он тут же тяжко вздохнул. — Прости, это моя вина. Не стоило мне выходить, пусть и ненадолго. Но Киаран попросил кое-что проверить вместе… с ним…       Гвин вдруг замолчал, недоверчиво хмурясь. Рассеянно ощупал кошели на поясе, развязал один из них и пошарил внутри, с каждым мгновением мрачнея все больше.       Эйе вопросительно вскинула брови. Что, неужто Рыжий умудрился что-то стащить?       — Этот лисий выкормыш забрал мое лунное кольцо, — подтверждая догадку, сквозь зубы выдохнул Гвин зло и в то же время… Восхищённо? — И как только сумел… — оборвав себя на полуслове, он рванул к двери, бросив через плечо: — Сейчас вернусь.       Недовольно скрипнули петли.       Вернулся он в самом деле быстро — Эйе даже не успела испугаться, что снова осталась наедине со стариком. Лицо Гвина было мрачно, а в ярком мерцании глаз читалась нехорошая такая задумчивость.       — Ушел, скотина рыжая, — он тряхнул головой, и мерцание в глазах почти померкло. — Вот ведь… Чтобы я на охоте ещё хоть раз просто так отпустил лиса… — в голосе его проскользнула досада.       Эйе нахмурилась, не совсем понимая, о чем он говорит. Они с Рыжим, выходит, уже были знакомы? Или же это он сетует, что отвлекся и упустил вора из виду?       Но спрашивать об этом она не стала. Только осторожно сказала:       — У его колдовства странный привкус. А ещё, у него был хвост. Боюсь… Он — один из тех, что живут за Лесом.       — О, в этом можешь не сомневаться, — с веселой злостью усмехнулся Гвин. — И что-то мне подсказывает, что эта рыжая наглая морда — именно тот, на чей след встал твой пёс.       Хлеб вдруг показался совершенно безвкусным, и внутри шевельнулся слабый отголосок страха. Эйе как следует глотнула из кружки.       Кажется, чувства понемногу возвращаются… Что ж, это хорошо. А вот то, что рыжий сид, живущий в холмах за границей тумана, оказался тем, кто увел дочь кузнеца, — очень скверно. Отвратительно даже.       — Тогда, может, не стоит говорить о нем…. так? — Эйе, подбирая слова, неопределенно взмахнула рукой. — Услышит же, обидится и либо даже говорить о девочке не захочет, либо не отпустит нас.       Гвин только насмешливо фыркнул:       — Обидится, как же… Это ему стоит опасаться моей обиды.       — С чего бы? — Эйе удивлённо подняла брови. Очень уж самоуверенно прозвучали последние слова.       — Нужно его догнать, — бросив взгляд за окно, задумчиво протянул Гвин вместо ответа. — Идти можешь? — Дождавшись неуверенного кивка, он подал руку. — Тогда поторопимся.       Снаружи уже занимался холодный и бледный зимний рассвет. Поляна оказалась пуста: не осталось ни следа от странной ночной ярмарки. И здесь, среди деревьев и багрянца сухих листьев, все ещё было сумрачно. Эйе украдкой глянула вверх и, увидев, что посветлевшее небо чистое — ни туч, ни призраков-всадников, — с облегчением выдохнула.       — Не беспокойся, утром они не появятся.       Она, кивнув, невольно вдохнула полной грудью влажный прохладный воздух. В голове окончательно прояснилась, и слабость совсем отступила — то ли из-за свежести, то ли от того, что хлеб с отваром наконец помогли силам вернуться.       — А что с этим?       — С мельником-то? — Гвин бросил взгляд через плечо. — А ничего с ним. Пусть и дальше свое волшебное зерно перемалывает. Ему ещё не одну дюжину лет сидеть на этой мельнице. — И добавил, странно усмехнувшись: — Если вдруг станешь загадывать желание кому-то из-под Холмов, подбирай слова тщательнее. Иначе оно может исполниться совсем не так, как тебе хочется.       Эйе вернула усмешку и снова коротко кивнула. Вот уж чего точно она не собиралась делать — так это просить о чем-то сидов. Потом вовек не расплатишься.       И всё-таки любопытно, что за история произошла с мельником, раз его одарили… Так?       — Обязательно расскажу эту байку за горячим глёгом, когда мы выберемся отсюда, — улыбнувшись, пообещал Гвин, видимо что-то такое прочитав на ее лице.       — А как мы, кстати, будем отсюда выбираться? Вчера же не вышло, — нахмурившись, спохватилась Эйе.       Улыбка на лице Гвина тут же выцвела. Он мрачно вздохнул.       — Вчера я думал позвать твоего пса. Над гончими такие места почти не властны, и твой Жи сумел бы вытянуть отсюда и нас, но… — Поморщившись, он немного помолчал, а когда продолжил, лицо его сделалось совсем хмурым. — Сейчас у нас нет времени его ждать. Поэтому придется сделать кое-что другое. Постой тут.       Под удивлённым взглядом Эйе он прошел к границе поляны и так же, как и вчера, истуканом замер возле двух высоких клёнов, — в этот раз, правда, ненадолго. Потом он вытащил из ножен уже знакомый кинжал, примерился к чему-то и… Вдруг от души полоснул острым клинком по раскрытой ладони. Спустя мгновение россыпь алых капель щедро оросила траву, которая тотчас жадно впитала подношение.       — Ты чего? — Эйе, позабыв о просьбе, вихрем кинулась к Гвину. — Здесь же нельзя лить кровь на землю!       Вот же дурень самоуверенный. И ладно бы холодным железом это сделал, но нет ведь, вздумал резать руку обычной сталью. Насовсем, что ли, здесь захотел остаться?       Показалось, что воздух под склонившимися аркой ветвями клёнов подернулся лёгким маревом. И Гвин осторожно, но очень уж легко перехватил Эйе другой рукой, упрямо держа окровавленную ладонь над сухой травой.       — Тише, огонек, — мягко сказал он, и глаза его вновь замерцали. — Ничего со мной не будет. Но лучше бы тебе сейчас меня не видеть. Закрой глаза.       Возмутиться Эйе не успела: на несколько мгновений тело стало непослушным, и веки сами собой опустились.       Только за удар сердца до этого показалось, будто на груди у колдуна сверкнуло какое-то… украшение?       Ага. Знакомый такой оберег. Каждый день виденный.