9. Рябина

      От тумана пахло сырой землей, ржавой медью и чем-то приторным, гнилостно-сладким. Запах этот забивал нос.       Эйе судорожно сглотнула, сдерживая тошноту, и бросила быстрый взгляд на Гвина. Тот… стоял. Просто стоял в том месте, где пересекались несколько лесных троп, и смотрел вдаль. К ногам его прижимался Жи.       Они ушли от Границы едва ли на сотню шагов, и то, что было туманом, неотступно следовало за ними по пятам.       Оно обладало когтями: на влажной земле после его прыжков оставались глубокие длинные борозды.       И длинными острыми зубами, которые легко вспороли ткань плаща, что носил Гвин. Сам он в последний момент сумел увернуться от броска того, кто притворялся туманом.       Эйе прижала к себе Мирин, которая к этому отнеслась совершенно равнодушно.       Вот же… Сколько ещё будет держаться бездново колдовство? Если девочка не придет в себя и после того, как они пересекут границу с деревней, придется снова наведаться к Рыжему.       Если, конечно, то, что притворяется туманом, не прикончит их всех раньше.       …А вот Бездну, кажется, поминать не стоило даже мысленно.       Запах тлена сделался гуще. И белые щупальца, до того прятавшиеся где-то в кустах, вдруг осмелели, поползли вперёд, облепили невидимый щит. И Гвин, щит этот выставивший, болезненно скривился.       А потом свистнул — коротко, резко, так, что зазвенело в ушах. И внутри у Эйе шевельнулось что-то, отзываясь на звук этот полузабытым азартом.       Жи тоже сделался беспокоен: приподняв уши, он завертел головой, зашевелил черным носом, а потом и вовсе завыл. Протяжно, с переливами — так, будто собрался идти по следу.       И ветер поднялся. Зашумели макушки голых деревьев, закружилась позёмкой мелкая снежная крупа, взметнулся крыльями плащ Гвина. А потом сквозь шум ветра донёсся дробный стук копыт и какое-то ненастоящее далёкое эхо лошадиного ржания.       Туман встрепенулся. Подобрав щупальца, он отступил от щита на пару шагов, но лишь затем, чтобы обрушиться на него с новой силой.       Гвин покачнулся. А потом сорвался с места, подхватив Мирин, схватил Эйе за руку и потянул за собой по тропе.       Кони появились словно из ниоткуда. Мгновение назад тропа была пуста, и Эйе, спотыкаясь о корни, старалась не отстать, а потом вдруг оказалось, что на них несутся два вороных коня.       Испугаться она не успела.       Гвин снова коротко свистнул, и один из коней — огромный жеребец с длинной гривой, заплетенной в мелкие косы, — слегка замедлился, позволив поймать себя за узду. Второй конь отчего-то растерянно всхрапнул, но тоже послушно замедлился, повторяя за жеребцом.       В седло Гвин едва ли не взлетел: так ловко и быстро, что Эйе только успела моргнуть. Ее он тоже легко втащил на вторую лошадь и потянулся к Мирин, чтобы усадить перед собой, но девочка точно клещ вцепилась в одежду Эйе, так что оторвать ее не получилось.       — Искорка не так вынослива, как мой Сумрак, — мрачно сказал Гвин, с сомнением глянув на прильнувшую к Эйе девочку. — Позови меня по имени, если она начнет уставать. И держись крепче.       …Значит, второй конь — это кобыла?       — Ты не спросил, умею ли я ездить верхом, — запоздало воскликнула Эйе. Мысли заметались в голове испуганными птицами.       Не то чтобы она никогда не делала этого, но вот… Слишком уж высокой была Искорка по сравнению с кряжистыми деревенскими лошадками. А если она ещё и норовиста?       Додумать последнюю мысль Эйе толком не успела, потому что Гвин, загадочно усмехнувшись, пустил жеребца в галоп. Искорка тут же сорвалась следом. Пришлось как следует уцепиться за луку седла и посильнее прижать к себе Мирин.       Замелькали черными росчерками стволы деревьев, над головой засвистели ветки, и Эйе пригнулась почти к самой конской шее. Поначалу она ещё опасалась вывалиться из седла или не справиться с лошадью и упустить поводья, но эта бешеная скачка сквозь темный лес далась ей удивительно легко. Словно была чем-то привычным.       Жи несся совсем рядом и почти не отставал от лошадей. Время от времени он оборачивался и коротко рычал во тьму. Шерсть на его загривке встала дыбом, а глаза, казалось, отсвечивали алым.       Эйе тряхнула головой и поморгала. Несомненно. Ей показалось. В эдакой неразберихе ещё не то почудится.       Снова слишком отчётливо пахнуло сыростью, и Эйе рискнула обернуться.       То, что пряталось в тумане, не отстало. Оно стелилось между почти черными в зимних сумерках стволами деревьев, и от задних копыт Искорки его отделяла всего пара десятков шагов. Эйе выругалась и похлопала кобылу по шее — полузабытый жест получился сам собой. Вряд ли Искорка поймет…       Поняла. И, всхрапнув, вытянула вперёд шею, ускорившись.       Они почти вырвались. Среди деревьев показался невысокий холм, чью макушку венчали древние развалины, бывшие то ли сторожевой башней, то ли маяком — хотя к чему в лесу маяк?.. И Гвин приподнялся на стременах, что-то радостно вскрикнув, когда справа, из сумрачных зарослей кизила, вынырнула туманная тень. Жи взрыкнул, бросившись ей наперерез, но не успел.       Клок тумана рассек воздух рядом с правым боком Искорки, и Эйе, не думая, прикрыла собой Мирин. Серебристый кинжал сам собой скакнул в ладонь, тускло блеснул в лунном свете и рассек клок тумана. В тот же миг правую руку — ту, в которой был кинжал, — прошило холодной иглой. Эйе стиснула зубы и зашипела от боли.       Дико заржала Искорка, взвившись на дыбы и молотя копытами по воздуху.       На этот звук Гвин обернулся и, громко выругавшись, развернул своего коня. Он промчался мимо, на полном скаку врезавшись в то, что притворялось туманом, загоняя тварь обратно в кусты кизила. На мгновение Эйе показалось, что в руках у него сверкнуло копьё.       Показалось… да. Потому что стоило ей моргнуть, как оно исчезло. К тому же в глазах у нее плыло, и мир сделался странно-серым, почти бесцветным. Единственным отчетливым ярким пятном были алые ленты, вплетённые в гриву Сумрака.       Эйе снова моргнула — медленно, с натугой, — и почувствовала, что вот-вот выскользнет из седла. Тело стало слишком непослушным и тяжёлым, а правую руку она и вовсе не ощущала — словно ее и не было. Из последних сил цепляясь за луку седла левой рукой, она позвала Гвина по имени — так тихо, что сама едва различила свой голос. Но он услышал. И как-то вдруг оказался рядом. Глаза его бешено пылали серебром и казались совершенно безумными.       — Огонек?.. — беспокойно позвал он, придержав ее в седле. — Тебя задело? Бездна! — Лицо его исказилось от гнева.       А потом Эйе окончательно выпала из реальности: ей почудилось, будто на голове у Гвина появилась корона из оленьих рогов. И, повинуясь взмаху его руки, поднялся ветер — ледяной, пронизывающий, напоминающий об убранных полях и ночных тенях, что мчат по хмурому небу. Ветер разметал туман в клочья, и вой его разлетелся над лесом.       Эйе успела ещё подумать, что в завываниях ветра слышится знакомое пение рога, прежде чем краски мира в ее глазах окончательно поблекли, сменившись непроглядной тьмой.       И во тьме этой она пребывала долго, кажется, целую вечность.       Было холодно. Весь правый бок будто бы покрылся коркой льда, и лед этот прикипел к коже, заставляя ту пылать от боли. Вот же странно: лёд, а обжигает.       Эйе попыталась подтянуть колени к груди и сжаться в комок, чтобы согреться. Вяло подумалось ещё, что верхом на лошади сделать это будет не слишком просто.       Тело в самом деле совершенно не слушалось. Но из седла ее вытащили и уложили… на плащ? Эйе слабо ощущала под щекой что-то мягкое, пахнущее сырым осенним лесом. Сверху ее придавили чем-то тяжёлым и меховым. И, наверное, ей должно бы быть жарко, но проклятый холод отступать не хотел.       Зубы все ещё стучали. Эйе попыталась разлепить веки, только и их тоже словно льдом сковало и сморозило между собой.       — Лежи пока, Огонек. — Узнать этот хриплый от усталости голос оказалось непросто.       Да лежит она, куда деваться-то. Все равно тело по-прежнему непослушно. Но хотя бы пока ничего не болит.       Эйе слабо выдохнула сквозь стиснутые зубы, и из груди вырвался едва слышный стон.       Не болело. А теперь, будто подслушав эту мысль, боль жадно вгрызлась в правую руку, сделавшись нестерпимой. Не выдержав, Эйе едва слышно зашипела.       На ее лоб тут же легла широкая восхитительно теплая ладонь.       — Огонек… — в голосе Гвина проскользнуло что-то такое, что заставило сердце пропустить удар, а потом забиться быстрее. Вместе с этим показалось, будто полыхнуло серебром — и свет от этой вспышки пробился даже сквозь сомкнутые веки.       Боль немного отступила, сделавшись терпимой.       Спустя пару ударов сердца ладонь со лба пропала, но напоследок столь же восхитительно теплые пальцы ласково коснулись щеки Эйе.       — Дыши ровно, mo néal…       Слова чужого языка показались смутно знакомыми. И в голове вдруг замелькали обрывки… воспоминаний? Странных снов, что Эйе почти никогда не запоминала?       …Над головой — усыпанное серебром чёрное небо. Копыта лошади высекают искры, и они, должно быть, со стороны кажутся падающими звёздами. А далеко-далеко внизу чернеют убранные поля, и слабо подмигивают огнем очагов крохотные людские домики.       …В кубке плещется бузинное вино. Рубин, который подарил ей Ферху, — почти того же цвета, что это вино. И если бросить камень в кубок, Эйе навряд ли заметит это. Вино пахнет летом и лесом. И Эйе пьет уже третий кубок, но голова остаётся ясной. Только тело делается лёгким, почти невесомым, словно соткано оно из пуха, а ноги сами собой рвутся в пляс. Эйе смеётся — звонко, заливисто, — хватает за руку и увлекает в танец того, кто подарил ей и рубин, и эту ночь. Трава под ногами мягка, и танцевать легко: она не ранит босые ноги, не прячет острые камни и ветви. Эйе, кажется, никогда не была так счастлива. Ночь безлунна, но вокруг холма кружат изумрудные огоньки, разгоняя темноту, и Эйе может как следует рассмотреть лицо того, кто танцует с ней. И не отказывает себе в этом удовольствии, хотя лицо его давно отпечаталось в ее памяти.       Этой ночью он почти не похож на человека. Глаза его горят зелёным болотным огнем, бледная кожа почти прозрачна, а в светлых прядях его волос прячутся искры лунного света. Корона из оленьих рогов венчает голову, и тень от нее пляшет на серых высоких камнях.       Высеченные на камнях рисунки вспыхивают тем же огнем, что и глаза того, кто делит эту ночь с Эйе.       …У верескового меда горький привкус. Это неправильно, как неправильны были и те слова, которые сорвались с губ против воли. Эйе знает, что по-настоящему сильное колдовство требует высокой платы, и само эту плату выбирает. Только от знания этого не легче. И отказать в помощи той, что подарила ей жизнь, Эйе тоже не могла.       Но что она может сделать теперь?       Страшно смотреть в глаза тому, кто когда-то плел ей косы. И больно… Он ещё не понял, какую плату от него ждут, иначе не спешил бы так домой. Не благодарил бы Эйе столь горячо.       Позже, когда та смешная девочка с такими же рыжими, как у Эйе, косами, выбежит его встречать первой, он догадается. И попробует обмануть колдовство.       Только ничего у него не выйдет. Если Эйе не решится помочь.       …Ночь — особенная, последняя в году, — расправила темные крылья, усыпанные холодными искрами звёзд. Люди жгут костры, вплетают в венки из нарядных кленовых листьев ягоды рябины и надевают на себя шкуры зверей.       В эту ночь таким, как Эйе, особенно легко ходить среди людей.       Грань истончается, и колдовство Той стороны просачивается в людской мир туманами. Вой ветра мешается с воем призрачных псов, что несутся по небу.       Эйе знает, что людей пугают и туманы, и ветер, и тени псов, что там прячутся. Но ее, — и таких, как она, — в эту ночь боятся больше всего.       Поэтому Эйе не удивляется, когда вокруг нее и Ферху образуется пустой круг. Правда, немного грустно, что даже тот, что когда-то плел ей косы, старается не смотреть на нее. И крутит в пальцах рябиновый оберег.       Зато смешная огненокосая девочка, кажется, совсем ничего не боится. Она кружит у огня, почти касаясь по-детски тонкими пальцами ярких рыжих всполохов, вплетает в песню ветра слова другой почти забытой песни и, смеясь, тянет к Эйе руки. Искушение коснуться ее, позволить присоединиться к их с Ферху танцу велико, — очень уж ярко горит внутри нее огонь души, — но Эйе, поймав полный тревоги взгляд того, кто когда-то плел ей косы, отступает. И смешная огненная девочка разочарованно вздыхает.       …Холодное железо почти не уступает лунному серебру. Два клинка сталкиваются со злым звоном, от удара стали о сталь летят искры. Эйе не хочет смотреть на этот поединок, но и отвернуться не может. Как и выбрать, чьей победы бы она желала. Тому, кто когда-то плел ей косы, не достает умения, но сердце его полно отчаянной решимости, и Ферху уважает это. Только все равно навряд ли сдержит руку в решающий момент.       Эйе сжимает кулаки так, что ногти до боли впиваются в ладони.       Нельзя вмешиваться. Тот, кто когда-то плел ей косы, пришел за огненноволосой девочкой, и если хочет забрать ее…       Лунный клинок рассекает воздух серебристым росчерком, и на мертвую траву падает россыпь алых капель.       Нельзя…       Эйе, словно во сне, шагает в очерченный для поединка круг и толкает того, кто когда-то плел ей косы, в сторону. Ферху едва успевает остановить удар. Несколько долгих мгновений он смотрит на Эйе, и взгляд его мрачен и тяжел. И хочется отвернуться, отойти в сторону, но тогда поединок этот продолжится. Снова прольётся кровь. Эйе упрямо вскидывает голову, и Ферху опускает меч. Лицо его делается непроницаемым.       Он вдруг шагает навстречу, чтобы поймать ладонь Эйе. И очерчивает кончиками пальцев неровное алое пятно на белой коже. Откуда оно? Эйе не знает точно, но, кажется, у того, кто когда-то плел ей косы, на шее висел рябиновый оберег… Странно, что она совсем не почувствовала боли.       И страха тоже не ощущает.       В конце концов, до Самайна ещё есть немного времени.