Часть 1.

– Что это с Финистом приключилось? Уж третий день носу из избы не кажет. – Спрашивает Морошка у торговца фруктами. – Хворь какая, али другое чего? – Хворь, она самая. Да ещё какая. Слеп он стал! – мужичок пригибается, дабы языком не чесать на всё Белогорье и новые сплетни не рождать. – Я слыхал, тварь диковинная это с ним сотворила, а Яга помогать отказалася, так как он сам отказал ей, да ещё и с Мелехой на глазах у всех высмеял. Девка, услыхав новости, диву даётся. Неужто они теперича без Богатыря, а сам он калекой на всю жизнь останется? На следующий день застаёт она Финиста на рынке. Длинная роба его в чём-то запачкана, отросшие золотые локоны взлохмачены и не сияют как прежде, а в руках корзина да палка. Тычет он ей вперёд себя, а только всё равно о доски деревянные спотыкается. Детвора, прознав о том, что слеп молодец, все продукты из корзины его разбирают, убегая с хохотом. И никто из народа даже не подходит. Стоят поодаль, да глазеют, будто на чудище заморское. Сжимается сердце у Морошки от печального да пустого взора Богатыря. Хватает она свою корзинку и бежит в его избу, когда на улице к вечеру дождик лить начинает. Но находит мужчину не там. Сидит он, весь мокрый да в грязи, средь помоев яблоки гнилые ест. – Что же вы, Боже правый! – в миг оказывается девица рядом с ним, подымая на ноги. – Негоже Богатырю объедками питаться! Финист опускает голову на голос, да всё равно что сквозь неё смотрит. Глаза то и дело туда-сюда бегают. Ни слова не сказав, хватает она его под руку, ведя к избе, а он, от проявленной к нему, наконец, доброты, дар речи теряет и просто волочится следом, до боли вцепившись в девичье плечо. Горница, она же трапезная, встречает хозяина с гостьей летающей пылью да свежей паутиной по углам. Разглядев повнимательней, девушка видит красивую роспись подвигов Финиста. Рисунок с ним на летающем кабане самый яркий из всех. У оконца стоит открытый сундучок с сахарными леденцами в виде него самого. Да уж, никому они теперича не нужны. Усадив на скамью Сокола, стягивает она с печи-кровати шкуру медведя, укрывая его. В одну руку вкладывает ещё тёплый пирожок. – Я вам целую корзину пирожков с капустой да с картошкой принесла. – Морошка присаживается рядом, придвигая её ближе. Берёт его ладонь в свою и тянет в нужную сторону, дабы он сам нащупал. Девичье прикосновение нежное, согревающее. Совсем и не скажешь, что под дождём побывала. А его грубое да шершавое. Былые подвиги дают о себе знать. Горько улыбается Богатырь, зарываясь рукой в корзинку полную еды. Долго ли доброта сердечная продлится? Али она как все, поиздеваться так просто решила? – Спасибо тебе, девица. – Хрипит Финист, кашляя. – За добро твоё. Вот только взамен я ничего дать тебе не могу. Пусть и расстраивает сомнение Сокола о намерениях её, но виду Морошка не подаёт. Если за доброе дело, совершённое по своей же воле, что-то требовать, какое же это тогда доброе дело? – Ничего мне от вас не нужно. – Она вынимает ладонь осторожно, но всё же это огорчает мужчину. Так приятно ему её прикосновение. Ласковое, успокаивающее. – Я завтра снова зайду. За корзиной. Но ежели погоните, вертаться боле не буду. – Не серчай на меня. Не хотел я тебя обидеть. – Искренне говорит Богатырь, откусывая пирожок, что она ему вручила. – Вкусные пирожки твои, сытные. Лучше я ещё ни у кого не пробовал. Хорошо, что не видит он, как Морошка рдеет, принимая похвалу. Тятя её никогда ни за что не хвалит. Только говорит, что это бабская доля и все девки такое уметь должны. А тут, слыша такие приятные сердцу слова, желание помогать только нарастает с новой силой. – Хорошо, Соколик. – Радостно отвечает девица. – Грейтесь да кушайте побольше, а мне пора уже, иначе тятька спуску не даст. – А звать-то тебя как, добрая душа? – Морошка я. – Встав у порога оборачивается она. – Хм, прямо как ягода. – Улыбается Финист. – Ну что ж, Морошка, буду с радостью ждать тебя. Хочешь, помощницей приходи, а коли не захочешь, просто желанной гостьей будь. – Спасибо за приглашение, Богатырь. Не падайте духом да не хворайте. Стук двери оповещает слепого Финиста об уходе девицы. Да только имя её на его устах осталось, отдавая сладостью, и в память въелось, будто пятно ягодное.