Часть 5.

Зажигаются свечи близ кровати новой, что смастерил для них с Морошкой Финист. Тишина разбавляется дыханием двух человек в горнице, да шорохами различными. Девица, не понимая, что ей делать и куда деться, садится на краешек постели, наблюдая, как Сокол пояс кафтана развязывает. Головные уборы оба сняли, как только в дом вошли. Неловкость между ними повисает. Морошка даже знать не знает, что такое брачная ночь и как молодца ублажить можно. Вздрагивает она слегка, когда Богатырь, оставшись в одной только рубахе ночной, косы её расплетать начинает. Не спеша, прядь за прядкой выпрямляя. Убирает их затем в сторону, едва устами шеи касаясь, и притрагивается к застёжкам сарафана на спине. Расстёгивает их, пока она даже пошевелиться боится. Волнение охватывает деву с головой, и потому сидит та, как зачарованная, позволяя мужу спустить её одежду до сорочки с длинными рукавами. Подскакивает молодица, чувствуя теплоту мужской руки сквозь бельё. А тот на неё глядит обеспокоенно, не понимая, чего она так страшится. Подходит к ней медленным шагом, руки вперёд себя протянув, и хочет было обнять, но Морошка спиной к нему поворачивается. – Не бойся, душа моя. – Теплом отливает тон голоса его. – Не причиню тебе я боли. – Обращает он её ликом к своему, даря мягкий поцелуй в сжавшиеся девичьи губы. – Хочешь, я первым рубаху скину? Кивает голубка ему в ответ, и вот уже стоит перед ней нагой Финист. Рдеют щёки её да уши от смущения, и, склонив голову, распускает она завязки сорочки. В миг падает ткань наземь, обнажая тело девицы. Отшатывается Сокол, глаза ясные широко раскрывая, и понимает теперича, о чём беспокоилась любимая его. Кожа её, гладкая да бледная, вся большущими синяками покрыта. Живого места почти не осталося. Прикрывается Морошка, как может, волосами своими да руками, стыдясь перед мужем в таком виде стоять. Пущай и не болит уже ничего, но только пятна разноцветные красы ей явно не придают. – Это что, тятька тебя так? – не спуская очей с молодицы спрашивает Богатырь. – Да, он самый. – С грустью отвечает она, лика не подымая. Думается девице, что не по нраву она такая любимому своему, но опомниться не успевает, как он, смотря ей в глаза, на колени у ног её опускается. Охватывает ласково, да с самой голени, двигаясь выше, протяжными тёплыми поцелуями каждое пятнышко покрывает. А Морошка, жалость к себе испытывая, всхлипывает, слёзы накатившие ладонями смахивая. – Отчего ж не говоришь ты, что больно тебе и неприятно? – любовно шепчет Финист. – Не чувствую я боли, Соколик мой, – мотает головушкой она, – и прикосновения твои нежные мне по нраву. – Продолжает молвить голубка со скатывающейся по щеке слезой. – Но красота моя не под стать тебе с такими синяками уродливыми. – Не говори ерунды. – Не соглашается с ней Богатырь, поднимаясь. Тон его по-прежнему мягок. – В разных Государствах я побывал, да местах расчудесных. Но нигде девы краше тебя не видывал. Потому как нет таковых. Только ты в сердечке моём. – Целует он жёнушку в её короткий носик, бородой щекоча. – Всё в тебе прекрасно: и душа твоя, и лик, и тело. А синяки сойдут через седмицу-другую, только крепче тебя сделав. Видит Морошка искренность и любовь в очах его, да улыбается. После речей Сокола уже и не так робко ей. Припадает она своими губами к его, на носочки вставая. И тают они, словно восковые фигуры, в пламени любви своей танцуя. Укладывает Финист девицу на ложе, возвышаясь над ней. Гладит, услаждает, пока она с трепетом наблюдает да томно вздыхает от ласк его, изредка для поцелуев горячих притягивая. Сливаются вскоре их тела воедино, останавливая время. И будто нет ничего в мире боле, кроме них двоих, ставших одним целым. Сжимает молодица руками широкую спину Богатырскую, ближе к себе прижимая. Смешиваются их стенания, а движения мужские быстрее да менее осторожными делаются. И прав оказывается Сокол. Потому что не причинил он боли голубке своей. И никто боле не сумеет и не посмеет сделать этого, покуда жив Финист на белом свете. Спустя время окутывает сладкий сон их упоённые тела, лежащие в обнимку. И ждёт их отныне только отрада да жизнь, полная любви. Честной, чистой, и очень крепкой.