I. Be in deep water

Ничего святого – холод, темнота и бесконечная сырость. Ни души, ни человека, лишь фантомы жильцов, что оставили этот дом однажды. Пыльно, мерзко, но терпимо, чтобы остаться на ночь и поймать преступника, на след которого вышли ещё несколько дней назад.       Губы, пересохшие от холодного ветра, потускневшие от усталости глаза и безграничная дорога жизни, которую забыли отремонтировать однажды, чтобы теперь ехать было веселее. Не сказать, что Леону хоть на йоту от этого забавно, но привычка воспринимать жизнь такой, какая она есть, засела с корнем. В ситуации, когда выбора нет, остаётся пересмотреть отношение, чтобы не сойти с ума.       Иронично, что с ума он сошёл уже давно: в 1998, когда мертвецы встали и пошли, он уже потерял часть себя, оставил в городе, превратившимся в пепел. Вместе с Марвином и несчастным полицейским, у которого забрал подсказки; вместе с Аннет и её мужем; вместе с Адой, которую похоронил на долгие годы, пока она не объявилась сама.       И слышать о её смерти не было правильным, а тем более тем, с чем он согласится. Внутренний ребёнок сопротивлялся отчаянно, стоило увидеть хоть что-то подобное. Но каждый раз Леон находил алый силуэт снова, выдыхал с облегчением, успокаивал стучащее особо быстро сердце.       Какой отпечаток на душе был чернее – вопрос не из простых. Быть может, это пережитое горе в лице погибших – ведь каждая потеря лежала на его плечах тяжёлым грузом. А, может, это сама девушка в алом, отравившая его сердце.       Сейчас же его сводила с ума пыль в квартире, отсутствие сна, завтрака и обеда – хотя в целом, ничего нового – и интуиция, упрямо твердившая: обязательно что-то пойдёт не по плану.       Отцовская зажигалка крутится меж пальцев. Она давно не работает, но все ещё служит приятным и дорогим сердцу воспоминанием. Леон стирает с подоконника пыль и садится на покореженную временем пластмассу, всматриваясь в глубину района.       В течение нескольких часов должен проехать минивэн с гордой надписью «Зоотовары Джека». Во всяком случае, именно об этом предупредила Ханниган сегодняшним утром, а несчастный заброшенный двор должен будет стать свидетелем для очередного преступления, которое не случится.       Информации было крайне мало: минивэн белого цвета с тонированными стёклами. Таких в городе полно, но только этот должен приехать в недавно оставленный район, что готовился под снос.       Также Ханниган напомнила: дело крайне серьёзное и, в первую очередь, касалось безопасности всего близлежащего города, а здесь, непосредственно, передача из рук в руки ценного ученого, способного совместить едва ли совместимое.       Подобная преступная жадность и ненависть к миру уже не вызывала ничего, кроме ответного желания выбить все зло из людей. Дать им понять, что убивая – мир не спасти. Но вместе с тем Леон к подобному круговороту жизни привык давно, закопал в себе попытку сделать мир лучше, потому что яма – единственное, что ожидало его, ведь страной правит коррумпированное правительство и жадность в сердцах.       Пистолет тяжелит ладонь, раскаляет кожу от желания поскорее применить оружие. Леон провожает солнце, мелко выглядывающее сквозь многоэтажки. Темнота сползает на город медленно, нехотя погружает квартал за кварталом во мрак. Фонари зажигаются сами собой. Работая от солнечных батарей, они продолжают служить фантомам района, пока те не пожелают проснуться.       Взгляд размывается, но голос Ханниган разрывает уже ставшей привычной тишину, и ледяная интонация чеканит:       – Они покинули район N, движутся в твою сторону. Приготовься. По нашим расчётам, они будут через десять минут. Леон...       – Я помню. И ещё надо взять живым. Да. – Он садится удобнее, открывает окно, впуская прохладу в квартиру. Фонарь с улицы едва освещает его силуэт на подоконнике, но место все же опасное – надо соскользнуть отсюда поскорее и исчезнуть в безопасной темноте квартиры.       Может, стоит дать погибнуть этому гребаному миру?       – Пять минут готовности. Они приближаются.       Возможно, оставить США на верную смерть – самый простой и правильный исход из всех возможных?       – Леон, ты слышишь меня? – Голос на том конце непривычно встревожен, отчего по спине бегут приятные мурашки.       Леон соскальзывает с подоконника, смещается к старой стене, отдающей плесенью и сыростью еще сильнее, вслушивается в шум за окном. Автомобиль ещё далеко, но отчаянно приближается к цели.       – Слышу. Они почти приехали. – И обрывает связь до того, как Ханниган успеет возразить или, что хуже, отчитать за особо наглое поведение.       Все же этот мир обязан обратиться в прах.       Леон глубоко вдыхает и выдыхает, выдерживает паузу, чтобы не сорваться на любого, кто окажется рядом.       Помимо того, что надо взять живым захваченного, он должен узнать, кто хочет его заполучить. Разрешается убить заказчиков, если будут оказывать сопротивление.       А сопротивление оказывать точно будут.       Леон усмехается. Сквозь пелену мыслей, наполненных горьким дурманом, он продолжает пробираться к себе настоящему – тому, кого когда-то полюбила Ада.       Она перестала оставлять письма уже давно. Горько-сладкий поцелуй алых губ на пожелтевшей и помятой бумаге оставил за собой мерзкое послевкусие страха. Он шёл изнутри, не останавливался, пробираясь к сердцу, и крепко его хватал. Леон видел в кошмарах расплывающийся силуэт Ады, утопающий в густой крови.       Аккуратные и даже идеальные буквы на последнем письме сообщали, что в этот раз заказ не в пределах его работы, а, значит, можно было спать спокойно. Или хотя бы пытаться. Но расслабление оставило его несколько лет назад, обратилось в бесконечную тревогу и бешеные взгляды наблюдающих из темноты. И полученное сообщение без дальнейшего продолжения не предвещало ничего хорошего. Но Ада справится, как и всегда. Какой бы опасной не была ситуация, Леон знал – она выберется из любой проблемы.       Но почему внутри так тревожно?       Машина за окном измученно ревёт и затем глохнет, Леон прижимается к стене, прячется от луча небольшого ручного фонаря, скользящего по окнам. Тишина выдаёт с головой: шуршат мелкие камни под подошвой, хлопает дверь минивэна, водитель сдавленно кряхтит.       Леон спускается, перезаряжает пистолет. Двор снова разрывается от громкого рёва автомобиля – тяжелого и дорогого. Шины свистят об асфальт, шум меняется тихими голосами и вознёй. Приходится сменить позицию.       Голоса громче, среди них слышится женский – скомканный, будто каждая буква даётся с трудом и целая горсть песка во рту. Он смутно знаком, и Леону нехорошо, где-то внутри он узнает знакомые ноты.       Выглядывает из-за угла, скользит по спинами, выискивает взглядом объект, что должен быть передан из рук в руки, но пока ничего. Леон выжидает, пока ночной холод гуляет по спине. Слова неразборчивы, мешаются между собой пластилином. Острые, кривые, строгие. Интонации меняются, договор следует. Зоркий взгляд обращается в сторону Леона. Он вздрагивает.       Голоса затихают в тот же момент, когда головы синхронно поворачиваются к его укрытию. Леон выдыхает, остаётся за бетонной стеной. Его точно не могли увидеть, но отчего-то знали, что он тут.       Ситуация странная.       – К нам пожаловал сам Леон С. Кеннеди, как неожиданно, – голос звучит непривычно громко, отрезает путь к отступлению и заставляет тихо усмехнуться.       Неужели сейчас действительно подходящий момент, чтобы окончательно сдаться?       – Что случилось? Неужто думал, что ваши службы действительно что-то могут? Не волнуйся, выходи, ты не умрешь так просто.       А вот вы – вполне.       Леону приходится показаться. Выглянуть из-за своего убежища, открыться врагу, держа пистолет наготове. Стрелять быстро его научили давно, промашек у профессионала быть не может. Но воздух тяжёлый, будто нагретый в самый жаркий день. В голове мелькают пути отступления под свои тяжёлые шаги и чужие взгляды.       Наконец-то становится виден новый силуэт, он больше не прячется невольно в тени. Леон делает рваный вздох.       Ада.       Мир ненадолго меркнет, сужается до одного единственного силуэта. Воздух исчезает из лёгких, губы мелко дрожат. Впервые тишина кричит так громко.       Леон давится от собственных эмоций, замирает и сжимает пистолет крепче, пока боль прожигает сердце, обращая в пепел.       – У меня как-то нет настроения болтать, извините. – А настроения и правда нет. День изначально не задался, а сейчас стал ещё хуже. Все это ловушка.       Удавка на глотке, а пистолет сильно обжигает кожу. Картина перед ним подлая: стеклянные глаза, неестественно бледное лицо. Леон мог принять её за фарфоровую куклу, манекен, но вязкие движения и полное непонимание, что с ней происходит, выдавали человека.       Верёвка на шее затягивается, пока мужичок с неприлично крупным лицом и блестящими глазами заслоняет себя Адой.       – Тебе дорога эта куколка, агент?       Огонь пылает внутри, но холодное спокойствие окутывает голову. Леон взбешен, и по спине ползёт страх. Интуиция не подвела, наоборот, кричала громче всех, предупреждая.       – Эта куколка? С чего бы? Мировая шпионка. – Блефует. Мерзко до самых корней, но ложь пропитала его жизнь уже давно, сжала крепко и не отпускала. Сейчас тем более.       В ответ же смех – глухой, напыщенно-склизкий. Пробирает до дрожи, как никогда раньше, сворачивает желудок в трубочку. Один из них достаёт нож, лезвие слишком близко к хрупкой коже. Второй держит пистолет и глупо ухмыляется.       Леон сглатывает.       Кровь начинает сочиться из небольшой раны, стекает по коже, пачкает непривычно белую блузку. Леон хочет рвануть вперёд, схватить за шкирку урода, тряхнуть с силой и приложить об асфальт, прирезать второго. Превратить каждого из них в решето.       Дёргается. Нервно. Рвано. Сдерживает крик, рвущейся из глотки.       – Нервничаешь, солдат. Любопытно. Так уж все равно?       Кровь льётся сильнее. Леон бледнеет на глазах, выворачивает от боли за неё.       – И что ты хочешь? – Собирает в себе последние осколки самообладания. Вся операция рушится в одночасье. Спланировано не ими, разрушено и разбито. Он обманут самым наглым образом и скован чужими словами и действиями.       Если ради неё придётся предать США, он сделает это без раздумий.       – Чтобы смотрел, как умирает штат. Один за другим. Быть может, успеешь спасти её. Если повезёт. – Кончик ножа угрожающе близко к шее.       Тварь. Подонок. Ублюдок.       – Решайся, агент. Отпускаешь нас – у неё будет шанс добраться до тебя. Нет – устроим совместные похороны.       Вместо чёткого ответа – гниль, плевками рвущаяся наружу. Вместо действий – глупое бездействие.       Леон сжимает зубы, опускает неосторожно голову и взгляд. Если бы хотели, пристрелили бы сразу и без раздумий, стоило только обезоружить телом Ады. Но они медлили, оставляли право выбора на поле, где любой ход – шах и мат.       Леона корёжит от боли и ненависти. Его медленно уничтожают, вместо мгновенного убийства.       Убить страну, но дать время Аде?       Да.       Леон шумно выдыхает, поднимает взгляд – строгий, уставший и разбитый. Пистолет, с которым сросся воедино уже давно, сдался вместе с ним, остыл и едва ли мог помочь. Сотни тысяч жизней, миллионы – против одной. Леон рискует, стоя здесь. Леон не верит, что это происходит, его возвращает в реальность только давящая удавка в виде бледной Ады и двух ублюдков, преступно близко стоящих к ней, касающихся её, делающих ей больно.       Пистолет убирается в кобуру, прячется за курткой. Где-то там превратившееся в пепел сердце пытается восстать из мертвых, сожженное от злости и ненависти.       – Хороший выбор. Правильный выбор. Молодец.       Блядский выбор.       Леон смотрит исподлобья, тяжело дышит. Тварь перетаскивает человека из машины в машину. Переводит взгляд на Аду: засохшая кровь на шее, синяки под глазами, безмолвные карие омуты. Они сухие, мертвые. Даже в кошмарах в ней жизни больше, чем сейчас.       – Обманешь – прирежем в машине. Понял, агент?       Леона трясёт, но он остаётся на месте. Держится из последних сил, но не смеет сократить расстояние ни на сантиметр. Давится собственной желчью, тошнотворно беспомощен в ситуации, когда должен сделать хоть что-то.       Сжимает и разжимает нервно пальцы, делает шаг назад. Хлопают двери, мотор приятно рычит. Отвратительный звук.       Леон не чувствует костяшек, задыхается от боли. Тянется к наушнику. Он не выходил на связь уже больше часа, и Ханниган нервно ждёт, когда агент Кеннеди с ней свяжется и доложит обстановку. Агенту Кеннеди не до этого, он хотел уничтожить этот мир, чтобы сбросить злость.       – Они ушли. Это была ловушка.       Леону давно пора сдаться, но теперь он, кажется, не имеет на это право.