II. Drink the cup of bitterness to the dregs

В мире, который обязательно должен погибнуть, всегда будет за что ухватиться, чтобы попробовать его спасти.       Сейчас не просто умирало человечество, сейчас погибала его вселенная, пока Ханниган судорожно выслеживала машину, уехавшую в ту ночь по битой дороге из заброшенного двора. Они искали любые зацепки, считали секунды до верной смерти штатов, потому что теракт был как никогда близок.       – Тебе нужно поспать. – Ингрид взволнована и напряжена. В тот день была не осечка Леона, что бы тот не сделал. Тогда она упустила деталь, которая привела к краху всей операции. Он же считал иначе.       – Не могу. – Сухо отрезает Леон. Перебирает документы, ищет подсказки, выслеживает джип, на котором тогда уехали.       Уставший, бледный, раздраженный. Он видел, что Ханниган не поверила ни единому слову, и знал, что за долгие годы совместной службы она выучила его наизусть, понимала, когда он не может сказать правду и упрямо закрывала неясные дыры в деле, сшивая до идеала отчёты настолько, что становилось правдиво.       – Нужно, Леон, ты…       – Не могу! – Рявкает, и Ингрид, поджимая губы, замолкает, снова утыкаясь в бумаги и спутники.       Оставивший все силы в ту злополучную ночь во дворе, Леон дополз домой под утро, едва живой, не спавший около полутора суток. Переоделся, кое-как обработал избитые в кровь костяшки и поехал в штаб. Провел там почти весь день, встретился с гневными глазами Ханниган, которая свято пыталась убедить его отдохнуть, и только глубокой ночью уехал к себе.       Дома было не лучше. Душные стены, пустой холодильник и аккуратная коллекция самолётиков из бумаги, где на каждом аккуратно сложенные буквы и отпечаток алых губ с тонким ароматом женского парфюма.       Стоило попробовать уснуть, как он возвращался в ночь, где ублюдок лезвием прикасался к фарфоровой коже, пока Леон, будто парализованный, продолжал смотреть.       И так каждый раз.       Тогда Леон сразу просыпался, подскакивал в панике на кровати и устало смотрел в окно, где мечтал увидеть силуэт в красном, чтобы подтвердить: тогда был просто глупый сон. Но такого не случалось.       Они всегда были аккуратны, встречались по ночам, скрывались от лишних глаз, прятались даже от Луны, что обещала их прикрыть. Ада уходила рано утром, Леон потом жадно ждал ночь, когда она снова сможет прийти к нему.       Но всему приходит конец, правда должна была прорваться наружу, это лишь вопрос времени. И, видимо, так и произошло.       Сдавленный от злости и отчаяния, Леон искал в других местах. Перебирал письма, просил Ханниган смотреть в иных и, кажется, совсем нелогичных местах. Для него все было логично. Но оставь Ада письмо с хотя бы минимальной информацией, было бы легче. Но она не оставила.       Ханниган не спрашивала, почему именно эта операция так сильно зацепила. Не задавала лишних вопросов, когда видела разбитые костяшки, уставшие глаза, будто неживые. Продолжала стучать по клавишам и искать лазейки.       Они впервые были настолько никчёмными. Любая информация растворялась и превращалась в ничто.       Леон злился все больше. Усталость давила на плечи, затягивала верёвку на шее. Панические атаки хватали за горло, кошмары по пятам шли во снах. А ублюдки всё медлили, заставляя считать минуты.       Спустя неделю бесконечных поисков Вашингтон горел.       Рано утром, когда ещё едва проснулся город, ракета врезалась в высотки Вашингтона. Сирены, крики, утопающий в вирусе город и туман, растворившийся спустя полчаса. Леона на месте не было, но звонкий голос Ханниган доложил детально.       Террористы объявились сами.       Леон это уже видел. В страшных снах, в мыслях и наяву. Начиная с Раккун-Сити, его жизнь наполнилась тварями с уродливыми лицами, желающими откусить как можно больше, насытиться свежим мясом. Это наказание шло за ним давно, повторялось из раза в раз, скрывалось ложью правительства. Оставалось только зализывать раны, как побитый глупый пёс, смирившийся со своей жизнью на короткой цепи.       Очередная зацепка не дала ничего – утекла песком сквозь пальцы и исчезла с глаз. Но сейчас ублюдки решили действовать.       Люди, как муравьи, бегают из стороны в стороны, ещё не организованные службами. Огонь рвётся из окон квартир, поднимается ввысь. Отряды скорой помощи, пожарных, BSAA. Город ожил, чтобы обратиться в прах, исчезнуть в бесконечном тумане, что станет ужасом для всех.       Леон задыхается. Задыхается от ужаса, в который обращен город, от запаха гнили и смерти, от дыма, рвущегося наружу. Будто очутился в кошмаре, возможно, слишком реальном. Хочется ущипнуть себя, рвануть за огрубевшую от шрамов кожу, чтобы почувствовать боль, от которой обязательно в итоге проснёшься. Но монстры реальные, мир настоящий, и дурной сон не остался в ночи.       Тошнит от разочарования, окутывающего душу, тошнит от злости, не отпускающего сердце, тошнит от самого себя. Если бы он знал, что все это ловушка, что Ада станет живым щитом для тварей, называющих себя героями…       Выблядки, а не герои.       А что было бы?       Перевернул бы весь мир, остановил её, не пустил, даже если бы пришлось связать. Ада любила… любит игры, а, значит, ей бы понравилось. Сделал бы хоть что-то, чтобы оставить её рядом с собой, обезопасить.       Но он уже ничего не сделал, уже упустил шанс, уже не справился.       Этот вывод противно колет душу, зло бьёт по самолюбию, калечит и без того израненное сердце. Эмоции выходят с яростным рычанием мотоцикла, с выпущенной из пистолета пулей, ударом ножа, когда все же пришлось спешиться в пекло к тварям.       Приказ: добраться до президента.       Приказ: найти ублюдка Уолтера Фокса, которого удалось узнать.       Приказ: обезвредить.       Приказ: помочь.       Приказ…       К черту приказы.       Леон медленно сходит с ума, пытается вырваться из цепи, к которой его привязали пятнадцать лет назад, выйти из ловушки разума, выхватить сладкий кусок свободы, который был сейчас особенно важен.       Они здесь. Они в городе. Они дают ему шанс.       Защитить президента. Спасти Аду.       Защитить. Спасти.       Президент. Ада.       Выбор очевиден.       Леон ударяет зараженного в живот, вставляет нож в череп до мерзких брызг крови. Отстреливается от находящих, подрывает ещё спящих. Ярость кипит в крови. Он мечется в поиске решения, пытается нащупать почву, пока балансирует на нитке.       Ложь. Он давно покрылся грязью, от которой не может отмыться. Ничто не идеально, но сейчас даже не приближено к этому.       Мир давно перестал быть делимым на добро и зло, на хорошо и плохо. Понятия смешались между собой, затерялись во лжи и жадности. Леон терпеливо держался, пока силы на то ещё оставались. Сейчас же все вырывалось через ядовитое отчаяние.       С ним связались, наступили на глотку неожиданным звонком с местного телефона, перевели на линию, где не прослушать. Условий нет, лишь глупая игра в тепло-холодно. Идёшь на ощупь в самое пекло, зная, что именно там, в самом эпицентре разрушается его мир. Верная смерть и ловушка, заражение и попытка схватить – любой исход не важен, если потеряется последний отголосок надежды, что Ада жива.       – Леон. Вперёд до сквера. Там через ближайший магазин. – Ханниган строга и серьёзна. Голос уставший и будто немного сонный. Им приходилось работать в разное время, но сейчас силы на исходе у всех.       Леон следует. Считает минуты, секунды, оставленный байк царапает сердце, только это последнее, о чем стоит думать. На нем быстрее, но не в этом Аду.       Все разрушено. Утопает в криках и людской боли, ломается под натиском опасности. Леон старается не смотреть, игнорировать кричащие голодом глаза. За столько лет убийств подобных тварей, он научился оставлять эмоции под замком, но сейчас все ощущается иначе. И болит сильнее, и внутренний голос бушует не на шутку.       Его просят о помощи. Кричат в попытке найти спасения, когда едва ли это уже возможно. Ещё люди.       Леон замирает, дёргается, прикладывает усилия, чтобы не потерять последние крупицы самообладания. В голове шумит, в ушах обеспокоенно диктует адреса Ханниган. Она, как и обычно, прикрывает его задницу, а он чувствует себя отвратительно, но собирается с мыслями, сбивается с маршрута всего на несколько метров под нервный счёт внутри.       А если он не успеет?       Люди не виноваты.       Его бросает в жар и холод, шатает будто в пьяном угаре. Тяжело сдавливает глотку. Непривычно усталый, непривычно раненный сердцем, но так привычно испачкан в чужой крови.       На весах стоит слишком много, а он не судья, чтобы решать вопросы жизни и смерти.       Леон разбивает окна, отстреливает обратившихся, помогает выжившим. Ханниган на том конце нервничает и ледяной голос уже не идёт ей. Диктует новый путь, пока Леон пытается пробраться дальше.       Агент Кеннеди слишком ценен. Агент Кеннеди слишком опытен. Агент Кеннеди слишком легко изменяет своим принципам, когда дело касается Ады.       Остаётся надеяться, что это кошмар когда-то испарится вместе с ядовитым туманом, упавшим на Вашингтон. закончится вместе с ним. Но сейчас сдаваться ещё рано. Где-то там есть надежда, цель.       Леон нервничает. Замирает около высотки, прячется за углом. С каждым пройденным метром становится все ближе к цели, а заражённых все больше, приходится искать такой путь, чтобы не умереть в их толпе. Из арсенала только нож и пистолет, у которого число патронов не бесконечно и каждый на счету, а потрачено уже достаточно.       – Ханниган, что скажешь? – Леон ждёт, не торопит её, нож в руке сросся с кожей воедино. Остаётся только радоваться, что не вылезло тварей пострашней.       – По данным B.S.A.A. вокруг настоящий Ад, Леон. – Он уверен, она сейчас хмурится, оценивает карту по спутниками. – Справа есть чёрный ход. Можно через него по подземному.       – Здесь везде Ад. – Леон кивает, пока осматривается, хотя знает, что Ханниган все равно не увидит. Сердце стучит быстро, застревает где-то в глотке. Ему не страшно умереть, не страшно остаться в бою навсегда. Это наименьшее зло, когда в противовес ставится мир. Его мир. Его Ада.       – Леон, ты уверен, что оно того стоит?       – Более чем.       Ханниган не знает, у неё другая версия: зацепка с важной информацией. Это его отсрочка.       Леон покрылся враньем с головы до ног, плевался им, но не мог позволить себе сказать правду. От этого липко, противно. Отвратителен сам себе, но просто не может отступить. Он ей расскажет. Когда-то потом объяснит, почему не может говорить об этом, но не сейчас. Не до этого.       Они повсюду. Рыскают, будто в самых мерзких кошмарах, кидаются друг на друга, пока не почувствуют новое мясо. Искаженные лица, ставшие уже совсем привычными, хриплые крики, белёсые глаза.       Все как в Раккун-Сити.       Леон старается не задерживаться. Проскакивает к чёрному ходу раньше, чем его хватают. Заваливает дверь стеллажами, устало приваливается к стене, теряется в пространстве всего на минуту. Бежать дальше, хвататься за любую возможность спасти её жизнь.       Хотя он даже не знает, здесь ли она, жива ли, имеет ли это смысл.       Чёрный ход уходит вниз, и Леон уже сомневается в правильности пути, но Ханниган уверяет, все правильно. Будто бежит из полицейского участка в Раккун-Сити, только теперь он не юнец, не салага, а матёрый воин.       Жаль только, что обезопасить жизнь Ады это не помогло. Даже в 1998 он лучше справился в первый раз.       Осторожно открывает дверь, старается остаться незамеченным. Интуиция предупреждающе кричит громче сирены. Леон сжимает пистолет, заходит в чистое от заражённых помещение.       Чужой вздох. Тонкий свист. Удар. Темнота.       Грудь жжёт огнём, голова тяжёлая, дышать трудно. Леон кашляет, сипло вздыхает, пытается подняться.       Помещение все то же, оружие с ним, но боль распространяется по всему телу.       Что это было?       Сил едва хватает, чтобы подняться. Тело ватное, не слушается, будто не его, а в голове шумит. Мир расплывается, картинка в голове никак не хочет собраться в кучу, становится то ярче, то бледнее. Весь липкий, грязный, в крови и поту. И голову ужасно тянет.       Лампы мерцают, не дают собраться, мышцы ноют, надо вставать.       Зачем?       Обрывки воспоминаний соединяются в одну линию, переплетаются и царапают уставший мозг.       Леон опирается на локоть, дотягивается до пистолета, едва различая оружие на фоне мраморного кафеля. С усилием поднимается под кружащийся мир. Горло обжигает сухость и от этого новым приступом кашля.       Тошно.       Ищет в разбитых осколках сознания зацепку.       Ада.       Единственный маяк в этом царстве пустоты и боли.       Леона шатает, когда он пытается сделать шаг вперёд. Шум в голове звонче, слабость зажимает мышцы.       – Ханниган? – Голос хрипой, тихий. Хочется пить.       – Леон?! – Встревоженный оклик и вместе с ним облегчённый выдох. – Ты пропал час назад. Что произошло?       – Хороший вопрос.       Единственная правда, которую он сказал за всю неделю. В его непонимании скрывается отчаяние и боль, с которой привычка справляться вросла с корнем. Это нормально, это пройдёт, это покроется очередной коркой, которую захочется отодрать, чтобы кровоточило вновь.       Леон опускает ладонь на затылок, засохшая кровь на волосах и тихое шипение на очередное ранение. Пока в глазах продолжает плыть, мозг судорожно соображает, через что ему ещё придется пройти, пока город не подорвется на рассвете из-за обилия тварей, которых остановить не получится. Или пока не загрызут живьем, хватая за глотку слишком остервенело и желая насытиться свежей плотью.       Но надо идти, и Леон, тяжело перебирая ногами, пытается держаться своей цели. На фоне эхом звучит голос Ханниган, а вокруг беспокойное радио твердит, что за помощью можно обратиться в больницы, полицейские участки и бог весть знает куда ещё. В голове все ещё не слишком светло, а здание всё также выглядит как самая глупая ловушка из всех, что он однажды видел – почти как у Саддлэра, когда Ада была самой сладкой приманкой из всех.       Тяжесть век усиливается и лучше не становится, каждая пройденная ступенька далеко не самого высокого здания США кажется непреодолимым испытанием, итогом которого будет смерть. Леон оступается, ударяется грудью об углы, с хрипом выдыхает. Мир меркнет, загорается. Пистолет с грохотом скатывается.       – Ханниган. – Нелепая попытка выйти на связь. Белый шум. – Ханниган!.       Тьма мерцает, исчезает и снова возвращается. Сгущается и пытается сломать окончательно, подмять под себя, утопить в собственных желаниях. Хриплый вздох, невнятные чертыхания и попытки встать, обращенные в ничто.       Позади хватают за шкирку, поднимают в воздух слишком легко, и Леон силится вырваться, хоть попытка и весьма бессмысленна.       – Как ты бледен, Кеннеди. Тебе идёт. Надеюсь, твоя куколка оценит.