III. Dust and ashes

Память рассыпается на осколки, отдаленно напоминают капли крови. Тяжелое дыхание, ломающиеся кости и рваные вздохи-всхлипы эхом отражаются о стены. Тяжёлым плачем звук разливается вокруг, топит сознание и с болью въедается в сердце, словно раньше это была лишь щекотка. Во рту сухо, ужасно хочется пить. А лучше выпить, потому что собрать воедино картину невозможно, а обратить её в иллюзию – вполне.       Стоны, удары, вскрики из глубины.       Мир шаток и готов в любую секунду сломаться под натиском боли и металлического привкуса на губах. Леон жадно облизывает их, ловит ртом воздух и скашливает сгусток крови, застрявший в глотке. Всё тело будто ломает, а яснее картина не становится, утопает в алых реках мук.       Снова кашель. Леон силится открыть глаза, вернуться к свету, от которого становится всё дальше. Кровь в теле будто огненная, плавит изнутри.       Стон срывается с губ. Крик. Не сразу узнает собственный голос и тысячи чужих, утонувших в глубине. Леон дёргается, снова старается захватить как можно больше воздуха, но лёгкие отторгают кислород, и он вырывается кашлем.       Злость.       Кипит, клокочет, бьётся где-то внутри. Леон хрипит, дёргается ещё сильнее, стонет от боли, пронзающей сердце. Снова. Его будто пускают по кругу, в центре которого лишь пепел жизни и дым сожалений.       Пронзает новым ударом. Леон слышит лучше, голоса громче, тело отвечает хуже. Судорожный вздох, яркая вспышка вместо темноты и множество лиц. Слёзы, стоны, крики.       Снова мрак.       Глаза открыть легче, но тело отзывается едва ли. Снова стон. Глухой и вместе с кашлем. Кости ломает, сжигает изнутри, а свет мерзко мерцает. Когда мир перестаёт дрожать и гореть в ярких вспышках, думать будто становится проще. Леон дышит судорожно, лепит из кусков, открывшихся ему, что-то похожее на целостную картину: бетон под ним в крови и, возможно, в его, разрушенная комната и разбитые осколки зеркал повсюду.       Леон морщится, щурит глаза, шумно выдыхает и тут же заливается новым приступом кашля. Мир снова меркнет и загорается, противно рябит. Мотает головой, шипит и хрипло выдыхает. Размытые мраком воспоминания никак не собираются обратно, но Леон и не пытается, желая только понять, что с ним.       Удар. Падение. Темнота.       Леон ловит сознание прежде, чем то снова катится во мглу. Отчаянно пытается вспомнить что-то кроме боли.       Крики. Слёзы. Стоны. Не его.       Галлюцинации?       Голову пронзает новым спазмом, но уже сильнее, чем раньше. Дыхание учащается, лёгкие горят огнём, оттого так тяжело сделать просто вздох. Сил нет, только желание сложиться пополам и кричать, кричать, кричать.       Как он здесь оказался? Что с ним? Где он?       Леону это будто бы знакомо: тяжёлая правда жизни, к которой он привык уже давно, но смирение от того не приходит. Наоборот, оно забивается в угол и тихо плачет под натиском необузданной ярости.       Откуда эта злость?       Не помнит. Воспоминания разбиваются на тысячу таких же осколков, как на полу, а собрать вместе – непосильный труд. Новый приступ ухудшает ситуацию, темнота пожирает целиком.       Стон. Злость. Боль. Страх.       В темноте холодно и противно, склизко и липко. Алый цвет горит, сжирает. Леон оглядывает пустоту и ударяется грудью в невесомости.       – Леон… – Голос из глубины зовёт, дрожит и рвётся на помощь. – Леон!       Тяжесть век непосильна ему, опускаются, снова алый цвет мелькает вокруг. Белый шум, туман, огонь, кровь.       Леон снова задыхается, делает жадные вздохи наперекор пылающим лёгким. Дёргается. Звон металла. Он слышит.       Тот голос.       Ада.       Осколки. Леон не может собрать воедино воспоминания, но теперь уже чувствует жизненную необходимость сделать это. Лёгкие горят, но он пытается рассмотреть больше, лучше, чётче, несмотря на вечно трясущейся мир перед глазами. Окна без стёкол, за ними темнота и рыжие отблески огня.       Ада. Уолтер Фокс. Вашингтон. Вирус.       Тяжело. Тошно. Больно.       Леон вскрикивает от пронзающего сердца копья. Голоса снова кружатся вокруг, сливаются в один. Тянутся долгой линией, обхватывают шею, давят. Алые пятна расползаются по комнате, обжигают кожу. Хочется сдаться, не бороться, упасть замертво.       Нельзя. Ада. Она ещё не в порядке. Возможно.       Мрак. Боль. Дым.       Свет.       Леон все там же, но понимание приходит не сразу. Сначала все тот же кафель, хруст стекла и размытый силуэт неподалёку. Хриплый вздох, слабо дёргается. Звон цепей над головой.       – Леон, ты проснулся! – Приторный голос, разрезавший скрежет тишины. – Я уж думал, что образец оказался с браком. Как себя чувствуешь?       Слова сливаются между, расплываются по комнате и режут слух. Леон приподнимает голову, щурит глаза в попытке сфокусировать зрение. В глотку будто насыпали песка и разодрали.       – Лучше всех, – Леон кашляет, улыбается уголками губ и ловит взглядом чужое лицо в попытке узнать. – Уолтер.       – Догадливый мальчишка. Даже смог узнать имя.       Убьёт его. Честное слово, только станет лучше, и убьёт. Никакого сочувствия.       – А ты молчаливый. – Чужие пальцы хватают за подбородок, сжимают с силой, и Леон морщится. Мерзко и противно от пожелтевших ногтей. – Неужели у тебя нет никаких вопросов?       – Где она? – Приходится собрать все силы, выдавить себя простой вопрос. Чем дольше они говорят, тем меньше сил остаётся, и слова тянутся резиной.       – Кто? – Пальцы резко дёргают вверх, и Леон сжимает зубы, стонет. Его улыбка слишком довольная, хочется стереть её.       Тварь. Ублюдок.       – А, твоя малышка, – растягивает как можно дольше. Леон отпугивает темноту, всматривается в черные глаза перед собой. – У меня на цепи. У нее условия будут лучше твоих. Знаешь, она хороша в постели. Даже под препаратами. – Язык цокает сладко. Слова звучат кисло.       – Ублюдок. – Голос эхом кричит в голове, а сердце где-то в глотке. Ладонь проходит по шее, и Леон едва не рычит от колкого отчаяния.       – Мы ещё поговорим с тобой. Но не здесь. Ты устал. Ты пока что образец даже лучше, чем твоя подстилка.       Темнота кусает пятки, и Леон снова дергается в попытке освободиться. Тащит на себя цепь, руки царапает металл. Уолтер скрывается за дверью. Мир снова сливается в кашу и падает в темноту.       Эта тяжесть уже успела напугать, разозлить, наскучить и, наконец, растворить в себе остатки разумного и подчиняющегося логике. Все, что Леон успевал отметить – приступы становились все тяжелее, голоса в голове кричали громче, а тело отзывалось все хуже. Здесь существует ничто. Здесь – кровь и боль. Здесь – запах пороха и ярость свинца.       Кошмары меняются вспышками, усталость давится в приступе агрессии и сменяется бессилием. В этой пустоте нет места договорам, лишь бесконечные мучения, от которых кровь превращается в яд, а желание вкусить запретное – потребностью.       Собственное имя кричит изо всех уголков бессознательного и выламывает остаток целостного. Хочет отозваться, выкрикнуть хоть что-то, поднять руки в несомненный знаки помощи. Но темнота все ярче и громче, твердит все яростнее.       Плач. Стон. Выкрик.       Тело сводит новым приступом боли, лёгкие едва ли способны работать, сдались и слышны только жалкие всхлипы. Он бы молил о помощи, будь на то силы. Кричал во все горло, только дайте еще немного энергии.       – Леон.       Замолчи.       Тишина сводит с ума. Голос сводит с ума. Ещё немного, и Леон окончательно сольется с бездной, открывшейся в его душе.       Он не боялся смерти, но сейчас она подходит слишком близко и кусает пятки. Чувствует себя виноватым за город, за оплошность и за неспособность сопротивляться вирусу, режущему его на мелкие кусочки.       – Леон!       Хватит.       Голова раскалывается. Стон, шумный выдох. Леон дёргается. Металл. Звон. Цепи. Белый шум в голове и громкоговорители снаружи. Сирена. Звуки различимы и картина перед глазами почти не плывёт. Но веки устало закрываются из-за собственной тяжести.       Кафель обжигает кожу, впивается кирпичной крошкой в щеки и срывает засовы на блеклом мире беспамятства. Мышцы стонут от усталости, отзываются на неожиданно слишком резкое движение их обладателя: Леон дёргается опрометчиво резко, и боль растекается по телу густой волной ненависти.       Мир обретает чёткие границы и теперь режет глаза светом. Пыль заползает под одежду, сокрушает тело кашлем от каждого вздоха. Кислород обжигающе горяч и тяжело рвёт лёгкие.       Ладони на бетон, упор лёжа. У Леона в голове голос Краузера сочится сквозь оболочку разрушения. Он слышит командный тон, до этого его не отпускающий ни наяву, ни в кошмарах. Помогает подняться на дрожащих уставших руках, напрягает резко ослабевшие мышцы, чтобы подняться.       Не знает зачем. В омуте бесконечного холода и боли Леон заблудился без шансов найти выход самостоятельно. Просто тело почему-то помнит, как надо действовать и зачем это надо. Почему-то он не остаётся лежать на этом холодном бетоне, почему-то не пытается сохранить как можно больше сил, чтобы остаться в неясных тонах собственного самосожжения. Нет, он молчит и рвётся в бой без цели и причины, ведь в глубине души он помнит: так надо.       Колонна и цепи. Леон щурит глаза, глухо вырывает из кусков потерянной памяти звон металла. Он ему знаком и незнаком одновременно. Запястья жжёт, будто их держали связанными сутками. И кольца синие только подтверждают: так и было.       Идёт. Идёт. Идёт.       Мир двоится и соскальзывает в размытое пятно. Леон опирается на стену, прислоняется к ней плечом и облизывает высохшие губы. Горечь на языке бодрит совсем немного, он её сплевывает как мерзкий яд и припадает к холодной поверхности бетона. Ждёт, пока мозг снова начнёт воспроизводить мир в четком режиме понимания, а не в ненавистной ему задержке кадров, от которой всё летит к черту.       Прояснившийся разум отражает муки его окружающие, насылает уже привычные галлюцинации, и Леон снова слышит крики о помощи, громкий грохот сердца и кровь. Память выскальзывает и бьётся на атомы, не даёт вцепиться и соединить рваные концы. Их просто нет.       Отлипает от стены, прислушивается, пока шум в ушах режет изнутри. Тишина отдает ложью и обманом, но чужие шаги в ускоренной ритме отбивают боль и страх у присутствующих за границей странной комнаты.       Когда все затихает, Леон валится на дверь с особой силой, резко и без промедлений. В этом кусочке реальности он ищет кнопку управления, чтобы мозг выдал базовую команду.       Чужие тела не совсем военных, не совсем гражданских. Лица искажены чёрными венами, трупными пятнами и молчаливым смирением. Никто не понял, что произошло, когда умирал. Леон перехватывает пистолет из рук, проверяет боезапас и по стенке ползёт дальше. Кто-то навёл здесь шороха, кто-то всполошил это осиное гнездо.       Лампочки над головой скрипят в такт шагов, Леон со спины душит недовоенного и разрывает заготовленный шаблон их защиты: проникает в комнату со снаряжением, которое отдаленно напоминает его. Он не уверен. Не помнит.       Знакомые цифры въелись в мозг, кричат о том, что набрать их нужно, что эта частота поможет и спасёт. Он не уверен в ней, не верит ей, не знает её. Но почему-то чувствует, что так надо.       Помехи. Белый шум. Прямо как в голове, только теперь осязаемый, а пальцы могут с лёгкостью выключить источник.       – Леон? – Голос на том конце взвинчен до того, что превышает децибелы профессионального тона. – Мать твою, Кеннеди!       – Ингрид. – Хрипло отзывается он. Голова разлетается на осколки и тут же собирается обратно. Имя впивается острыми иголками, но дает знакомое ему чувство рационального спокойствия.       Он её помнит. Помнит, как что-то давно породнившееся, давшее то, чего не хватало до этого. Голос Ханниган работает триггером: запускает шестеренки в голове, заставляет проявить потемневшую пленку, чтобы наполнить пустоту бесконечными событиями: горящий Вашингтон, бродящие твари, чей-то укол.       – Мы думали, ты погиб. Ты не выходил на связь несколько суток, нашли тело похожее. Обгоревшее у здания, где был потерян сигнал, – тараторит непозволительного много. Леон забирает пистолет, нож, портупею. Опирается на стол, выискивая что-то полезное пока на фоне всё ещё без умолку сухо докладывают последние новости. – Мы стабилизировали ситуацию в городе.       Город. Он искал что-то ещё, ловил кого-то, попал сюда из-за кого-то. Память разрушилась, слилась с галлюцинациями в бреду и заволокла в себя всё важное и сознательное. Леон лишь продолжает следовать за тонкой нитью в надежде на спасение из темноты.       Думай. Думай. Думай.       Сжимает стол до хруста, жмурит глаза до звезд перед ними. Река боли заливает несчастные дыры и топит вместе с ней подаренное голосом спокойствие.       Галлюцинации высосали его, как кровожадные вампиры. Отобрали цель и разрушили личность.       – Но мы нашли тот фургон…       Леон вздрагивает. Пощечина из цепочки слов, собирает новый пазл и болью наполняется до хрипа в лёгких.       Уолтер. Ада. Галлюцинации. Крики. Вирус.       Ублюдок.       – … я не вижу тебя по спутникам до сих пор…       Не слушает. Ловит обрывки фраз и даже не уверен, что его дорогая Ханниган уверена, что это сам агент Кеннеди. В их практике случалось уже слишком много всего. Огонь внутри разгорается в ярости, пылает и наполняет потерянной решимостью. В нём едва ли остались силы, но что-то облегчило его состояние, кто-то заставил его снова вернуться в строй.       – Я найду Уолтера и сообщу координаты, – голова раскалывается, реальность сыпется. Стол холодит ладони и дает слабую надежду на что-то хорошее, пока тело отзывается слабо.       – Будь осторожен. Буду ждать координат. – Резкая пауза тянется вязко, колеблет напряженный воздух, искрится. – Не пропадай больше.       – Не буду.