Me and my husband

I

Замираю на пару секунд, но голос ровный и холодный. — Мылась. — Я думаю сказать ещё что-то, что-то о Зуко, войне, о слугах, об Айро, нет, о нём и Азулоне нельзя. Нить не плетётся. Кох с ним. Рубашка из хлопка. Мне не нравится шёлк. Молочная, безрукавая, тонкий красный узор вокруг выреза и под грудью. Выхожу из гардеробной, сажусь за туалетный столик. Овальное зеркало, резьба цветов и листьев. На его тонкой ножке маленькая гравировка мебельного мастера. Аккуратное клеймо. Сколько стоит этот столик? А кровать, на которой я сплю каждый день? Сколько пришлось бы работать папе, чтобы выкупить хотя бы мою пудренницу? В зеркало я наблюдаю за мужем. Он слишком спокоен, если бы знал, уже бы проявился и размазал меня по стенке как жука. Убираю с лица остатки помады, распускаю волосы. Я пропустила момент, когда Озай подошёл ко мне. Как же это в нём пугает. Его неслышные шаги. Он встал у меня за спиной, молча положил руку на плечо, вынял из рук полукруглый гребень и медленно, гладко... стал рассчесывать мне волосы. Его грубые, узловатые пальцы столь непривычно перебирали пряди... Я боялась пошевелиться. А вдруг он сейчас подожжёт их? — Как там Зуко? — П-похоже, дела налаживаются. Кушает хорошо, помимо ночных плачей он полностью здоров. Даже они, по видимому, уже стихают. Муж заправил мне прядь за ухо и будто с облегчением вздохнул. — Представляю, каким воином он вырастет. Я буду брать его с собой на военный парад, буду учить, как командовать армией. — в зеркале я не видела лица Озая, но услышала как он хмыкнул. Холодно. — Каждый раз как смотрю на него, кажется... он так похож на тебя. Даже слишком. Я не смогла сдержать счастливой улыбки. — Мальчики обычно больше похожи на матерей. — Кх. Ну да... И рука его отпустила гребень, скользнула с головы мне на шею. Вниз, отодвигая край одежды. Сухие губы прижались к изгибу плеча с невысказанной жадностью, пальцы ниже, к груди. Сжал. Агни, как больно! Я смотрю в зеркало, в зеркало моей души. Они наполняются слезами, но не проливают их, зубы стискиваются. Чувствую запах тухлого мяса, запах кошмаров и бессонных ночей. "Не двигайся", — говорит мне моё заплывшее слезами отражение. Затем... отпускает, отходит. Я замечаю, что не дышала. Рубашка на груди мокрая, так сжал, что пошло молоко. Он знает, я все ещё выпотрошена. Я не здорова. Какова милость. Все ещё не понимаю, как он может... после недавнего. После вчера. ○○○ Обычный ужин был, в тишине. Из-за жары у меня болела голова. Приёмы пищи за общим столом, пародирование счастливой семьи. Как же мне это надоело. Как война, которой конца не видно. Прослеживаю узоры на скатерти, похожи на цветки росянки. Я взглянула на него вдруг и поняла, что ничего не забыла. Хотя до этого так казалось. Во мне живёт Урса, которая ничего не боится, подавляемая сознанием и телом ежедневно, моя нервная система — её корни. Иногда тело уступает, когда я в ночи безмолвно угрожаю ему ножом. Только угрожаю. Она бы его давно уже убила. Сукин сын, такие как ты не должны править людьми, ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу... — Чего смотришь так, будто кто-то умер? Я отвлеклась от чашки чая. Умер? Я уже год оплакиваю свою растоптанную личность, расставание с родителями, со всем, и он что... только заметил? Ногти впились в столешницу. С губ срывается смешок. — А что? Я должна радоваться, что не значу ничего больше чем... твой трофей? Мать наследника? Может, я должна... упасть на колени в благодарность за жизнь в ограничениях, за всю причиненную боль? Вы же это так любите... "Ваше Высочество". Палочки медленно кладутся в тарелку, пару секунд он молча смотрит на меня. Встает, шаг, два ближе. Я успеваю моргнуть пару раз, глядя в его зрачки. Удар. Оглушающий, хлесткий, голова моя отдергивается и смотрит в пол. Звон в ушах, левая половина лица горит, наливаясь кровью. Я прижимаю к ней ладонь. На секунду в голове лишь вакуум. Борись. Не дай им выесть твоё нутро. — Не сме...! Пальцы мужа впиваются мне в волосы, поднимают. Золотые глаза напротив моих, в них кроме раздражения плещется что-то ещё. Недоумение, что ли? Надеюсь, он удивлён. Я удивлена с самой себя. — Кем ты себя мнишь? — рычит он. Я перебиваю. Она... вот-вот вырвется наружу. — Кем мню? Увы мне, я твоя жена! Я мать твоего ребёнка! Ребёнка, Озай, Зуко - не инвестиция, не достижение, он твой сын! Но главное — я человек! Человек со своими интересами, чувствами... Ты не посмеешь... не посмеешь больше со мной так!.. Снова удар. Кажется, он разбил мне губу. Сжимает волосы больнее. — Ори громче, пусть весь дворец услышит. Мать? — голос его понизился почти до шепота, с удивлённой усмешкой принц прищурился. От этого взгляда в животе узел. — Ты считаешь это своей... заслугой? Думаешь, ты — героиня? Ты здесь только для этого. Чтобы рожать и быть моей. Низачем иным! Хочешь значить больше? Каким образом? Заниматься всякими глупостями, порочить честь семьи я тебе не позволю. Влиять на политику? Деревенская девка никогда не будет выше почвы, что рождает новых членов династии. А может, ты считаешь, что выполнение своей прямой обязанности даёт тебе неприкосновенность? О, как же сильно ты ошибаешься. Так вот... Дорогая. Моя. Жена. — Зашипел он у моего уха. Он называет меня "Дорогая" только когда зол, либо когда приказывает заткнуться на людях. Я чувствую, как вырываются пряди. Такой... сухой хруст. — Прояви уважение к мужу. И не позорься перед ним так больше. Отпускает, почти отталкивает. В глазах плывёт. Хватаюсь за стол. Я не плачу, чувствую... оцепенение. Как ребёнком, когда на тебя кричат. Только тут оно посильнее. — А, да. Я взял билеты в театр, пойдём на следующей неделе. Вытираю кровь с губы. Алая, алая... как паучьи лилии, как его ярость. Моя ярость чёрная. Не сказать, что он не бил меня до этого. Вот только раньше это не было так... открыто. Вне спальни он такого себе не позволял. Чувствую, в ударах больше не сдерживается. Но я рада. Я наконец-то впервые сказала правду. ○○○ Икем, пожалуйста, перестань мне видеться в прохожих. Уж больше года прошло, а твои глаза все перед лицом стоят. Хотя голос становится едва различим. Не мучай. Время течет. Пью отвары, ем, что положено, возвращается цвет лица. Живот постепенно приходит в форму благодаря упражнениям, что мне дала лекарша. Как же тяжело заниматься мышцами пресса после родов. Пускай физическое здоровье налаживается, внутренне я не могу избавиться от мысли, что я больше не буду прежней. Я теперь — мать. Я смотрю на незамужних девушек. Как странно. Ведь совсем недавно такой была я. Что это? Живость? Эмоциональность? Могла бы вести дневник, но не хочу чтоб нашли, а найдут ведь. Вела в пятнадцать лет. Записи - раз в месяц, но если начну, не остановлюсь. Я могу лишь прокручивать в мыслях события, словно наматывая нитку на клубок. Это конечно не "вылить на бумагу", но тоже неплохо. На самом деле прекратить этот внутренний монолог я попросту не могу. Он льётся изо дня в день, иногда затихая. Агни, заткнись уже. Не строй из себя особенную страдалицу. Ведь сколько столетий женщин выдавали замуж без суда и следствия, многие всю жизнь проводили нелюбимыми с нелюбимыми. Да. В этом и проблема. *** Я говорила, что не буду встречаться с Шином на территории дворца? Да. Но Озай усилил охрану из-за мятежников, теперь выйти намного труднее. Мы лежим на крыше. Отсюда нас не увидят, даже если сесть. Вечер. Он смог кончить работу пораньше. Ещё теплая, нагретая за день крыша греет нам спины. Солнце плывёт к горизонту, край земли потихоньку застилает светило. Он живет здесь намного меньше меня, но проходов и лазеек изучить успел. В такие моменты замечаю, будто живу. Служанки ищут, наверное. Я обещалась заехать в гости к одной зажиточной дворянке. Не поеду. — ...смычком этим полоснул, кровищей рубаху залило, так и не отстирали. Я потом долго на брата орал. — Что ты делал в Храме Огня, если сам из Царства Земли? Две карие топи смотрят на меня, затем вниз. Мягкая улыбка. — Для вида. Я хожу туда каждую среду, чтоб заметили, как я с восторгом принял новую родину. Без того вряд ли мне разрешили навещать брата. А наиграть любовь к собственным окупантам нетрудно. Главное — состряпать нужную характеристику. Достаточно правдоподобный патриотический образ. — Шин слегка нахмурился, стараясь говорить аккуратнее. Будто разведывал. — Только... не подумай, что я вас всех ненавижу. Те, кто не берет по доброй воле в руки штык... Сложно ведь противостоять, когда... — Когда на престоле династия тиранов. Глаза его стали шире. Просянились, заблестели, но отнюдь не радостно, а в глубоком ощущении долгожданного понимания. Мне стало тоскливо. На край другой стороны крыши слетелись гепардовые грачи. — Война длится, сколько я себя помню. Она будто была всегда, будто вшита в каждого человека, неотвратима и неизбежна. Но почему же так больно? Сюда не доносятся даже её отголоски, но я не забыла вой матери по погибшему на войне сыну, который услышала в восемь. Не забыла, как мужчины редели с каждым поколением, каждым годом людей становилось меньше. Как скрывают похоронные списки, а инвалидов войны государство ставит детям в пример, при том делает вид, что в жизни их не существует. И сколько выстрадано за этот жестокий век, сколько пролито крови и слез, что океан наполнить можно. В школах учат любви к Хозяину Огня, не к матерям, не к жизни... "Свою жизнь отдам своему народу. Голыми руками сражусь за Лорда Огня..." Дети твердят это в школах, даже не понимая смысла. Подтекста. Учат "правильную" историю, из которой вычеркнуто последнее что намекало на мирное устройство других народов а не на их демонизацию они же они они!.. Голос мой из глухого, сухого, постепенно повысился на несколько октав и в порыве наконец порвался лопнутой струной. Шин молчал, глядя на закат - лепестки пиона, апельсиновый сок... так вкусно звучит. И выглядит тоже вкусно. Хочу апельсинов. — Ты потеряла дух. Так нельзя. Это и даёт им безграничную власть. — А как же... как не потерять?? Ты видишь, ты знаешь, да встань хоть кто — задушат! Одна подпись, одно слово... Я каждый день нахожусь с этими людьми. Вершителями судеб. Думаешь, научилась чувствовать равенство с ними? — всплыли слова Озая. "Никогда не будешь выше почвы". — Я... всего лишь хочу, чтобы мой сын... Чтобы Зуко никогда не оказался на фронте. Не хочу, чтобы его взрастили... Я замолчала. Сын был моей открытой раной, показывать не хотелось. Но Шин понял. — Да, я знаю. Ты, в случае чего, рискуешь не только собой. Все мы. Товарищ, верь, взойдёт она... — Звезда пленительного счастья. Тихий смех. Он посмотрел на меня снова. Как-то знакомо. Слишком знакомо. — Странно. Мне кажется, я знал тебя когда-то очень, очень давно... опять смеёшься... — Я смеюсь, потому что чувствую то же самое. *** Я скучаю по клетчатому одеялу на моей кровати. Оно пахло субботами, когда утреннее солнце пробивалось сквозь белёсые занавески, а с кухни доносился смех мамы и папы. Или спор, но спор лишь бытовой, несерьёзный. Я скучаю по своему столу, на котором остались следы клея. Не смогла оттереть. Что я клеила? Копье, реквизит для нашей труппы. Овальный плетёный коврик у кровати. Блеяние наших овец. Камушек в окно. Высунусь, ругаясь на Нэллу. Пусть бросает так делать, она мне стекло пробьёт. Она зовет купаться у орлиных скал после репетиции. У скал? Сдурела. Икем тоже идёт? Сдурели оба. Там же души неупокоенные, не смешно. Папа зовёт с кухни. Ладно, ладно, пойду, только чтоб вы там оба не утопли. Репетиция пройдёт как попало, потому что Джуллин опять не выучил роль. Икему придется отыгрывать и за рыбака и за визиря. Нэлла закончит работу пораньше, придёт посмотреть и похохотать над нашими глупыми ошибками. Она работала лет с тринадцати. — ...Что ищешь ты в небе, коль жизнь в земле проведёшь? Нет. Не уходи, воспоминание. Я хочу вспомнить, как пахло море в тот день. Главный кальдерский театр. Бархатные бордовые сидения, сцена с золотым узором, завитушки, такие... объёмные, как крем на торте, как лепестки лилий. Озай сидит рядом, само его существование будто выкачивает из большого зала, снятого лишь для нас двоих, воздух. Что он выкрикнул, когда я прыгнула со скалы прямо вниз? Наверное, что я дура. Боялся, что разобьюсь. Я вспоминаю нашу сцену под открытым небом, на новую завесу всей труппой скидывались. Скамейки там были скрипучие. Нужно возвращаться в реальность, в конце-концов, разгар представления. Ритмтчно играют лютни, скрипят эрху, звуки бамбуковых флейт взглетают птицами. Актёры играют в дорогущих костюмах с замысловатой вышивкой, отточенно, профессионально. Наряды кажутся тяжелыми. — ...Но это невозможно! Хах. Не так, не так же! Бред. Не те эмоции, Грэкли играла лучше. Душа Си Эр в пьесе убивает своих обидчиков на развалинах старого храма. Декорации, белое, невесомая фигура в центре сцены, холодный свет, красные ленты вырываются из ран актров, эпично, идеально, но игра главной роли... нет. Не то. Прекрасное лицо актрисы выражает одну лишь ярость. Где боль? Мстительный призрак не означает только месть. — ... И где отец? Где Ван Дачун? Погиб... Что с интонацией... нет, всё же она совершенно не понимает Си Эр. Озай смотрит на меня краем глаза. Что? Что-то не так? Тело рефлекторно замирает, он спрашивает тихо, хрипловато: — Нравится? — Если честно... ха-ха, не очень, — легонько смеюсь я. *** — Почему вы замолкли? — Актёров сослали в колонии. Узнала только постфактум, а возвращать Озай отказывается, сколько не пыталась достучаться. О... Зуко опять канючит. Каори, принеси из детской его любимую погремушку. — Ту, что с волко-оленем? Хорошо!

II

Резные двери. — Хозяин Огня сейчас принимает посла, подождите, Ваше Высочество. Посла... Наверное, Царство Земли. Они всё ещё не оставляют редких попыток наладить контакт, но каждый раз им приходится понемногу уступать. Это даже жалко. Азулон отправил служанку, пригласил к нему в покои. Поговорить. О чем? О Зуко? Безопаности? Моем деде? О чем вообще может говорить правитель со мной? Спальня владыки была не больше моей с Озаем, но была будто более сухой, пустой, безжизненной. Чуть сквозит горький аромат обезболивающей мази. В покоях принца всегда воздух заходит в лёгкие тяжелее, словно вода, не видимый глазу дым. Здесь же... не знаю, скорее всего это работа служанок, но признаков жизни нет вообще. Есть кровать с шелковым покрывалом, балдахином. Интересно, в ней сохранился запах предыдущих властителей страны? Не верится даже, что я могу здесь оказаться. Лакированный шкаф, темное дерево с тонким резным узором астр. Полки такие же. Стол, на нем несколько свитков, золоченая клетка с личным почтовым ястребом. О чем он носит письма, выполняя свою птичью функцию, не думает даже, что в его лапках целые судьбы. Пускай не думает. Значит, вот в это окно и прилетела стрела. Отсюда видно лазарет, если сильно пригнуться с его крыши, то можно попасть. Странно. За окном снова печет, а тут даже прохладно. Может, после покушения Азулон на самом деле спит где-то в другом месте, а это использует как отвод? Да. Скорее всего. Снаружи слышно, отчитывают кого-то? Наверняка управляющая снова почувствовала в себе силушку. Нашла место. Кох. Не видно. А из того окна? Оперлась о стол, из-за угла видно, действительно она. Надо бы напомнить ей, как быстро улетает надбавка из жалования. Ой. Пальцы скользнули в тень между столом и стеной, тронули что-то, что трогали уже много раз, от того так легко щёлкнуло. Рычажок. Внутри застыли легкие. Сломала. Сломала что-то, дура, дура! Азулон придёт, что сказать?! Карту Страны Огня на стене идеально обвела появившаяся щель, это... дверь? С той же лёгкостью "стена" встала обратно. Тишина. В коридоре слышен только разговор охранников о сегодняшнем обеде. Меня ноги едва держат. Мама говорила, что любопытство — спутник ума. Озай — что оно до греха доводит. ... Ваату. Оно сожрёт меня. Внутри тёмная небольшая комната. Слышать приближающиеся шаги смогу даже отсюда. Два увесистых сундука, длинные тумбочки у противоположных стен, на них тонкий слой пыли... значит, здесь убираются. Он сам? Над одной из тумбочек овальное зеркало. Его не протирают. Такое грязное, что отражения не видно. Пахнет паучьими гнездами под половицей. Агни, а вдруг здесь ловушки? Хотя... смысл ставить их тут? Вряд ли об этом месте знают. Здесь не казна, уж точно. Ручка одного из ящиков блестит ярче остальных. Пальцы сами потянулись. Выдвинулся — легкий скрежет. Снаружи? тихо. Внутри... Пара книг без названия. Та, что без корешка, середина: Тяжѣло ей. Шутка ли — спустя столько лѣтъ второго выносить. Если б зналъ только... Прислушаюсь. Чисто. Дрянь это все, ухожу, ухожу... Под книгами портрет. Женщина лет тридцати пяти смотрит на меня приветливо, любяще. Персиковое ханьфу лежит небрежно, ноль макияжа, волосы распущены. Портрет явно для личного пользования. Интересно, убит ли художник? Учитывая высокое положение дамы, вполне возможно. Беру портрет в руки, он небольшой, пальцы чувствуют ребристость рамы. На обратной стороне надпись чернилами: Ты — луна моей надѣжды. Пусть духи будутъ всѣгда милостивы къ тѣбе, благословѣнная моя Айла. Замирает разум. Быть не может.