Связь

I

—... Это вам ещё повезло, принцесса... Мне повезло. Мне и ребёнку. Все будто посходили с ума на пару дней. "Ой какая радость, младенчик, ах как мило, новая жизнь". Помню, как в вечер дня рождения на небе громыхали фейерверки. Жёлтые, белые, красные цвета разливаются на чёрном полотне неба волшебными, искрящимися брызгами. Можно смотреть бесконечно. В конце палят из пушки. Незнающие слуги, дворяне, простой народ ставят ставки, кто родился. Если чётное число громоздских выстрелов — мальчик, если нечётное — девочка. Замирают на сотом взрыве и слышат тишину. Поднятие бокалов. Празднования ночь напролёт. В тот вечер я шёпотом разговаривала с сыном. До тех пор, пока его не представили народу, его оставят со мной. Я сверяла наши ладони, легонько гладила его пальцем по носу и щекам. Не могла надышаться. Неужели все младенцы так приятно пахнут? Я думала, что материнство ощущается по другому. Более обширно что ли. Если бы мама была здесь... если бы её пустили, она бы первым делом кинулась ко мне, расспрашивать о самочувствии, помогать во всём. Мне так её не хватает... К тому времени как явился Озай, родильную выдраили, несколько раз поменяли постельное и переодели меня, будто пытаясь заставить комнату забыть о яде моих мучений. Но она не забудет. Сперва я даже не поняла, зачем он пришёл? Чтобы, сев на кровать, уставиться в одну точку? Затем он обернулся ко мне, посмотрел на тёплый комочек в красных пелёнках и сказал: — Дай его мне. — Нет. Вырвалось рефлекторно. Я прижала сына к груди, стиснула зубы. Будто медведица обнажила когти, защищая медвежонка. Но заметив холодный взгляд Озая... Я... Я... не могу. Осознание того, что он и есть отец моего дитя, раздавило мне сердце, выкачало из него кровь. Он не отец. Он — осеменитель, мужская особь, давшая потомство, кто угодно, но не отец. Он берет ребенка на руки, а я впиваюсь ногтями в ладони. Где-то за дверью приблизился и удалился пьяный смех служанки и повара. Озай наклонился поцеловать Зуко в лоб, но малыш недовольно заёрзал (поцелуй пришёлся на левый глаз), а затем начал хныкать. Грудь ноет. Муж отдаёт мне его, только чтобы успокоился — это срабатывает. Принц отходит к окну, задумчиво взглянув на огни Кальдеры. — Воины солнца верили, что по тому, какое небо было в момент рождения человека, можно предсказать его судьбу. Но нам гадать не нужно. Гроза или рассвет — мудрецы огня рассчитали всё по звёздам. Сказали, что в зависимости от способностей ребёнка к магии огня его ждёт либо великое будущее, либо великое страдание. Озай взглянул на меня краем глаза. — Проси что хочешь, — сказал он так, будто эта фраза была для него обязательством. Разумеется, "что хочешь" скрывало за собой "что я посчитаю приемлимым". Думаю с минуту, пытаясь подобрать что нибудь, что он бы не отверг и что не несло бы последствий. Как же легко, радостно было в детстве воспринимать эту фразу. Попросила игрушку — и ты счастлива. Сердце стучит быстрее. — Можно... сходить в театр? Без охраны. И без твоих шпионов. Его губы дёрнулись. — Хорошо. Но тогда я пойду с тобой. Агни... что ж, ладно. Хотя бы так. И хотела бы попросить больше. Намного больше. Намного ценнее для меня. Это как сидеть голодной за столом, полным явств, и знать, что съедобно из них лишь одно яблоко. В остальной еде яд. Откусишь — отправишься к праотцам. Я довольна яблоком. Яблоком, что разожжет мой голод ещё сильнее.

II

Я чувствовала себя фаршем спустя неделю. Даже не от того, что при ходьбе и сидя чувствовала боль, не потому, что тело казалось мне чужим. Недосдутый живот, серость лица, темнота в глазах, когда встаю с постели. Появилась странная непереносимость некоторых продуктов. От одного запаха яиц тошнит. Но режет меня, словно пилой, вовсе не это. Необходимость улыбаться. Соглашаться. Выслушивать. Постоянное чувство скручивающего дискомфорта на людях без возможности убежать, перестать играть роль. Я постоянно слышу о том, как мне повезло. Почтенные госпожи и матери задают вопросы о самочувствии, только чтобы на одно моё слово ответить двухчасовым монологом: "А у меня..." Лекарши любуются. Их голоса ручьём: "Повезло, Ваше Высочество, что нет растяжек. И зубы целы, и патологий в матке нет." Да. Я не зря пила отвары и меловые порошки, ведь дитя в утробе создаёт свой скелет, высасывая минералы и кальций из костей матери. Поэтому после родов зубы могли выпасть. Кошмар наяву. Растяжки... у мамы они были. Покрыли бы и мой живот, не назначь целительница мазь с воском, жиром и маслами. Растяжки похожи на шрамы. Меня всегда удивляло, почему мужчин шрамы украшают, а нас уродуют? Общество с детства твердило мне, что роды для женщины — почти оздоровительная процедура. Что родить можно и в хлеву на соломе, и на работе, под рыночным прилавком, а затем стройной и счастливой выйти к мужу с розовым пупсом на руках. Я родила. Сделала это в самых лучших условиях, в роскоши и тепле, но даже через месяц чувствовала себя развалиной. И весь этот месяц я думала... что же чувствуют они, женщины низших слоёв общества, когда дают жизнь посреди этой гнетущей бедности, непроглядности? Постепенно я начала замечать интересную деталь. То, как изменилось ко мне отношение дворянского общества после рождения Зуко. К моему мнению начали прислушиваться, мою фигуру ставить в авторитет. Даже Шу Вей, хоть и не перестала обсуждать меня за спиной, делала это будто более осторожно. Ко мне больше не относились как к тени на плоскости. Неужели это от того, что ребёнок был мальчиком? Вряд ли. Всё-таки мы уже не при Лорде Зорью живём. Верная жена, добродетельная мать. Наверное, это то, какой они меня видят. Мне хочется залезть в самую грязь, самые глубинные пороки человечества, и бросать им эту грязь в лицо. Мне хочется обличить их, утопить в этой грязи. В любом случае, ощутив перемену, я начала прощупывать. Узнавать. Активнее вступала в диалоги с ними (пусть были и противны). Спорила на разные темы, от садоводства до философии. Саркастичная радость. Со мной удивительно по-новому старались избегать конфликтов. Даже разногласий. Я одобрительно отметила оттенок кружевных манжет и воротника госпожи Лан. Спустя неделю барбарисовый цвет взошёл на пик моды. Забавное чувство. *** Ветрено. В дни приятной прохлады чувствуется странная неуютность. Обычное дело, когда солнце жарит до испарины на лбу, а когда дискомфорт пропадает... будто что-то не так. Шин. Я не вижу его в саду уже вторую смену. С ним что-то случилось? Агни... Озай не может устранить садовника, просто если меня видели в разговоре с ним, он не настолько... или настолько? Мне снился Икем. Я подбегаю к нему, бросаюсь на шею, но он отталкивает меня. Глаза колки, нос сморщен. "Отойди. Я никогда не знал тебя. Ты не моя Урса." Проснулась в слезах. В остальном... мне лучше. Если смотреть на физические показатели. Зуко полтора месяца, он уже может переворачиваться на живот. Мне нравится наблюдать за ним, щикотать его и видеть, как он улыбается. Я смотрю в окно веранды. Небо залило полосами облаков, ветер превращается в буран, клонит ветви деревьев вправо. Каори держит Зуко на руках, сидя в мягком кресле. —...Да, малыш поел, госпожа. Его Высочество.... — При мне можешь называть его просто Озай. — Простите, не могу... так вот, вы просили, я говорю. Он посещал Зуко сегодня с утра и два дня назад. Спрашивал служанок, как он, и всё такое. Она взглянула на Зуко, который высунул ручки, протестуя против пелёнок. Огромный плюс моего статуса в том, что не нужно вскакивать от ночных криков малыша, портить и так слабое здоровье. Единственное, что расстраивает — мне не разрешают кормить ребёнка. Я делала это всего несколько раз. Втайне. — А кто у нас такой хорошенький? Такой славный? А кто не даёт служанкам спать по ночам? — говорила она нежным голоском, лелея мальчика. — Он всё ещё плачет? — я обернулась с беспокойством в груди. — Да. Каждый час просыпается. Всё в порядке, лекарь ведь сказал, что... — Да, да, я помню! Что всё хорошо, это просто младенческие колики, родничок зарастает. Но вдруг что-то серьёзное? — отрывая заусенец, бормотала я. — Они ведь такие... хрупкие. Обычная простуда может быть смертельна. Ты знаешь, они... могут умереть во сне. Могут просто перестать дышать. — Откуда вы столько дряни берете?! Псевдо-лекарша Суйе? Или ещё кто подсказал? Выкините эту ерунду из головы! Каори встала, хмуро, ярко дёрнув плечами. Подойдя ближе, она аккуратно протянула мне Зуко. — Вы только гляньте, какой он крепенький, чудный малыш! Просто смотри и радуйся. Не думайте тревожиться, и без того полно забот. Знала я одну бабку, что в неделю два куска мыла измыливала, так заразиться боялась! На ночь двери от грабителей-убийц на семь замков закрывала, окна заколачивала, за город не ездила, от змей и пауков ядовитых. А дорогу только с третьей попытки переходила. Не убереглась. — И как же... она умерла? — Да просто! Супом подавилась сперва, раскашлялась, на шкаф опёрлась, а со шкафа ваза ей на голову... Тётка это моя была. Я поморщилась и затем тихонько посмеялась. Она права. — Спасибо, Каори. Я постараюсь. ••• К вечеру я и Озай отправились в храм. Тот самый, где бракосочетались год назад. Колонны и стены его молчат, больше не смотрят свысока. Я не люблю вспоминать тот день. День, когда фата была слишком тяжела, слишком непроглядна. Я молюсь за здоровье ребёнка, он — за победу нашей армии. Для него такие выходы — что-то вроде приобщения к народу, вроде: "Эй, горожане и нищие, я такой же как и вы, только шелка ношу и из золотых блюд ем". К его сожалению, народу было мало. Поставили благовония. От их тяжёлого запаха туман в голове. Пока Озай платил пожертвование, я заметила Шина в левой части храма. Он смотрел на меня. Мы наблюдали друг за другом несколько секунд, затем он перевёл взгляд на Озая и снова на меня с вопросом. Я молча, лёгкой поступью подошла к нему, чем вызвала его лёгкое удивление. Как же... как же сильно он похож на Икема. Вздёргивает брови точно так, как он. — Принцесса, я хотел поговорить с вами, но не знал... не знал, как... — начал он полушёпотом. — С тобой, — поправила я и наклонилась к его уху. — Слушай внимательно. Под главной лестницей восточного крыла между досок я буду оставлять записки о месте и времени встречи. Если хочешь что-то сказать, оставляй письмо там. Шин свёл брови, будто пытаясь не пропустить ни единого слова из моей чётко-нервной речи. — Понял. Ещё я хотел объясниться, но вижу, в другой раз. — Ты прав. Я хотела уже было уйти, но он прошептал. — Урса... Поздравляю. С сыном. Сев с Озаем в карету, я встретила допытываюший, недовольный взгляд. На его вопрос о моём тридцатисекундном собеседнике, я ответила ровно и кратко. Муж скрестил руки на груди. — И с каких пор ты яшкаешься с садовниками? — С тех пор, как хотела поблагодарить. Он передал уволенной служанке извинения от моего имени. Той самой, которую ты чуть не казнил из-за несчастного графина, — вымолвилось пассивно-агрессивно. Он фыркнул, но плечи расслабил. — Так и быть. Но больше перед прислугой не извиняйся. Никогда. Мы ехали молча ещё несколько минут. Сиденья в карете бархатные, но не слишком мягкие, с потолка к углам сползают нити золотого узора. Вдруг он завёл... — Из бунтовщика удалось выпытать много интересного. — Тот мальчик... уже мёртв? — Да. И это уже не мальчик, Урса. Он отдавал отсчёт своим действиям. Скажем так... Красный маятник — кружок радикально-левых отбросов общества. Мы активно ищем остальных участников, мне доложили, что их больше пятнадцати, — Озай нахмурился, пристально, убедительно взглянув на меня. — И да. Ликвидация членов королевской династии — одна из главных их целей. Больше ни шагу без меня или стражи.

III

Возможно, я искала смерти. Иначе как объяснить столь непомерную глупость? Конечно, всё было рассчитано. С Шином я больше не пересекалась и — в стенах дворца — больше не буду. Достаточно было мгновений переглядок. Точно подростки. Я одолжила у Каори её старую одежду. Какая привычная, приятная ткань. Свободные бурые штаны, косынка, босоножки... Эти босоножки похожи на мои, на те, что остались дома. Шесть часов — время, когда у слуг кончается рабочий день. Горничные думают, что я заняла ванную, а после ванной обычно читаю в библиотеке или спальне. У Озая собрание, затем тренировка. Если сработает, то в запасе два часа. За окном солнечно, приятный свет пробивающихся лучей сквозь тучи после дождя. Я выскользнула за ворота с группой слуг. Предъявляя чужой пропуск, казалось, сердце забилось в горло от страха, но охрана не узнала меня. Ледяные руки. Вдыхаю: раз, два, три. Задержала: раз, два, три. Выдыхаю: раз, два, три. Задержала: раз, два, три. И главное. Я предусмотрела, выбрав местом чайную в проулке. Проходя мимо горожан и рабочих, каждые двадцать шагов проверяла, нет ли "хвоста". Женщина с ребенком. Изысканный аромат, затем вонь. Лужи под ногами отражают небо. Почтальон несёт посылки. Группа уличных муызкантов с барабанами и скрипками. Смех. Бабуля на велосипеде. Дворник прогоняет бродягу, спящего пьяно-блаженным сном у крыльца. Кажется, целую вечность я не гуляла вот так. Пешком по улице. И наконец... Деревянная, треснутая вывеска чайной: "Цветок чебреца. Вкусно, по-домашнему". Светло-деревянные столы, горшки с растениями на подоконнике, парень, флиртующий с молодой продавщицей. Слегка скользящий пол, недавно помыли. В силу вечера народу было много, но может это даже плюс. Под скрипку напарника женщина средних лет на помосте пела заедающую, игриво-скачущую песню.

"Всё что было, всё что было,

Всё давным-давно уплыло;

Истомились лаской губы,

Истерзалася душа! Ах!"

Он ждал меня. Столик в углу, не у окна, с улицы заметить невозможно. Приятное ностальгическое чувство. Защищённость, наверное. Или азарт. Заметив меня, Шин вскочил. — Урса!... — шёпотом вскричал он. — Здравствуй. Ты, если я не ошибаюсь... — Да, хотел объясниться. Я пропал и не предупредил, простите... прости. Я думал, как начать, и понял, что должен сперва ответить на твой последний вопрос. О моём происхождении. Он выглядел мило, слегка тараторил и запинался. Карие глаза касались меня на пару секунд и убегали. — Не волнуйся, пожалуйста. И не извиняйся. — Ещё кое-что. Он достал из сумки нечто прямоугольное, завёрнутое в газету и перемотанное бичевкой крест накрест. Знакомая упаковка книжных лавок на окраинах. Интересно... Развернув, ощутила быстрые скачки в груди. "Ньен Хэ-Джи. Сборник драм." Здесь были мои пятнадцать, шестналцать, восемнадцать лет. Здесь было много чего. Произведения, по которым мы ставили спектакли. "Хозяин леса", "Амэ-онна", "Монах и куртизанка". Это было ещё до моей одержимости получить роль в "Любви среди драконов". Сердце сжимается. Открываю, вдыхаю запах страниц. Тот самый, смутно-приятный аромат медленного разложения переработанной древесины. Покрытое звёздами воспоминание. — Как ты узнал?.. Шин отвёл взгляд. — Невольно подслушал как-то. Вы... ты жаловалась в саду служанке, что нигде не можешь найти, что нет её ни в дворцовой библиотеке, ни в дорогих книжных лавках. На днях вот всплыло. Старьевщик сказал, что в столице Хэ-Джи уже давно не печатают... как же это слово... невостребованен? Да, вроде оно! Оу... Что-то не так? Я подняла задумавшийся взгляд к его обеспокоенному лицу. Как непривычно. — Всё хорошо. Просто... ты запомнил. И спасибо тебе. Спасибо, я не знаю как отблагодарить, это для меня очень, очень много значит. — Пустяки. А насчёт "запомнил"... Моя голова в последние месяцы ничем не занята, вот и запоминаю каждый шорох. С тех пор, как... Шин запнулся, глаза его утратили блеск. Он опёрся о стол локтями и провел ладонью по лицу. Долгий вздох. — Я вырос в портовом городке на западе Царства Земли. Отец передал нам с братом управление музыкальной лавкой. Там было всё, от бубнов до виолончели. Там жила трёхцветная кошка. Полгода назад ни свет ни заря пришли люди огня и обрушили пламя на наш город. Нас с братом забрали в плен. Отец с матерью смогли спастись, и с этой мыслью мне было даже как-то легче плыть на чужбину в кандалах. Брату нет. У него... в огне погибли жена и дочь. По прибытию нас направили на рудники. Тяжело... но хоть небо над головой. В шахтах паршивей. Там обычно не живут дольше месяца. В какой-то степени повезло, что мы с братом не маги земли, так — на месте убили бы. Я почти смирился с тем, что буду горбатиться, выкалывая из горных пород уголь, серебро и золото, пока не издохну, но в один день... Помню, было невыносимо жарко, самых смирных из нас собрали, велели переодеться в чистое, а затем погнали в столицу. Сотни две человек. Мы стояли рядами на площади у дворца, к моменту прибытия уже снова грязные, мокрые от пота. Оказалось, был День Независимости Нации Огня. Я так и не понял, когда ваша нация вообще была зависима? Кхм... прости. Вышел Хозяин Огня. Нам было объявлено, что в честь праздника и по великой милости правителя тринадцати из нас будет дана не просто свобода, а работа в лучших дворянских домах Кальдеры. Тринадцати из двухсот. К чему только такая щедрость... Азулон ходил меж рядами и редко указывал на кого-то. Я тогда пошутил на ухо брату, что "нас сейчас обоих заберут, будем какому-нибудь чиновнику пятки лизать". Ему уже долгие месяцы было не до смеха, но в тот момент он улыбнулся. Конечно, мы оба не верили. А потом... Хозяин Огня указал на меня. Я не мог поверить. Никогда в жизни мне так не везло. Но можно ли это назвать везением, если очутившись таким образом во дворце, я остался один? Брат всё ещё там. За "примерную службу" неделю назад мне разрешили навестить его в лагере для военнопленных. Видимо, в последний раз. Он очень плохо выглядел. Шин перебирал пальцами на столе. Смотрел сквозь. В такие моменты не находится что сказать, все слова кажутся странно неказистыми. Меня пережёвывало чувство вины. Я ничего ему не сделала, отчего же оно вновь поселилось у меня за рёбрами? Дама всё это время продолжала петь.

"Всё что пело, всё что млело

Всё давным-давно истлело

Только ты, моя гитара,

Прежним звоном хороша!"

— Я тоже потеряла родителей и всех, кого знала. Они не умерли. Как у тебя. Уже долгое время я живу лишь надеждой, что снова увижу их. Шин смотрел на меня, и его большие, светящиеся глаза блестнули сперва в недоверии. Потом... Он вдруг осторожно положил свою руку на мою, а затем сильно сжал. Не больно. Словно парашютист, сжимающий строп, падая в неизвестность с огромной высоты. Вверяясь. — Расскажешь мне... потом? — Эй, уважаемые! — продребезжал голос разносчика в паре шагов. — Это вам не парковая лавочка. Хотите посидеть — заказывайте, а иначе — освободите место! *** Неделю спустя. Я встретилась с ним ещё раз, таким же образом. Нельзя видеться чаще двух раз в неделю, да даже два раза — уже перебор. Хожу по лезвию, но не оступлюсь. Не отступлюсь. Шин — музыкант, в Царстве Земли осталась его любимая флейта. Далеко ли музыкант стоит от артиста? Я вспоминаю гравюры с пастухами. Помню, мы с Икемом пасли тигро-овец вместе и за день потеряли пять штук. Досталось нам от родителей тогда... Похоже на чувство, когда в один жизненный миг чувствуешь тот самый, неуловимо-пленительный запах из детства, который через секунду ускользнёт, не прощаясь. Девять вечера. Передвигаюсь быстро, пока коридоры пусты. Забегаю в баню, быстро ополаскиваюсь. Вода холодная. В зеркале до розова натираю себе щёки, будто нагрелись от тёплого пара. Первым делом к Зуко. Я отсутствовала долго, всё ли в порядке? В детской кормилица держит Зуко на руках, он сосёт ее грудь, так тихо и мирно, будто спит. Три служанки, среди них Каори. За окном просторная темень. — Госпожа, вы так долго в бане не сидите больше. Три часа! Плохо может стать, организм ослаблен ещё. — Ничего не могу с собой поделать, милая. Я там будто время теряю. Спасибо, Каори, за моё прикрытие и алиби. Ещё и в присутствии служанок. Удобно. Не буду тревожить. Главное, что с ним всё в порядке. Мне странно осознавать, что Зуко вырастет. Он будет высоким, как Озай, а видеть мир будет как я. Он вырастет отзывчивым, добрым, любящим Человеком. Иного я не допущу. Возвращаюсь в спальню как ни в чем не бывало. Озай снова зажёг камин, не смотря на мои просьбы не делать это. И так жарко днем. Сам сидит в кресле рядом, читает газету. В халате. Свет огня отбрасывает на боковую стену его огромную тень. Мы так играли в детстве. Создавали монстров тенями от пальцев или бумаги. Я стараюсь не замечать его, по крайней мере, если ему от меня ничего не нужно. Такая вот неприятная движущаяся мебель из плоти. Интересно, я для него то же самое? Ни слова, ни вздоха, подхожу к лакированному шкафу в гардеробной, переодеваюсь в ночное. — Где ты была?