6.

Выражение «оказаться между двух огней» звучит красиво только в книжках. На деле это ужасно. Тебя прижигает с обеих сторон, и деваться попросту некуда. Но в моём случае было хуже: я оказалась между трёх. Хотя, если быть честной, настоящим пламенем здесь пылал лишь один — Франкенштейн. Рейзел и М-21 ему и в подмётки не годились. Точнее, по выражению лица Ноблесс не поймёшь, злится он или нет. А вот М-21 было тотально наплевать на произошедшее. Но бровки ради приличия к переносице свёл. Не одному же учёному пыжиться, правильно? Всё началось с того, что человек, чья страсть к контролю могла бы посоперничать с гравитацией Солнца, устроил мне часовую лекцию на тему «Смартфон для чайников, да?». Бурчала себе под нос, что прекрасно умею пользоваться проклятой железкой, просто не услышала, но мои оправдания тонули в той тёмной ауре, что испускал директор, всячески показывая, как он зол. И вот, плавно, как будто переходя от обсуждения погоды к теории Большого взрыва, его монолог сменил курс. — И кем же был этот молодой человек, что имел счастье составить тебе компанию. Ты почувствовала его ауру? — смотрит, внимательно так, будто взвешивает каждое действие и движение. Гордо вздернула подбородок. Гордость — мой последний бастион. Я была намерена обороняться до последнего. Белоснежные волосы от такого движения отбросились назад. — Его ауру? Нет, — сказала, как отрезала, смотря куда-то поверх плеча учёного, только не в глаза. Боюсь увидеть там чего лишнего. — Но знать, кем он является, я знала. Один из членов DA-5. Такео, — в воздухе повисла пауза, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом, который Франкенштейн мысленно уже точил. — Он попросил показать дорогу до продуктового магазина, — продолжила, стараясь не обращать внимание на испепеляющий взгляд учёного. — А после вежливо предложил помочь с пакетами. От своих же не дождёшься, — хмыкнула, довольная тем, как ловко перевела стрелки. По лицу Франкенштейна было заметно, как у него чешутся руки. Не то чтобы хлопнуть меня, нет, это было бы слишком просто, а с размаху шлепнуть ладонью себя по лбу, дабы изгнать демона моего неразумия. Но он лишь шире расплылся в улыбке. Стало еще страшнее. Рейзел, кажется, тебе пора вмешаться, иначе… Это моя последняя поэма! — Позволь уточнить, — просиял директор, — то есть, зная, кем является этот человек, ты не только не избежала контакта, но и… любезно проводила его и позволила нести свои покупки? Тяжело вздохнула. Такое ощущение, будто объясняю коту теорию относительности. В прочем, у кота характер попроще будет и лишних вопросов от него не последует. — Франкенштейн, — сказала с подчеркнутой, почти театральной терпеливостью. — Представь ситуацию. Я иду по улице. Встречаю Такео и, зная, кто он, резко разворачиваюсь на каблуках и пускаюсь наутек, ловя панические взгляды прохожих. И ты считаешь, у него не закрались бы подозрения? Самые, что ни на есть, жирные и сочные подозрения? — Позволь понять твою логику. Ты считаешь, что подвергать себя потенциальной опасности, вступая в контакт с неизвестно как настроенным агентом — более разумная стратегия, чем вежливо отказать и уйти по своим делам? — правая бровь учёного нервно дёрнулась. Это было микроскопическое движение, настоящий шедевр сдержанной ярости. Боюсь представить, что происходит в его голове. То, что я лоханулась с встречей, поняла ещё давно. Но то, как Франкенштейн старается держать себя в руках, ничуть не раздражает. Наоборот, мне нравится наблюдать за его мимикой. Почувствовала на себе взгляд со стороны, взглянула на Рейзела. Смотрит, не моргая. Ничего, Рейзел, Франкенштейну полезна эта разрядочка, пусть понервничает. — Я не смогла ему отказать, — пожала плечами, продолжая плясать на нервах директора. — Он был вежлив. И выглядел искренне. — О, это проясняет многое, — Франкенштейн усмехнулся. — Вежливость — твоя ахиллесова пята. Что ж, тогда, надеюсь, ты точно так же не сможешь отказать Шарку, если он вдруг предложит тебе… скажем, чашечку чая? Он, я слышал, тоже большой мастер по части старомодных манер. Моё лицо вытянулось. Мысль о чаепитии с тем сумасшедшим, чьи манеры скорее напоминали медведя в посудной лавке, была на редкость отталкивающей. Да и о каком чаепитии может идти речь? Ещё и с Шарком?! Разве что, с меня всю дурь выпьют. — С Шарком, — заявила с ледяным достоинством, — я буду стараться не пересекаться. Особенно за чаем, — хотелось скривить лицо и выплюнуть яд ему в лицо, но воздержалась. — Какая избирательная принципиальность. Рад это слышать, — на его губах играла всё та же опасная, ядовитая улыбка. — Теперь мы можем, наконец, перейти к практической части занятия? Правилам пользования кнопкой «громкость». — Да умею я пользоваться этой кнопкой! И пристал же… — встав с дивана, решила, что пора бы отправиться в комнату. Мне не победить этого тролля в словесной перепалке. Нервная система сдаст быстрее. — В таком случае, Элери, — его голос прозвучал так мягко, что я чуть не споткнулась о собственные ноги, — будьте так добра, всегда оставаться на связи. И информировать меня, если планируешь куда-то отлучиться. И с кем. Ради твоей же безопасности, разумеется. «Разумеется». Кивнула с таким видом, будто только что получила благословение на великое дело. Согласие было единственным разумным выходом из этого диалога, если не считать варианта с самовозгоранием. Коридор дома был длинным и тихим. И именно в этой гробовой тишине меня настигла крамольная мысль, острая, как шило. С каких это пор учёный скатился до уровня параноика, одержимого тотальным контролем? Ах, да. С тех самых пор, как узнал, что я — некий потенциальный стабилизатор для Рейзела. Потенциальный источник улучшения его самочувствия. И от этой простой, как гвоздь, мысли стало как-то обидно. Горьковатый привкус разочарования выжег всю остальную досаду. А чего я, собственно, ожидала? Думала, приду сюда с моей многострадальной душой и мешком проблем, и меня примут в семью? Обнимут, приголубят, будут пить по вечерам чай и делиться воспоминаниями о былых эпохах? Такое бывает разве что в идиотских сентиментальных романах, которые я иногда тайком читала. Хотя, если посмотреть на М-21… От него, если честно, толку чуть больше, чем от декоративной вазы. Ну, разве что посуду моет и в школе подрабатывает. Ладно, признаю, толк есть. Но его приняли потому, что он был удобным, послушным раненым зверьком. А я — нет. Дойдя до своей комнаты, ввалилась внутрь, позволив двери с тихим стуком захлопнуться. Не было сил даже на то, чтобы раздеться как положено. Плюхнулась поперёк кровати, как мешок с костями, уткнувшись лицом в прохладное покрывало. Ещё и ванну нужно принять. А сейчас это кажется подвигом на уровне восхождения на Эверест.

***

В зале воцарила тишина. М-21, почувствовав накаляющуюся атмосферу, благоразумно ретировался на балкон. Видимо, понял, что сейчас будет разговор, который его не касается. — Мастер, — наполняя чашку чаем, произнёс мужчина, — после ситуации с Джейком ваше состояние ухудшилось. Вам стоит позволить Элери попробовать. С её слов… со временем вам станет только хуже. — Франкенштейн, — он произнёс лишь имя, как будто подчёркивая все аргументы директора. — Я не желаю пользоваться силой Элери. Это может быть опасно. — С таким характером, как у неё, — произнёс учёный со странной смесью иронии и обречённости, — она и без вашей воли заставит вас это сделать. А Франкенштейн подтолкнёт её к верному пути. Он был упрям. Был готов идти до последнего, особенно ради Мастера.

***

Проснулась за час до будильника. С ощущением, что меня переехал каток, а потом ещё и отполировали до блеска. Ванну я, само собой, так и не приняла — сомкнула глаза «на пять минут», лёжа поперёк кровати в позе упавшего жирафа, и отключилась до утра. Хорошо хоть, что облачилась в «домашнее» до падения в кому, а не уснула в рабочей одежде. Иначе пришлось бы идти в брюках. Против них ничего не имею, а вот Франкенштейн… видимо личные недоговоренности с женщинами в брюках. В доме стояла тишина. В прочем, как и всегда. Решив, что я — первая жертва дня, крадучись выскользнула из комнаты и направилась к ванной, дабы умыться. Оказалось, я не единственная ранняя пташка. В зале, на диване, восседал Рейзел. Он сидел в идеальной, застывшей позе, с фарфоровой чашкой в изящных пальцах. Так, если Рейзел здесь, значит и Франкенштейн где-то поблизости. Надеюсь сегодня обойтись без его подколок. — Доброе утро, — проскрипела я, стараясь, чтобы мой голос не звучал как воронье карканье. Метнулась мимо него по направлению к заветной двери ванной. Рука уже легла на ручку, когда мозг услужливо подсказал: не кажется ли тебе странным, что оттуда валит лёгкий, обволакивающий пар? Но тело, жаждущее очищения, уже совершило фатальное движение. Дверь отворилась. И моему взору предстало… ЗРЕЛИЩЕ. Я бы назвала его «натюрморт в стиле ню». Прямо передо мной стоял Франкенштейн. Весь. Без единой нитки на своём, надо признать, безупречно сложенном теле. Капли воды стекали по линиям мышц, подчёркивая каждую деталь, которую приличные девушки не должны разглядывать в шесть утра. Пару раз моргнула, пытаясь перезагрузить зрение. Не сработало. Он же, чёрт возьми, даже не смутился. Напротив, медленно, будто давая мне время на детальное изучение экспоната, повернулся лицом (о, боги) и усмехнулся. Усмешка была хищной, полной самодовольства. — Я не думал, что наши отношения уже перешли на столь… интимный уровень, Элери, — произнёс он сладким, бархатным голосом, который в этой ситуации звучал как скрежет ножа по стеклу. — Однако, совместное принятие ванны не кажется ли тебе радикальным? В тот миг я поняла, что значит «кровь бросилась в лицо». Покраснела так, что обычно бледная кожа должна была светиться, как маяк во тьме, сигнализируя о моём непоправимом позоре. Не проронив ни звука, с силой захлопнула дверь, чуть не оторвав её с петель, и рванула прочь. Промчалась обратно мимо дивана, чувствуя на себе спокойный, но вопросительный взгляд Рейзела. Он, наверное, подумал… А что он мог подумать? Надеюсь, что ничего. Ворвавшись в комнату, прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Гнев — чистый, ядрёный гнев на этого невыносимого человека — закипел во мне. Сам дверь не закрыл! Стоит там, как римская статуя, ещё и меня же в совести упрекает! Дескать, «ах, какая неприличная девица, врывается в ванную!». Сжав кулаки, подошла к туалетному столику, куда перед сном выгрузила все покупки — масочки, шампуни, скрабы, крема для тела. Начала яростно открывать их одну за другой и принюхиваться, будто это могло помочь. Успокоить нервы. Потупила взгляд в стену и коротко хмыкнула. Ну ладно. При всём моём к нему… всём… нужно отдать должное. Тело у него и впрямь божественное. Я не извращенка, конечно. Но чисто ради научного интереса… каково оно на ощупь? Спустя вечность, за которую я успела трижды переродиться и снова умереть от стыда, решила спуститься и выпить хотя бы кофе. Желудок сжался в комок, не в силах решить, хочет ли он пищи или просто провалиться сквозь землю. Идти было равносильно добровольной пытке. В кухне царила идеалистичкская, как на открытке, картина. Рейзел сидел во главе стола, держа в руках фарфоровую чашку с чаем. М-21, похожий на сонного и слегка помятого, прожигал дыру в стене, витая в своих мыслях. Ну и, конечно же, гвоздь программы — Франкенштейн. Директор парил между буфетом и столом с подносом, на котором красовались идеальные блинчики. Ни единой морщинки беспокойства, ни намёка на утренний инцидент. Что не скажешь обо мне. Как будто он не пару часов назад красовался передо мной в полном боевом снаряжении природы. — Элери! Доброе утро! — воскликнул он так жизнерадостно, что у меня заныли зубы. — Как спалось? Надеюсь, комфортно. Пробормотала что-то невнятное, плюхнулась на ближайший стул и уткнулась взглядом в тарелку, чувствуя, как жар ползёт от шеи к щекам. Да чтоб ты под землю провалился, старый… гад! Рейзел медленно оторвал взгляд от чашки чая, который скользнул с моего пылающего лица на ледяное спокойствие Франкенштейна и обратно. Ноблесс был растерян, не понимая, что вокруг него происходит. Видимо, его смутило подозрительное отношение учёного. М-21, закончив прожигать дыру в стене, также перевёл удивлённый взгляд, уставившись на алые щёки. — Тебе нездоровится? — поинтересовался вервольф, вскинув пепельную бровь. Прежде чем я смогла издать хотя бы мычание, раздался бархатный, спокойный голос Франкенштейна. — Всё в порядке, М-21, — произнёс он, с лёгким щелчком ставя передо мной чашку с дымящимся черным кофе. — Элери просто обладает очень светлой, чувствительной кожей. А кофе, видите ли, сегодня я заварил особенно горячим. Пар обжег кожу, вызвав временную гиперемию. Совершенно нормальная физиологическая реакция, — директор сказал это с такой уверенностью профессора медицины, что я сама чуть не поверила. Его взгляд, скользнувший по мне, был полон сладкой, ядовитой насмешки. Я машинально кивнула, чувствуя себя полной идиоткой. — Да… горячо… — пробормотала, обречённо поднося ладони к раскалённым щекам, будто и впрямь пытаясь остудить ожог. — Именно, — подхватил Франкенштейн, обращаясь к уже проникающемуся М-21. — Капилляры резко расширились. Ничего страшного, через пару минут пройдет. Не правда ли, Элери? Стоит быть осторожнее с горячими напитками. Рейзел медленно перевёл свой задумчивый взгляд с моих «обожжённых» щёк на безмятежное лицо Франкенштейна. Он сделал небольшой, вежливый глоток своего, очевидно, идеально остывшего до нужной температуры чая. В его молчании читалась целая вселенная невысказанных вопросов. М-21 хмыкнул, сделал вид, что поверил в версию про кофе. А я сидела, пытаясь не дышать на свой «обжигающий» кофе, под аккомпанемент мягкого, бархатного голоса Франкенштейна, который теперь с убийственной учтивостью интересовался у Рейзела, не слишком ли крепок сегодняшний чай. Каждое его слово было булавкой, вонзаемой в моё самолюбие. Он не просто наслаждался спектаклем — он его режиссировал. И я поклялась, что когда-нибудь отолью ему кофе. Прямо на его идеально отутюженные брюки.