13.

Было ли у вас предательски противное чувство, когда только от одного взгляда по всему телу бегал табун мурашек, желающий, судя по всему, растоптать тебя в пух и прах? — Значит, «Голос», — медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, как просроченный деликатес, произнёс Франкенштейн. В комнате, казалось, стало на несколько градусов холоднее, — всё это время в твоей голове вещал не какой-то безликий отголосок силы, а конкретный Благородный. С конкретным именем, планом и с конкретной, просто грандиозной по своим масштабам, манией величия. И ты молчала, — последняя фраза прозвучала как смертельный приговор. Без вопросительной интонации, обычная сухая констатация факта, за который полагается немедленная, безотлагательная казнь. Через препарирование, разумеется, в лучших традициях этого дома. Виновато вжала голову в плечи, чувствуя себя лабораторной мышью, пойманной с поличным на поедании стратегического запаса экспериментального зерна. Сердце бухало где-то в горле, но я заставила себя не отводить взгляд. В конце концов, моей вины здесь не было и нет. Я и сама узнала обо всём катастрофически поздно. — Разиэль, — нарушил тишину Рейзел. Благородный смотрел в одну точку перед собой, но его глаза будто видели сейчас не стену комнаты, а совсем другие декорации. Наверняка из его далёкого прошлого, полного предательств, — всегда был… упрям. И всегда искренне считал, что цель оправдывает абсолютно любые средства. Получить силу, способную перекроить миры, руками преданной мне Благородной, взрастить её в тени моего же дома… Это в его стиле. Мне захотелось провалиться сквозь кровать, пол, фундамент здания и, желательно, земную кору до самой магмы, чтобы расплавиться там без остатка. Я только что вывалила на голову Рейзела историю о том, как его родной брат планировал полномасштабный геноцид, использовал для этого ничего не подозревавшую Благородную, а затем с треском и закономерным финалом загрёб в вечный сон. И теперь этот самый брат, ничуть не изменившись в своей потрясающей, вселенской наглости, решил переложить на меня ответственность за здоровье, долголетие и душевное благополучие самого Кадис Этрама Ди Рейзела! Святая логика, дай мне сил не начать биться головой о стену! — Иными словами, — Франкенштейн вновь взял бразды правления беседой в свои холёные руки, — этот… Благородный, — слово было произнесено с таким концентрированным, сочащимся ядом, что им можно было бы травить целые популяции тараканов в промышленных масштабах, — не нашёл никого лучше, чем ты. Он решил сделать тебя персональным телохранителем и, я подозреваю, «голосом совести» для Мастера. Взвалил на хрупкие девичьи плечи ношу, которую сам не смог, не захотел или побоялся нести, попутно снабдив силой, чья природа, свойства и побочные эффекты до сих пор остаются для нас загадкой. Франкенштейн сделал такую звонкую паузу, во время которой я буквально услышала, как скрежещут и проворачиваются шестерёнки в его гениальном, не знающем покоя мозгу. Захотелось перекреститься, вдруг поможет. — Прости, Рей, — выдохнула я, наконец-то отважившись поднять взгляд на Благородного. — Если бы я узнала об этом раньше, если бы могла хоть что-то… — Ты ни в чём не виновата, дитя, — Рейзел чуть заметно покачал головой. — Разиэль умел убеждать, запутывать, играть на слабостях и поворачивать правду так, что она начинала служить его лжи. Его влияние на тебя — вопрос времени, которое уже упущено. Франкенштейн, — после произнесённого имени учёного меня заметно передёрнуло. Вмешательство блондинистой бестии не сулит ничего хорошего. — Безусловно, Мастер, — тут же отозвался мужчина, своим тоном предвещая всё самое плохое разом. — Итак, юная леди, — он повернулся ко мне всем корпусом, заслоняя собой полкомнаты. — Диагностика. Полная, всесторонняя, многоуровневая и немедленная, — я инстинктивно открыла рот для возражений, но протест разбился вдребезги о его взгляд. — Даже не вздумай отказываться, — Франкенштейн чуть наклонил голову, на его губах расцвела та самая, фирменная улыбка, от которой у всего живого в радиусе мили сворачивалась кровь. — Если ты сейчас, глядя мне в глаза, скажешь «нет», я просто возьму тебя на руки и отнесу в лабораторию. В чём ты сейчас есть. Поверь, это будет крайне… неудобно для тебя и крайне унизительно. Особенно, если по дороге нам встретятся остальные, безмерно любопытные персоны, живущие в этом доме. Ох, о чём они только подумают, увидев столь трогательную сцену… Шантаж! Неприкрытый, стопроцентно действенный шантаж! И этот человек казался мне эталонном мужественности и второй половины, с которой «если и любить, то до гроба». — Покиньте комнату, я переоденусь, — процедила сквозь зубы, отводя взгляд. Щёки пылали, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Сопротивляться было не просто глупо, а равносильно попытке остановить цунами чайной ложечкой. А выглядеть тряпичной куклой, болтающейся в его руках по коридорам Франкенхауса на потеху публике, было ещё глупее. Тао бы потом неделю подкалывал. Нет уж, увольте. — У тебя пять минут и не вздумай сбежать через окно. Лестницу я предусмотрительно убрал. Дверь закрылась. Я осталась наедине со своим раздражением и отчётливым желанием придушить одного конкретного гения.

* * *

Лаборатория встретила знакомым холодом и стерильным запахом реагентов. Воздух здесь всегда был выморожен до такой степени, что, казалось, микробы дохнут, не долетая до поверхностей, исключительно из уважения к хозяину. На сей раз я додумалась натянуть спортивный комплект, который покупался для утренних занятий спортом в порыве энтузиазма, благополучно скончавшегося через три дня. Матушка Лень взяла бразды правления на себя и теперь единственной функцией этого костюма было служить моральной бронёй. Хватит с Франкенштейна откровенных нарядов, этого добра он насмотрелся предостаточно в прошлые разы. Теперь пусть довольствуется зрелищем скучной одежды. Нечего злому гению пялиться на то, как я щеголяю в чём мать родила. У него и так, кажется, хобби — смущать меня под предлогом «научной необходимости». Профессиональный интерес, ага, как же. Кушетка холодила кожу даже сквозь плотную ткань лосин. Устраиваться поудобнее в этот раз не хотелось совершенно. Я не пациент, а, скорее, заключённый под конвоем, ожидающий вердикта. Франкенштейн тем временем колдовал над мониторами и его сосредоточенное, лишённое всяких эмоций лицо пугало куда больше, чем любые угрозы. Экран, спустя томительно долгое время, мигнул, являя миру долгожданные данные. Учёный подозрительно замер, спина, обтянутая безупречно белым халатом, заметно напряглась. — Ну что там? — спросила я, резко приподнимаясь на локтях. Кушетка подо мной предательски скрипнула. — Франкенштейн? — голос дрогнул, сорвавшись на полтона выше. — Что-то не так? — Всё так, — в его «так» слышалась такая гамма чувств, что невозможно было понять — радуется учёный или мысленно подбирает инструменты для вскрытия. — И одновременно всё катастрофически не так, — мужчина развернулся и указал на экран длинным пальцем. Слезла с кушетки, подойдя ближе. Графики, цифры… ничего не понятно. Типичная картина: либо я дура, либо он гений. Подозреваю, что верно и то и другое. Франкенштейн, заметив мой остекленевший взгляд, решил снизойти до объяснений. — Твоя клеточная структура изменилась с момента последней диагностики, — начал он, водя пальцем по монитору, обводя какие-то ключевые, взбесившиеся показатели. — Скорость регенерации увеличилась втрое, плотность энергетических каналов, вот здесь, просто не поддаётся никакой логике. Это не обычная мутация и не результат какого-то разового вмешательства, а полномасштабная перестройка на молекулярном уровне, которая до сих пор продолжается. И самое странное, — он увеличил изображение, выхватывая фрагмент клетки, — твои митохондрии. Они начали самостоятельно создавать копии самих себя. Ты хоть понимаешь, что это означает? Это процесс, который не должен происходить ни в одном известном организме! — Это… плохо? — тихо задала я вопрос, чувствуя, как внутри начинает подниматься липкая паника. — Это неожиданно, — Франкенштейн выпрямился во весь рост и посмотрел на меня. — Если Союз намудрил с твоей ДНК и встроили в тебя механизмы, которые продолжат работать и эволюционировать ещё долго после их вмешательства, — задумчиво произнёс учёный. — Если они создали саморазвивающуюся систему, это может стать бомбой замедленного действия с неизвестным таймером. Я не знаю, как твой организм отреагирует на дальнейшие изменения и к чему приведёт этот дублирующий эффект. — К раку? — задала прямой вопрос, глядя ему прямо в глаза. В конце концов, не жила я счастливо, и начинать, видимо, не стоило. — К смерти, — отчеканил Франкенштейн с ледяной, хирургической прямотой. — Если процесс пойдёт не по тому сценарию и эти изменения дестабилизируются, твоё тело просто разрушит само себя на клеточном уровне. Но пока что я держу ситуацию в своих руках. Последние слова прозвучали настолько обречённо, что плотина, которую я так старательно возводила внутри себя всё это время, рухнула в одно мгновение, сметая к чертям все остатки самообладания и мою благородную выдержку. Целый год в аду, вырванный из моей жизни и превращённый в бесконечный кошмар. Благородный, который считал и продолжает считать меня просто расходным материалом для защиты своего брата. Чужеродный код, вшитый в каждую клетку моего тела! Сила, которую я не понимаю, не контролирую и которая в любой момент может меня убить! И в довершение всего Франкенштейн, который смотрит на мои сканы и ничерта не понимает! Первый раз на моей памяти, между прочим. Это и стало последней каплей. Горячие слёзы хлынули из глаз совершенно неконтролируемо, застилая мир мутной пеленой. Я зарыдала, как ребёнок, потерявшийся в огромном, бесконечном супермаркете, который не может найти дорогу домой. — Почему? Почему я?! — истеричные и отчаянные слова рвались наружу вперемешку со слезами. — Почему именно мне не суждено прожить ту спокойную, тихую жизнь, о которой я мечтала? С любящим мужем, со смешными детишками, с маленьким, уютным домом! Почему все эти ярлыки вешают на меня, как дурацкие гирлянды на рождественскую ёлку, не спрашивая, хочу ли я этого?! Я хочу просто быть собой! Это же так… так нечестно! Так чудовищно… — плечи сотрясались от беззвучных рыданий, слёзы лились ручьём, скатывались по щекам, капали на холодный пол, исчезая между пальцами рук, которыми я в отчаянии закрывала лицо. Жалкое, раздавленное зрелище, наверное, но мне было плевать. Пусть смотрит, пусть видит, до чего доводят эти обожаемые им научные загадки. До чего доводит эта чёртова «судьба»! Сквозь бурю рыданий даже не услышала, как стих гул мониторов. Едва уловила тихий, обречённый вздох, прозвучавший совсем рядом. Тёплые, сильные руки легли на плечи и прежде чем я успела оттолкнуть, меня прижали к чуть прохладной, идеально отглаженной ткани белого лабораторного халата. — Тише, — тёплая ладонь легла на мой затылок, фиксируя, не давая вырваться, а вторая принялась успокаивающе, медленно, с какой-то неестественной для него нежностью гладить по спине. — Тише, Элери. Перестань. Уткнулась носом в его грудь, прерывисто вдыхая. От его рубашки, от самого Франкенштейна исходил едва уловимый, шлейфовый аромат. Смесь дорогого, несомненно коллекционного, сандалового парфюма с лёгкой, едва заметной горчинкой химических реагентов. Этот запах, странным образом, успокаивал, действуя на меня лучше любого вербального внушения. Постепенно рыдания стихли, перейдя в редкие, судорожные всхлипы. Нос заложило окончательно, глаза, я была в этом абсолютно уверена, превратились в две и без того красные некрасивые щёлочки. Медленно, неуверенно отпрянула, больше не позволяя себе этой вольности. Кулачком, совсем по-детски, принялась утирать мокрые дорожки с лица. Щёки горели огнём, наверняка предательски порозовев до самого кончика носа. Взгляд упёрся в сверкающий пол лаборатории. Я не хотела, чтобы он видел меня такой разбитой, с дрожащими, как у обиженного ребёнка, губами. Смотреть ему в глаза сейчас было выше моих сил. Я не хотела признавать поражения. Внезапно тёплые, неожиданно ласковые пальцы коснулись моего подбородка. Нежно, но с железной, не допускающей возражений настойчивостью, они приподняли лицо вверх. Невольно зажмурилась до цветных кругов перед глазами, отказываясь подчиняться, что было бесполезно. Франкенштейн не из тех, кто считается с такими мелочами, как чьё-то девичье смущение, особенно когда он хочет что-то сказать. Пришлось открыть глаза и посмотреть на него. — Знаешь, — произнёс он чуть хрипловатым голосом, осторожно убирая выбившуюся влажную прядь волос мне за ухо, — возможно, когда-то, очень давно, я тоже хотел такой тихой, спокойной и размеренной семейной жизни. Но обстоятельства… увы, они не оставили мне выбора. Или я сам его не оставил, что, в сущности, в прочем, одно и то же, — мужчина на секунду замолчал, его палец задержался на моём виске, осторожно, почти интимно, стирая последние остатки влаги с кожи. Уголки его губ дрогнули в усталой, но искренней улыбке, что было редкостью. — Посмотри на нас, Элери, — продолжил он чуть более бодрым голосом. — Мы ведь тоже семья. Не такая, о которой ты мечтала, таковы уж реалии нынешнего мира. Раздражающая, невыносимо шумная, вечно попадающая в передряги, слегка суматошная и донельзя странная, но это — твоя семья. Прими её, какой бы странной и пугающей она ни была, — он чуть склонил голову, заглядывая мне прямо в глаза, понизив голос до шепота. — Ты не одна. И, поверь мне, если твоему телу вздумается взбунтоваться, я не позволю тебе умереть. Это даже не обсуждается.

* * *

Гостиная встретила меня спасительным полумраком и монотонным бормотанием телевизора. Идеальное сочетание для того, чтобы свернуться калачиком на диване, уставиться в одну точку и притвориться, что меня нет. Что я — не я, а просто удачно расположенная декоративная подушка, которую забыли вышить бисером. Сейра и Регис ушли с ребятами в кафе, Такео сменил меня в роли подопытной крысы, а чем занимался Тао, было известно лишь Богу и ему. Рейзел… Рейзел, кажется, медитировал в своей комнате, переваривая новость о том, что его братец даже из могилы умудряется доставлять ему проблемы. Семейные узы, чтоб их. Я сидела на самом краю дивана, поджав ноги и подперев голову рукой, прожигая взглядом рекламу стирального порошка, который обещал отстирать «въевшиеся пятна судьбы». Хороший слоган, жаль на мою судьбу никакого порошка не хватит. Даже если засыпать всю эту прачечную вместе с производителем в жерло вулкана. Из головы не выходил Франкенштейн. Точнее, не сам Франкенштейн — его накрахмаленное эго я могла игнорировать часами, опыт имелся, а его взгляд. В нём не было ни намёка на вечное «ты — просто ценный образец, веди себя прилично». Там было что-то другое, что-то до жути знакомое. Так на меня смотрели однажды. Очень, очень давно, если быть точнее, в прошлой жизни. И такие взгляды закончились катастрофой. Пришлось собирать себя по кусочкам почти год, заедая душевную пустоту тоннами мороженого и отвратительными романтическими комедиями, где у героев всё всегда хорошо. Одёрнула себя. Нет, нет и ещё раз нет. Это просто профессиональная деформация. У Франкенштейна глаза загораются ровно в двух случаях: когда он видит что-то новое и когда на его операционный стол попадает что-то интересненькое, например я. Мой стремительно эволюционирующий организм, способный убить меня в любую секунду — это подарок судьбы для такого маньяка от науки, как он. Влюблённость? Ха, учёному для счастья нужен только скальпель, колба с чем-нибудь смертельно опасным и безоговорочное обожание со стороны Мастера. Всё, комплект идеального вечера пятницы готов. Никаких тебе свечей, ужинов при луне и прогулок за ручку. Только хруст костей и шепот на ушко: «Великолепно, митохондрии снова мутировали!». Бр-р, аж передёрнуло. Идеальный мужчина, блин. Мечта поэта. Так глубоко погрузилась в свои горькие размышления, что не заметила, как диван прогнулся под чужим весом, а когда заметила едва не взвизгнула. М-21, чтобы тебе хорошо жилось! Вервольф сидел на другом конце дивана, как каменное изваяние с острова Пасхи, которое по ошибке занесло в готический особняк. Прямая спина, руки на коленях, лицо непроницаемое, взгляд устремлён в телевизор, где теперь шла передача про разведение кактусов. Сел и молчит, в прочем, как и я. Во-первых, нарушать эту гробовую тишину не хотелось. Во-вторых, это в стиле эмыча. Не любитель задавать лишних вопросов. Зато рядом с ним всегда тихо и спокойно, как в бункере во время ядерной войны. Мы сидели так минуту, две, пять. Чёрт его знает. Я уже начала растворяться в этом умиротворяющем безмолвии, как вдруг он заговорил: — Как ты себя чувствуешь? Моргнула, потом ещё раз, не веря ни глазам, ни ушам. Медленно повернула голову в его сторону, ожидая увидеть рядом с ним кого-то ещё, кому мог адресоваться этот вопрос. Может, за моей спиной сидит невидимая третья персона? Может, у меня начались слуховые галлюцинации и Франкенштейн был прав насчёт дестабилизации клеточной структуры? Потому что мистер «Я-эмоциональный-аналог-кирпича» только что поинтересовался моим самочувствием. Мои глаза, должно быть, сейчас напоминали два блюдца для чайного сервиза. Да что там блюдца — два полноценных суповых тазика! Вселенная, там всё в порядке? Ты нигде не треснула? Не схлопнулась в чёрную дыру? М-21 решил поговорить! — Эм-м-м, — выдала я, блестя красноречием богини диалога. — Нормально? — слово прозвучало как вопрос, на который я сама не знала ответа. М-21 кивнул и замолчал. Ну, конечно. Что я ещё ожидала? Что он достанет из кармана конфетку и предложит выпить хотя бы чай? С него и одной фразы достаточно. Подвиг, достойный занесения в анналы истории этого дома. Надо будет попросить Тао зафиксировать дату и время, чтобы потомки знали: сегодня, в этой самой гостиной, случилось невероятное, М-21 проявил инициативу. Усмехнулась про себя, вновь подпирая голову рукой. Телевизор продолжал вещать про удобрения для кактусов, М-21 продолжал сверлить экран пустым взглядом, а я вдруг поймала себя на мысли, что от его короткого, корявого, явно вымученного вопроса на душе стало чуть-чуть теплее. И всё же пришла к решению, что вежливость — штука обоюдоострая. Раз уж М-21 вылез из своей эмоциональной раковины, проявив чудеса коммуникабельности, грех не ответить ему тем же. В конце концов, мы оба здесь — экспонаты в кунсткамере безумного гения, нам ли не найти общий язык? — А ты как, М-21? — спросила я, чуть скосив на него взгляд. Вервольф не ответил, продолжая смотреть в телевизор с таким видом, будто передача про кактусы внезапно раскрыла ему тайны мироздания и теперь требовалось время на осмысление. Тишина затянулась секунд на десять, из-за чего решила, как и любой адекватный человек решил бы, что эмыч проигнорировал вопрос. В конце концов, дневной лимит слов был исчерпан одной фразой, но тут М-21 медленно, с какой-то обречённой интонацией человека, прошедшего все круги ада, произнёс: — Тао. Одно только имя, но сколько в нём было боли. Сколько затаённой, выстраданной муки. — Тао? — переспросила я, приподняв бровь. — Замучал, — коротко пояснил М-21. — У него новая идея. Какая-то… навороченная система слежения. Он мне сорок минут объяснял, как она будет предсказывать атаки. Я понимающе хмыкнула. Вот и выяснилось чем был занят наш недопонятый гений, пока я оплакивала свою судьбу и мутировавшие митохондрии. Бедный М-21… Тао в режиме «я-придумал-гениальную-вещь-и-ты-обязан-выслушать» — стихийное бедствие, сравнимое разве что с торнадо в чистом поле. Хоть беги, хоть не беги — исход один и тот же. — Голова болит, — добавил вервольф таким тоном, будто признавался в чём-то постыдном, — от его бесконечного бубнежа. Я усмехнулась, качая головой. Бедняга, надо будет передать Тао благодарность за то, что он отвлёк М-21 от привычного состояния «я-молчаливый-страж». Ну и что, что метод был слегка геноцидным по отношению к нервной системе подопытного? Переживёт, не смертельно. — Сочувствую, — произнесла я совершенно искренне. — В следующий раз кричи «пожар». Или «у шефа сегодня плохое настроение и он тебя ищет», сразу сбежит. Уголок губ М-21 едва заметно дёрнулся вверх. Модифицированный повернул голову и посмотрел на меня. Хочу заметить без обычной своей отстранённости, с какой он взирал на окружающий мир, как на черновик, который неплохо бы отредактировать силовым приёмом. Я чуть напряглась под этим взглядом, чувствуя себя лабораторной мышью номер два. — Не хочешь прогуляться? — спросил М-21. Подавилась вздохом. В прямом смысле… Воздух застрял где-то на полпути между горлом и лёгкими и я зашлась кашлем, хватая ртом кислород, пытаясь одновременно осмыслить происходящее. Прогуляться? Со мной? Добровольно? Это что, день сюрпризов? Сначала Франкенштейн с его щенячьим взглядом, потом М-21 с его внезапным красноречием, а теперь ещё и это? Судорожно вытерла выступившие от кашля слёзы, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания. — Если ты сейчас скажешь, что завтра мы идём на пикник всем домом, — прохрипела я, откашливаясь, — я точно поверю, что Вселенная завтра схлопнется, — М-21 чуть нахмурился, явно не понимая, при чём тут космология. — Или гости нагрянут, — продолжила я, отдышавшись. — Серьёзно, сначала ты, потом Франкенштейн в роли доброго самаритянина… Ещё чуть-чуть и я начну ждать, что Рейзел спустится в гостиную и предложит посмотреть комедию с попкорном. Я, знаешь ли, к такому не готова. У меня нервная система не казённая, она у меня одна и та, судя по всему, на ладан дышит. Эмыч продолжал смотреть на меня с полным недоумением. Или это была тень лёгкого беспокойства… Сложно сказать. Эмоциональный диапазон этого мужчины был уже, чем игольное ушко, но я научилась считывать его микровыражения. — Так да или нет? — уточнил он с терпением, которому позавидовал бы буддийский монах. Шумно выдохнула, откидываясь на спинку дивана и на мгновение закрывая глаза. Может, это именно то, что мне нужно? Может, это шанс проветрить голову от всех тех мыслей, что скопились, как просроченные консервы? — Хорошая идея, — пробормотала я, открывая глаза и криво улыбаясь. — Пошли. Но с одним условием! Если на горизонте появятся недоброжелатели, меня не бросать. — Принято, — кивнул М-21, поднимаясь с дивана. Он протянул мне руку. Я уставилась на неё, как на внезапно выросший посреди гостиной инопланетный артефакт. Что ж, если завтра небеса разверзнутся и оттуда польётся поток огненной серы, я хотя бы успею сказать, что этот день того стоил. Вложила свою ладонь в его и поднялась с дивана, чувствуя себя персонажем какого-то сюрреалистичного сна, из которого меня, кажется, забыли разбудить.