12.

Ужин прошел на удивление спокойно. Настолько спокойно, что я даже начала подозревать Франкенштейна в тайном подмешивании в еду успокоительных для… не будем тыкать пальцами. Но нет, просто день выдался какой-то аномально… тяжёлым. Для меня уж точно. Тао оказался тем еще почемучкой. Вопросы сыпались, как из рога изобилия, которым размахивает обезумевший сатир. «Кто ты?», «Откуда?», «Ты точно не из Благородных?». Я лишь отхихикивалась, отмахиваясь, словно от назойливой мошкары. Я и Благородная? Да упаси меня судьба от таких сравнений. Я и сама-то до конца не разобралась, что за странный гибрид недолюдей и загадочных сил во мне копошится. Ты на Региса посмотри, перекосило всего. Гораздо веселее было наблюдать, как М-21, обычно такой угрюмый, ковырял вилкой в тарелке, украдкой поглядывая на Франкенштейна. Догадывался, говнюшонок, что задерживаться во Френкхаусе Тао и Такео не собираются, поэтому тщательно прорабатывал план действий, как умолить учёного им остаться. И всё же, после ужина, когда эмыч пробормотал просьбу остаться модикам здесь… Боже правый, я думала, Франкенштейн сейчас изойдется своей фирменной ядовитой любезностью. Но нет. Он лишь улыбнулся той своей мягкой, почти отеческой улыбкой, от которой даже у меня в груди что-то екнуло. И дал разрешение, доведя вервольфа до сентиментальности. М-21 выглядел так, будто его ударили по голове, но не дубиной, а пушистым облаком. Франкенштейн явно ловил кайф от этого, старый хитрюга. Как только появилась возможность, я слилась. Не из-за душевных порывов, честно. Просто есть предел моей способности выдерживать тот самый домашний уют и взгляд младшего Ландегре. Комната встретила тишиной и прохладой. Душ, пожалуй, приму позже. Когда все расползутся по комнатам, и не придется мозолить глаза кое-кому своей неэлегантной пижамой. Подойдя к зеркалу, поймала собственное отражение — девушка с длинными, слегка волнистыми белоснежными волосами, с легкой тенью усталости под глазами. Да уж, красотка. Соберись, Элери. В кучку. В самом, что ни есть, прямом смысле этого слова. Усмехнувшись, вздохнула, ловко собрала волосы, чувствуя, как прохладные пряди скользят между пальцев. Оставалось всего-ничего, чтобы зафиксировать пучок резинкой, но в ту самую секунду мир поплыл. Края зрения затянуло мутной пеленой, цвета сползли в серость, а потом настала абсолютная, всепоглощающая темнота. Опять. Не то чтобы я скучала по этим визитам. Особенно после того, как последний закончился, считай, подзатыльником. Стояла в знакомой пустоте, в этом черном-черном пространстве, где даже звук казался инородным телом, не говоря уже обо мне. Тишина. Не та, что обволакивает спокойствием, а та, что давит. Странно, обычно в первые же секунды встреча начиналась с чтения моралий или, хотя бы, приветствия. А в этот раз — ничего. Бойкот решил устроить? Так это я должна! — Эй! — тьма поглотила голос мгновенно, не оставив даже эха. — Может хватит играть в молчанку? Или мне стоит призвать тебя, как джинна? Ничего. Ни гула, ни упрёка за шутки. Только я и эта бесконечная чернота. Не нравится мне это… Медленно начала пробираться нервная дрожь. Что, если я сделала что-то не так и меня заперли здесь? Навсегда? Что, если… — Ты всегда так шумишь, когда боишься? — раздался голос. Но не тот, который доводилось слышать ранее. Он прозвучал прямо за спиной. Тише, глубже, с каким-то… оттенком усталости. Развернулась на месте, сердце, по ощущениям, колотясь где-то в горле. И замерла. — Рейзел? — вырвалось у меня, смесь облегчения и раздражения. Передо мной стоял Ноблесс. Чёрная униформа Благородных, спокойное выражение лица. Казалось, всё как обычно. — Что ты здесь делаешь? Как вообще…? Он усмехнулся, не прервав этим жестом на полуслове. Легкая, едва заметная кривая ухмылка. И в этом простом жесте что-то дало трещину. Рейзел не усмехается. Он может смотреть с безразличием, с искрой любопытства. Но не так. Это была чужая улыбка. Не отводя взгляда отступила на два шага назад. И тогда заметила незаметное отличие. Кончики волос. Не прямые и острые, а… волнистые. Мягкие волны, не достающие до плеч. Это была точнейшая копия, но с одним, крошечным изъяном. Словно кто-то пытался скопировать совершенство и слегка перестарался с художественным оформлением. — Кто ты? — голос прозвучал тверже, чем ожидалось. Не припомню я в манхве никого, кто был бы похож на Кадиса. Да ещё и так. — Я — тот, кого ты называла Голосом, — произнес он. Звук исходил от него, а не отовсюду. И это было до ужаса непривычно. Будто акустику убавили. — Я — старший брат Кадис Эстрама ди Рейзела и имя мне — Кадис Эстрама ди Разиэль. Вот тебе и раз. То есть, ты не просто загадочный голос, а персонифицированная личность, с семейными связями? Великолепно. Ну просто праздник какой-то. Разиэль. И что великий старший брат делает в моей голове? Заскучал? Нет, действительно, что он делает здесь? Если Рейзел ни разу не упоминал о нём, значит исхода два: либо перешёл на тёмную сторону, либо помер. Скорее всего второе, так как на тёмной стороне некого Разиэля не припоминаю. В прочем, одно другому не мешает. Зная Рейзела и его любовь к человечеству, мог и брата своего в вечный сон отправить. Младшие — они такие. — Я хочу, чтобы ты поняла, с кем имеешь дело, — произнёс Разиэль мерным, повествовательным тоном, будто собирался рассказывать забытую хронику. Вещай, неизвестный, мне не помешает для общего развития. — Тысячи лет назад я… пал жертвой собственного величия. Позволил себе соблазниться силой, способной изменить саму ткань мироздания. Пал жертвой собственного величия. Ну конечно. Это как сказать «я случайно устроил геноцид, потому что был слишком умен и красив». Скромненько, очень скромненько. — Был артефакт — Кровавый камень. Сила, способная перекроить миры. И она должна была принадлежать мне. О, начинается. История о том, как «я-хотел-как-лучше-а-получилось-как-всегда», только в эпических масштабах. Ближе к делу, уши вянут. — Чтобы заполучить его мне потребовался посредник. Юная благородная, чистая сердцем, безгранично преданная моему брату, — его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Я поселил в её разум мысль, что этот камень — единственный ключ к спасению Рейзела. К освобождению его от бремени. И она поверила. Принесла его мне, как самую драгоценную жертву. Вот идиотка, прости Рейзел! Поверила такому… такому… Ну в общем, ей явно не хватало того, чем можно думать. Хотя, кто я такая, чтобы судить? Если бы мне сказали: существует камень, который спасёт дорогого тебе человека, но его нужно выкрасть. Разве я бы не поступила также? Да даже Франкенштейн… Ладно, неудачный пример. Учёного тяжело обвести вокруг пальца, чересчур умный. — Но это была ложь, — констатировал он, и в его тоне прозвучала… что, драма? Упрек к самому себе? Да бросьте. — Истинная цель была иной. Я намеревался использовать силу камня для очищения. Стереть с лица земли человеческую расу. Этих шумных, слабых, бесполезных существ. Чтобы миром наконец правили те, кто достоин — Благородные. Чтобы воцарился порядок, о котором я мечтал. Тишина. А потом во мне что-то щёлкнуло. О, святой сарказм, приди на помощь. Дайте-ка я осознаю. Мой персональный внутренний «советчик», который пару минут назад да и на протяжении всего моего пребывания здесь клялся в желании защитить Рейзела, на самом деле — старший братец-геноцидник, мечтавший пустить человечество под нож, как сорную траву. Великолепно. Просто сказочно. У меня в мозгу поселился не просто призрак, а призрак с манией величия, расовой нетерпимостью и скверным вкусом в выборе методов уборки. И этот запредельный говнюк имел наглость просить меня «беречь силы» его брата? Того самого брата, которого он, получается, своими же руками впихнул в ситуацию, где пришлось эти силы тратить, чтобы остановить его, родненького, благородную чистку? Это какая-то циклическая, самовозобновляемая хрень! Он создал проблему, а теперь переживает, что решение проблемы слишком дорого обходится решающему! Где логика? Она тут отдыхает в вечном сне, вместе с его здравым смыслом! Я стояла и смотрела на эту идеальную копию Рейзела с волнистыми кончиками волос, и сарказм во мне кипел, шипел и требовал выхода. Но слова застревали. Потому что масштаб идиотии был настолько грандиозен, что даже мой привычный яд не успевал за ним. Разиэль, насладившись (я уверена) эффектом, продолжил. Театральный пафос сменился чем-то более приглушённым, почти усталым. — Когда вечный сон настиг меня, я очутился здесь. В этой тьме. Возможно, это моя тюрьма. Или… следствие моего собственного упрямства. Неоконченное дело не отпускает душу, — благородный сделал паузу, в его глазах промелькнуло что-то нечитабельное. — Я наблюдал долгие века. За миром, за ним. Видел, как он проснулся после длительного сна, как скудны были его силы. Но, несмотря на это, Кадис Эстрама ди Рейзел растрачивает свою сущность, будто её запасы бездонны. И тогда я осознал, — Разиэль посмотрел на меня прямо, без ожидаемого высокомерия или безумия. Только какая-то бесконечная, вымученная решимость. — Его нужно защитить. Не от внешних угроз. От него самого. От его природы жертвовать собой. Я не желаю, чтобы он ушёл в вечный сон, Элери. Не так. Не из-за того, что я когда-то заставил его сделать. Моё преступление — моя тяжесть. И я слишком долго позволял нести её ему. Вот. Окончательно и бесповоротно. Преступник, заточённый в собственном сознании, решил, что его миссия — уберечь судью от последствий вынесенного когда-то приговора. Это не логика. Это высшая математика для сумасшедших. Чувство вины, скрученное в тугую пружину маниакальной «заботы». — Позволь мне уточнить, — выдавила я наконец. — Ты, архитектор чуть ли не апокалипсиса, из-за которого твой брат вынужден был потратить кучу сил и, видимо, здоровья, теперь хочешь, чтобы я следила, чтобы он эти силы слишком не тратил? Это… это новый уровень перекладывания ответственности. Браво! Шедевр! Ты не только мир хотел переделать, ты ещё и причинно-следственные связи игнорируешь с потрясающим размахом. Я подняла взгляд и впилась в него. Зло. Так зло, что, казалось, мои красные глаза сейчас выпустят струи концентрированной серной кислоты, чтобы растворить этот благородный, высокомерный лик в прах. Разорвать на атомы. На кварки. На что-то ещё более мелкое и невосстановимое. И что сделал этот призрак? Улыбнулся. Легко, почти одобрительно. Как будто я только что выдала не ядовитый сарказм, а блестящий ответ на экзамене. — Именно такой… — произнёс Разиэль с невыносимой снисходительностью в голосе, — такой защитник ему и нужен. С характером. Который не боится высказать своё мнение прямо в лицо, невзирая на титулы. В отличие, скажем, от его верного слуги, — благородный сделал театральную паузу, давая мне оценить сравнение. — Франкенштейн… он слишком крепко скован субординацией. Любовью и преданностью, что, впрочем, одно и то же. Он давно мог бы сделать моему брату выговор. Или дать подзатыльник, — о, как мило это звучит от благородного тысячелетней давности. — Но не делает. Не может. А ты… ты можешь. Вот тебе раз. Я теперь не только нянька, но и кандидат на роль того, кто будет давать подзатыльники Ноблесс. Карьера явно идёт в гору. Я получила повышение! — Я видел, как он сражался с Музакой, — резко перевёл тему мужчина. — Думаю, ты знаешь, кто это и объяснений не потребуется. Я наблюдал и думал: «Зачем? Зачем ты снова становишься на его пути? Зачем тратишь себя?» А потом понял, — впервые за весь этот бредовый разговор, мелькнуло что-то похожее на тепло. На горькую, но искреннюю любовь. — Это был бы не Рейзел, если бы поступил иначе. Не в его природе отступать, когда под угрозой невинные. Даже если эти невинные — всего лишь люди. Всего лишь люди. Прошу заметить, в прошлой жизни я тоже была человеком, пока мне не решили устроить прыжок без парашюта. — Почему тогда? Почему он так плохо восстановился после Музаки? Восемьсот двадцать лет сна, Разиэль. Восемьсот двадцать. И он проснулся не просто ослабленным, а… хрупким, как мотылёк. Это не похоже на простую трату сил. Разиэль помолчал, словно взвешивая, сколько и что можно сказать. — Гроб, в котором он покоился, был повреждён в той битве, — сказал он скупо, как будто слова давались ему с трудом. — Его защитные и восстановительные матрицы частично разрушились. Он не просто спал. Он всё это время тратил остатки силы на то, чтобы поддерживать свою плоть от распада. Сон стал не исцелением, а… изнурительной борьбой за существование. К тому же, давление под водой. Тишина повисла тяжёлым, ледяным покрывалом. Точно, гроб же подняли со дна океана. А давление под водой… Чёрт, восемь столетий тихого, одинокого сопротивления небытию. Почувствовала как сжалось горло. Внезапно все эти его усталые взгляды, эта хрупкость в плечах обрели новый, ужасающий смысл. — Почему я? — прошептала я, снова поднимая на него взгляд, теперь уже без злобы, а с требованием. — Почему из всех ты выбрал именно меня? Для этой… твоей миссии. Разиэль долго смотрел на меня. Его глаза, точь-в-точь как у Рейзела, и всё же другие, изучали моё лицо, будто читая что-то за его пределами. — Твоя душа, — сказал он наконец. — Она была и есть не отсюда. Не от этой земли. Когда я впервые ощутил её колебания в темноте, я не смог счесть её. Не смог отнести ни к людям, ни к благородным, ни к чему-либо известному. Ты была аномалией. Чистой, необъяснимой. И я решил, что это… знак. Что лучшей кандидатуры не найти. К тому же… — он слегка наклонил голову. — Моя сила сама потянулась к тебе. Отозвалась. В моей голове что-то щёлкнуло. Как будто последний кусок пазла, который я всё это время переворачивала не той стороной, вдруг с глухим стуком встал на своё место. Так… Вот оно. Вот почему мои способности так похожи на способности Рейзела. Вся причина кроется в Разиэле. — Подожди, — резко выпалила я, цепляясь за эту ниточку. Мозг лихорадочно начал проигрывать воспоминания прошедших дней. Черное поле, моя копия, голос в голове. — Тогда… тот голос, который командовал мной, когда я впервые по-настоящему использовала силу. И тот бред, когда я встретила саму себя внутри себя… Это тоже…? Разиэль слегка наклонил голову. Мужчина хмыкнул. Будто ему надоело давать объяснения на всё, что движется. — Вмешаться непосредственно в процесс я не мог, — объяснил он с невозмутимостью профессора. — И вызвать тебя сюда, в эту точку вне времени, без твоего подсознательного импульса — тоже. Но создать направленный импульс, подтолкнуть пробуждающуюся силу, чтобы она породила в твоём сознании нужные образы и команды… это оказалось возможным. Это было что-то вроде инструкции, загруженной в самый момент активации. Той, что тебе следовало запомнить на уровне инстинкта. «Инструкции». Он называет галлюцинацию, в которой я разговаривала с собственной более крутой версией, инструкцией. Просто замечательно. У меня в голове не просто сидит призрак Рейзела, он ещё и занимается пиратской прошивкой моего мозга, пока я без сознания. Без моего ведома, разумеется. Какое милое благородное. — Ясно. Спасибо, что просветил. А то я уже думала, что у меня шизофрения махровая. Благородный проигнорировал это, как и прошлые разы. Моя дерзость, похоже, его даже забавляла. Ну да, у него явно был дефицит сарказма за последнюю тысячу лет. Ладно, остался ещё один, жгучий вопрос. Визуальное несоответствие, которое не давало покоя с самого начала. — Ладно, допустим, это твоя сила, — продолжила я, прищурившись. — Но почему она у меня чёрная? С Рэем понятно, управление кровью и всё такое. А у меня… — сделала жест, будто разрывая что-то в воздухе. — Угольки да сажа. Ты что коптил свою душу? Или это такой фирменный стиль «старшего брата-предателя» — всё в траурных тонах? Разиэль нахмурился. Лёгкая тень раздражения пробежала по его лицу, и это доставило мне мимолётное, чисто детское удовольствие. Попал в самую точку, старый призрак. — Это не имеет отношения к изначальной природе силы, — прозвучало холодно и отрывисто. — Это новшества. Те самые, что успел внедрить в твою клеточную структуру люди, пока ты находилась без сознания под их аппаратурой. — Да ну? — усмехнулась. — Чтобы внедрить подобное, понадобится не один месяц. Подумай сам, бывают удачные опыты, бывают — наоборот. Не мог же… — Год, — сказал мужчина, прервая речь. — Что? Какой сейчас год? — вскинула бровь, не понимая, что именно хочет услышать благородный. Разиэль покачал головой. И в этом движении было столько неумолимой, усталой правды, что по коже пробежали мурашки. Холодные, как прикосновение смерти. — Ты пробыла под их аппаратурой, в состоянии искусственной комы и постоянных модификаций, почти год, Элери. Тот миг проблеска сознания в камере… это был лишь финал. Конец долгого процесса. Всё. Весь мир, всё моё ёрничанье, вся ярость — всё рухнуло в один миг. Словно пол под ногами растворился, а я провалилась в ледяную пустоту. — Чёрный цвет… — продолжил Разиэль, — это побочный эффект от экспериментов. — Подожди… Какой… год? Я же… Я очнулась. Там, в лаборатории. Почти сразу…, — год. Год, твою мать! Слово отозвалось в пустоте желудка ледяным комом. Целый год моей жизни. Год, которого нет. Год, который был украден и заменён на боль, на холод металлических столов, на неумолчный гудящий звук машин, на иглы, вводящие в вены бог знает что. Они не просто изучали меня. Они копались во мне, как в сломанном механизме, пытаясь выдрать душу. — Они… — голос сорвался, стал тонким. — Они копались во мне. Целый год! Без моего… без моего ведома. — Да, — подтвердил он без тени жалости и утешения. Только констатация ужасного факта. Перед глазами вдруг вспыхнуло ослепительное белое пятно, резкое, как вспышка сварки. Я инстинктивно зажмурилась, но перед тем, как тьма окончательно поглотила это место, я успела мельком увидеть лицо Разиэля. На его лице была легкая, едва уловимая улыбка. Какая-то… странно спокойная. И по губам, уже почти бесшумным, я прочла одно слово: «Прощай». Не «до свидания». Именно — «прощай». А потом мир резко перевернулся, сжался и выплюнул меня обратно. Сознание вернулось вместе с ощущением мягкости под спиной и теплого, шершавого веса на теле. Я медленно открыла глаза, встретившись взглядом с потолком своей комнаты. Потолок был на месте. Я лежала в кровати. Укрытая пледом. Мгновенная, липкая паника схватила за горло. Я же стояла у зеркала. Собирала волосы. Значит… я отрубилась. И упала. И кто-то… кто-то прибежал на шум. Или же этот «кто-то» с его сверхчеловеческим слухом просто решил проверить, почему я сбежала и не доложила о своём самочувствии, а заодно и не помыла посуду. И обнаружил меня, бесчувственную, на полу. Чёрт. Привстала на локтях, почувствовав, как со лба на сложенный плед соскользнула прохладная, влажная тряпица. Рядом на прикроватной тумбочке стоял стакан с водой. Прежде чем я успела сделать следующий вдох, дверь в комнату бесшумно, но с такой силой распахнулась, будто её вышибали тараном. В проёме возник Франкенштейн. Но не тот, что улыбался, глядя на слегка зажатого М-21. Это был иной Франкенштейн. Он не просто вошёл — он ворвался, заполнив собой всё пространство. Он был не просто недоволен. Он был зол. Ярость исходила от него почти осязаемыми волнами, холодными и острыми, как лезвия. Он не кричал. Он даже не повышал голос. Мужчина просто стоял, смотря на меня пронзительным, ледяным взглядом, который, казалось, сканировал каждый сантиметр моего тела на предмет новых поломок. — Элери, — произнёс он. Голос был ровным, слишком ровным, как поверхность озера перед бурей. — Ты пришла в себя. Как ты себя чувствуешь? Мозг, всё ещё затуманенный переходом из одной реальности в другую, лихорадочно искал безопасный ответ. — Всё в порядке, — выпалила я, пытаясь придать голосу беззаботные нотки. — Прекрасно себя чувствую. Просто… закружилась голова. Со всеми бывает. Ошибка. Огромная, твою мать, ошибка. Атмосфера в комнате сгустилась, стала тяжёлой, как свинец. Вокруг Франкенштейна возникла та самая, знакомая мне по редким, жутким моментам, тёмная аура. А на его лице расцвела улыбка. Натянутая, неестественная, обнажавшая идеальные зубы. Улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — Всё… в порядке? — повторил он, растягивая слова. Каждый слог был отточен, как бритва. — Ты чувствуешь себя… прекрасно? Ты уверена в этом, Элери? Абсолютно уверена? В горле встал нервный, колючий ком. Почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Почему? Почему он так злится? Я же не специально! Я и вправду в порядке! Ну, относительно. Голова немного гудит, но это же не смертельно! Но под его взглядом, под давлением этой чудовищной, сдерживаемой ярости, моя уверенность рассыпалась в прах. Он злился не потому, что я упала. Он злился потому, что что-то случилось с его подопечной. Это была ярость на себя, вымещенная на мне. И от этого было ещё страшнее. В этот момент в дверном проёме, чуть сзади Франкенштейна, возникла ещё одна тень. Моё спасение в лице Рейзела. Эффект был мгновенным. Тёмная, зловещая аура Франкенштейна исчезла. Буквально испарилась, будто её и не было. Натянутая улыбка сменилась выражением почтительного внимания. Он плавно развернулся к своему Мастеру, склонив голову. — Мастер, Элери пришла в себя. Если у вас нет к ней вопросов, я немедленно забираю её в лабораторию для полной диагностики, — его голос снова стал безупречно вежливым, но в нём звучала стальная решимость. — Необходимо выявить причину потери сознания и исключить возможность рецидива. В лабораторию. На диагностику. Под его аппараты. С плохим настроенем. Словно эхо из только что услышанного кошмара, эти слова вонзились мне в сознание. Год под аппаратурой. Год истязаний. Нет, нет, нет! Адреналин ударил в голову, сметая остатки слабости. Я резко откинула тяжёлый плед и сползла на край кровати, уперев босые ноги в прохладный пол. — Не нужно! — мой голос прозвучал громче и резче, чем я планировала. Оба — и Франкенштейн, и Рейзел — устремили на меня свои взгляды. Я вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Никаких диагностик сейчас не нужно, — посмотрела прямо на Рейзела, игнорируя пронзительный, изучающий взгляд учёного. — Я была там. Снова. В том… пространстве. И мне есть что рассказать.