Часть 3

И птицы, проснувшиеся в предрассветном сумраке, умолкли, провожая его взглядом, чувствуя, что идет творить свою судьбу не человек, а сама Воля, облеченная в плоть и кровь. поклялся Рустам в горе и ярости вернуть свою ненаглядную Ласту, свою Солнечную Птичку, у которой вырвали небо. Не стал он собирать ополчение, ибо каждая минута была на счету. Сердце его, ведомое любовью и гневом, стало ему единственным проводником. Он двинулся в путь, не как громогласный джигит, а как тень, как беззвучный горный дух. Он не скакал по дорогам, а ступал по козьим тропам, что вились высоко над ущельями, и знал каждый камень, каждое дерево, каждый ручей. Он был чабаном, и горы открывали ему свои тайны, жалея его израненное тело и исстрадавшуюся душу. Три дня и три ночи шел он, питаясь лишь сушеным сыром и горстью лесных ягод, утоляя жажду из ледниковых ручьев. А по ночам он видел ее лицо в отблесках костра, и это придавало ему сил больше, чем любой сон. Тем временем, в каменной крепости майора Орлова, куда привезли пленницу, царило смятение. Ласту поместили в каморку под лестницей, но она не плакала и не роптала. Она сидела, уставясь в стену, и молчание ее было столь величественным и грозным, что даже самые грубые казаки, приносившие ей хлеб и воду, не решались поднять на нее глаза. Ее красота, озаренная внутренним страданием, казалась неестественной, почти колдовской, и слухи о "молчаливой ведьме" поползли по гарнизону. Майор Орлов, человек суетный и тщеславный, пытался заговорить с ней, сулил ей шелка и украшения, если она будет послушна. Но в ответ встречал лишь все то же ледяное, безмолвное презрение. Это злило его и разжигало в нем одержимость. На четвертый день Рустам достиг края леса, откуда открылся вид на крепость. Она стояла на выступе, подобно гнезду стервятника, обнесенная частоколом, с двумя караульными вышками. Днем дозорные бдели, а ночью зажигали смоляные факелы. Но и у стервятника есть свои слабости. Дождавшись глубокой ночи, когда луна скрылась за тучами, Рустам, как змея, пополз к подножию скалы, на которой стояла крепость. Стены здесь были отвесны и голы, и потому охраны не было. Но Рустам помнил: много лет назад, еще мальчишкой, он находил здесь трещину, по которой можно было подняться, рискуя жизнью, но все же подняться. Зажав в зубах свой кинжал, он начал подъем. Пальцы, привыкшие держать посох, впивались в холодный камень, ноги, еще не забывшие раны, искали малейшую опору. Каждый момент мог стать последним. Но мысль о Ласте давала его рукам силу скалы, а ногам - устойчивости горного тура. И свершилось чудо: изможденный ранами юноша, движимый любовью, достиг вершины стены. Он затаился в тени бойницы, переводя дух. Крепость спала. Лишь из окна дома коменданта, где жил Орлов, лился свет, да из-под двери той самой каморки у лестницы, куда он заглянул первым делом, виднелась узкая полоска желтого освещения. Спустившись во внутренний двор бесшумно, как падающая звезда, он прильнул к щели в двери каморки. И сердце его едва не разорвалось от боли и радости: внутри, на соломенной подстилке, сидела его Ласта. Она не спала. Голова ее была гордо поднята, а в руках она сжимала осколок разбитого кувшина, который, видимо, сумела незаметно подобрать при похищении. Она смотрела на этот острый черепок, словно он был ее единственным оружием и последней связью с домом, с ним. Рустам тихо, едва слышно, прошептал ее имя: "Ласта" Она вздрогнула, словно от прикосновения раскаленного железа. Медленно, не веря своим ушам, повернула голову к двери. Их взгляды встретились в узкой щели - его, полное огня и решимости, и ее, полное изумления и надежды. В этот миг дверь в соседней комнате с грохотом распахнулся, и на пороге появился пьяный майор Орлов. "Ну что,моя немая птичка, - прохрипел он, - передумала? Споешь для меня?" Увидев тень у двери его пленницы, он осекся и потянулся к кобуре. Но Рустам был быстрее. Он не стал метать кинжал или кричать. Он выпрямился во весь рост и шагнул из тени в полосу лунного света, падающего во двор. Стоял он там, босой, в порванной черкеске, с горящими глазами, и вид его был так страшен и прекрасен одновременно, что Орлов на секунду замер. "Я пришел за своей невестой, - сказал Рустам тихо, но так, что слова его, казалось, отдались в самом камне стен. - Отдай ее, и я оставлю тебя в живых" Орлов, опомнившись, расхохотался, но смех его был нервным. "Один? Голыми руками? Да я велю изрубить тебя в куски." Он выхватил пистолет. Но Ласта, увидев угрозу для своего избавителя, действовала с быстротой, которую никто не мог ожидать от безмолвной пленницы. Она резко вскочила и бросилась вперед, вонзив осколок кувшина Орлову в руку, державшую оружие. Тот взревел от боли и неожиданности, пистолет выпал из его ослабевших пальцев. Этого мгновения Рустаму хватило. Он был рядом. Не с кинжалом, а с голыми руками. Одной рукой он схватил майора за горло, прижав к стене, лишив его голоса и дыхания, а другой подхватил упавший пистолет. "Кричи - и умрешь, - прошептал он ему в самое ухо. - Прикажи своим открыть ворота. Скажешь, что везешь пленницу в штаб. Скажешь, что мы выезжаем сейчас же. Одного неверного слова..." - он лишь сильнее сжал пальцы. Орлов, давившийся и синеющий, лишь закивал в ужасе. Итак, под утро, когда первые лучи солнца лишь тронули вершины гор, ворота крепости с скрипом отворились. На пороге стояли Рустам, прикрывавший собой Ласту, и бледный как полотно майор Орлов, с перевязанной рукой, который хрипло скомандовал: "Открывайте... Готовьте мне лошадей... Я... я везу пленницу..." Солдаты, сонные и непонимающие, но видя решимость и странную покорность своего начальника, повиновались. Вот так, под прицельным взглядом десятков врагов, но с волей, сильнее железа, Рустам и Ласта, держась за руки, шагнули из мрака крепости навстречу восходящему солнцу. Они уходили в горы, оставляя позади смятение, страх и легенду, которую еще долго будут пересказывать и в казачьих станицах, и в горских аулах - легенду о джигите, который силой любви вырвал свою судьбу из пасти самого дьявола. А впереди их ждала свадьба, на которой невеста, может статься, глядя в глаза своему спасителю, впервые за долгое время... обрела бы дар речи. Но это уже совсем другая история.