Часть 3 P + E

Выдалась сумасшедшая неделька. Но когда у Экко выпадала свободная минутка, он вновь и вновь прокручивал события, как старую жвачку, давно потерявшую вкус. И каждый раз его раздирало чувство вины, что он перегнул палку. Причём не просто перегнул, а действительно плохо поступил по отношению к Джинкс, которая скрылась после событий за ближайшим углом и исчезла без следа. А что он от неё ожидал? Это же Джинкс. Сначала делает, потом думает — если повезёт. Но тут пострадал невинный человек, который никак не причастен к их вечной грызне. Он привык быть жертвой её шалостей, если их можно так назвать, привык к внезапному обнаружению полного парнишки, подвешенного за шкирку — видимо, в знак своеобразного юмора, — но тут пострадала девушка. Хоть и всего царапина, но никто не заслуживает быть втянутым в этот цирк, устроенный Джинкс. Его мысли метались. Он то оправдывал себя — мол, поступил правильно, и иначе до неё бы никогда не дошла серьёзность её действий, — но в другой миг вспоминал, какой маленькой была её ладошка в сравнении с его. Раньше они всегда были на равных в игре, примерно одного телосложения, и он даже был ниже её на пару сантиметров, о чём девочка никогда не забывала задеть за живое. Но сейчас что-то изменилось. Его тело вытянулось за эти годы, как и у всех мальчишек в этом возрасте, кости и плечи стали массивнее и сильнее, и он только сейчас заметил, что его грудная клетка больше её миниатюрных плеч в два раза. Он не привык сдерживать силу по отношению к ней, но, кажется, сейчас изменилось буквально всё. Он буквально испугался, что сломает её, когда сжал её запястье. Вобщем нелегка судьба и грызущее и зудящее под кожей чувство вины, не дающее спать спокойно, понесла его извиняться перед джинкс за то что она соврешила плохой поступок. Он пару раз видел как голубая макушка мелькала в коридорах, но на удивленее ее было не слышно и не видно всю неделю. Парень решил подождать возле выхода из школы, но час ожидания не дал никакого результата. Либо она промелькнула через забор, либо не покидала школу вовсе. Он расспрашивал знакомых видел ли кто нибудь джинкс, но показания только сильнее запутали его, и больная идея понесла его на их старое укрытие в нише на крыше здания, куда только забраться было целое испытание. Взгляд сразу зацепился за яркие рисунки расхлестанные на все стены и постепенно ведущие в укромную нишу завешенную стаными шторами и досками. И сбоку веднелся кончик голубой косичики. Он был уверен: если она его ещё не заметила, то это дело пяти секунд. У Джинкс с детства хорошие рефлексы и чутьё. — Джинкс, это я. — Голос едва надломился, когда он произносил её имя, выдавая неуверенность. Девушка вздрогнула и сдёрнула занавес — как взъерошенная кошка, исподлобья таращилась взглядом, который бегал по его силуэту. — Чего тебе над... — Я пришёл извиниться. Извиниться за то, что... ну, за то, что плохо поступил. И... прости меня, пожалуйста, что я сдавил тебе руку. Я... — Прости меня. Он поднял взгляд из-под ног и увидел её лицо. Она распахнула глаза и застыла в слегка глуповатом выражении, которое означало полнейшее непонимание происходящего. Ей потребовалось несколько минут, чтобы обработать информацию. Джинкс смотрела на него так словно он внезапно отрастил вторую голову. Взгляд метался по его лицу, будто пытаясь найти подвох, шутку или издевку. Любую причину по которой этот разговор мог существовать. Но кажется ничего подходящего не находилось. Наконец девушка медленно подняла руку и ткнула себя пальцем в грудь. — Ты пришел извиняться передо мной? Вопрос прозвучал так, словно она уточняла не является ли это частью какого-то школьного эксперимента. Экко только неловко кивнул. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Зачем? На этот раз ответ пришел не сразу. Всю дорогу сюда ему казалось что объяснить будет легко. Он ведь неделю прокручивал это в голове. Неделю убеждал себя что поступил неправильно. Но сейчас, когда Джинкс стояла напротив и смотрела на него так словно пыталась вскрыть ему череп и проверить содержимое собственными руками, слова вдруг начали казаться какими-то глупыми. — Потому что я сделал тебе больно. Джинкс замерла. Совсем. — Ты серьезно сейчас? Экко только кивнул. Джинкс резко выдохнула через нос и провела ладонью по лицу. — Нет, подожди. Она начала мерить шагами крошечный пятачок перед укрытием, то и дело цепляя носком кеда старые банки из-под краски. — То есть я чуть не отправила человека в больницу. Шаг. — Устроила драку. Еще шаг. — Неделю от всех прячусь. Она резко развернулась к нему. — А ты переживаешь из-за моего запястья? Экко нахмурился. Когда она повторяла это вслух, действительно звучало глупо. Но от этого ощущение под ребрами никуда не исчезало. — Да. Джинкс уставилась на него так, словно он лично решил разрушить все известные ей законы мироздания. Потом фыркнула. А через секунду неожиданно рассмеялась. Правда смех получился каким-то ломаным и быстро оборвался. — Господи, какой же ты идиот. Она покачала головой и плюхнулась на старый ящик возле стены, продолжая смотреть куда угодно, только не на него. Экко уже почти привык что слово "идиот" в ее исполнении могло означать все что угодно от желания придушить его до своеобразной благодарности. Поэтому просто молчал. Ветер трепал старые шторы над их головами. Где-то внизу доносились голоса, но здесь на крыше было удивительно тихо. — Мне не было больно, — соврала она почти сразу. Экко даже бровью не повел. — Было. — Нет. — Джинкс. — Нет. Она упрямо скрестила руки на груди. А потом вдруг поморщилась. — Ладно. Немного. Признание явно далось ей тяжелее чем подъем на эту крышу. Убедившись, что Джинкс не собирается сбрасывать его с крыши — по крайней мере, прямо сейчас, — Экко осторожно забрался в их старое укрытие и сел рядом. Доски привычно скрипнули под его весом, принимая обратно. Здесь почти ничего не изменилось за семь лет. Те же выцветшие шторы, те же гирлянды, свисающие лианами и уже много лет назад отдавшие последний свет. Даже запах остался прежним: пыль, старая краска и что-то едва уловимо сладкое — кажется, когда-то они прятали здесь леденцы. Он скользнул взглядом по стенам. Каракули, рисунки мелом, выцветшие от дождей. В основном рука Паудер — её стиль ни с чем не спутаешь, бешеный и неровный. Но было и несколько его собственных — более корявых, старательных, словно ему в детстве было важно оставить здесь след не хуже, чем у неё. Он машинально отодвинул старую доску, прислонённую к стене, и замер. На шершавой поверхности кто-то выцарапал гвоздём: «P + E». Экко хмыкнул — негромко, с горьковатой усмешкой. В висках запульсировало. Он совсем забыл об этой надписи. Выцарапывал её на спор с самим собой, когда ему было, кажется, одиннадцать, и сердце колотилось где-то в горле каждый раз, когда она хватала его за руку и тащила смотреть на очередное «изобретение». Потом это прошло. Вернее, перегорело, уступив место совсем другим чувствам. Но сейчас, глядя на эти буквы, он почувствовал, как внутри что-то предательски сжалось. Джинкс, конечно же, заметила и надпись, и его хмыканье — она всё замечала, всегда. Но сделала вид, что ничего не произошло. Отвела взгляд, уставилась на вид, простирающийся с крыши — бесконечные трущобы, трубы и далёкие неоновые вывески, которые с этой высоты казались размытыми пятнами. И вот тут навалилось оно. Чувство, которое нельзя объяснить словами, — когда сидишь в месте, где время будто остановилось, и вдруг перестаёшь понимать, сколько тебе лет и кто ты. Вроде бы ничего не изменилось — те же гирлянды, те же стены, те же они двое. Но изменилось всё. И от этого несоответствия внутри всё переворачивалось. Он здесь. Она здесь. И будто бы те же. И уже совсем, совсем другие. Они молчали, кажется, целую вечность. Экко сам не заметил, как начал наблюдать за ней краем глаза — просто потому, что Джинкс никогда не сидела так смирно. Что-то было не так. Она слишком старательно отворачивала левую руку, держала её в тени, прижимала к боку, будто прятала от света. Любопытство — или что-то другое, более липкое и тревожное, — взяло верх. Он хотел убедиться, что не оставил ей синяк там, на лестнице. Что не передавил запястье сильнее, чем ему казалось. — Джинкс. Она не успела среагировать. Он подался вперёд плавно, но с той уверенностью, которую сам в себе не ожидал, — взял её запястье в свою ладонь и мягко, но настойчиво потянул к свету. Мир на секунду замер. По коже от увиденного резко разодрал холод — такой, что перехватило дыхание. Тонкие красные линии исполосовали запястье вдоль и поперёк. Не слишком глубокие, но свежие, совсем свежие, и до отвращения аккуратные. Джинкс дёрнулась мгновенно. Рванула руку на себя с такой силой, что ящик под ней скрипнул. Но Экко держал крепко. Она замерла на полу вздохе, напряжённая, как пойманный зверёк, и не смотрела на него. Совсем. Только побелевшие костяшки пальцев свободной руки выдавали, чего ей стоило это молчание. — Это ты сделала? — Нет. Это местный единорог заходил, почесал мне запястье рогом. Конечно, я, гений. Экко не отпустил. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье — чуть выше свежих линий, там, где кожа оставалась чистой. Он чувствовал, как под его ладонью частит её пульс — быстрый, загнанный, как у пойманной птицы. — Зачем? — только и смог выдавить он. Девушка раздраженно фыркнула, сдув челку с лица. — Ну, сложно объяснить. Мне стало легче после того, как я сделала себе больно. Как будто сбросила напряжение. - Голос звучал устало, буднично, словно она объясняла домашнее задание безнадёжному однокласснику. Сбросила напряжение. Стало легче. Простые слова, сказанные почти небрежно, но за ними разверзалась такая бездна, что ему стало страшно. Он вспомнил своё собственное чувство вины, грызущее и зудящее под кожей всю неделю. То, которое он пытался унять, прокручивая снова и снова один и тот же дурацкий момент на лестнице. Его способ справиться — просто гонять мысли по кругу, пока они не сотрутся в пыль. А её способ… — Как часто? — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Джинкс скосила на него взгляд — колючий, исподлобья, как тогда, когда он только появился на крыше. — Бывает, — уклончиво бросила она, дёрнув плечом. — Не твоё дело. — Джинкс. — А что «Джинкс»? — она наконец выдернула руку. На этот раз он дал ей это сделать — пальцы разжались сами собой. — Я тебе что, исповедоваться должна? Ты пришёл извиниться — ты извинился. Всё, миссия выполнена, герой. Можешь лететь. Пазл потихоньку складывался — и от картинки, которая получалась, сводило челюсть. Она не сбросила напряжение. Она просто перенаправила его в другое русло. В то, которое не втягивает невинных людей в цирк. В то, о котором никто не узнает — если запястье вовремя отворачивать и прятать в тени. Он пришёл извиняться за синяк. А нашёл то, о чём не догадывался целые годы. — Ты сделала это потому что переживала из-за той девочки? Которую поранила? Джинкс дёрнулась и пожала плечами — резко, угловато. И всё, больше ничего. Ни едкого комментария, ни попытки сбежать. Просто молчание, которое для неё было красноречивее любого ответа. Экко снова тяжело выдохнул, потёр лицо ладонями. Медленно выдохнул. — Джинкс, когда я говорил тебе что ты плохо поступила я имел в виду только твой поступок, а не тебя как человека. Ничего смертельного не произошло, просто нужно подойти и извиниться. Никто не умер. Последняя фраза вырвалась сама. Может потому что он увидел у неё в глазах ту знакомую тень — тень человека, который ждёт что сейчас вынесут приговор. И если никто другой этого не сделает, она справится сама. Джинкс молчала. Но её плечи, всё это время напряжённые и поднятые к ушам, вдруг опустились — самую малость, на сантиметр. — Слушай. Я тоже перегнул. Я вообще не должен был так реагировать. Ну, в смысле, — он поморщился, понимая, как коряво звучит, — я должен был просто сказать, а не орать и не хватать тебя. Я испугался. За девчонку эту. Но в основном я испугался того что сжимал твою руку и даже не заметил, что могу сломать. Ты понимаешь? Он посмотрел на неё. Джинкс не отвечала, но и не отодвигалась — сидела всё так же, обхватив колени. Он перевёл дыхание, потёр переносицу. — Хочешь, я завтра схожу с тобой вместе извиниться? После долгой паузы Джинкс чуть шевельнулась. качнула головой, и голубая косичка скользнула по плечу. — Давай. Джинкс помотала головой из стороны в стронону, оглядывая его лицо, пробегаясь взгядом по скуле, ресницам, по каждой мимической морщинке. — Ты дружишь с ней, а не со мной, потому что я психопатка? – выпалила она и тут же затихла, зажмурив глаза, будто если не смотреть, можно отменить сам факт того, что это вообще прозвучало. он внимательно посмотрел на неё, будто проверяя, действительно ли она это сказала всерьёз, или сейчас снова отступит в привычную шутку. Но она не шутила. — Нет. Экко отвёл взгляд в сторону стены, задержался на старых рисунках, как будто там было проще держать мысли в порядке. — Ты сама меня отталкивала. — Я не переставал с тобой дружить. Не нужно было быть ясновидящим чтобы увидеть, как сердце у неё ушло куда-то в пятки, а по рукам и коленям пробежала мелкая, предательская дрожь. Желание придвинуться ближе, вновь коснуться ее, пронзает каждую мышцу. Она хлопала ресницами, слишком часто, будто пыталась вернуть себе нормальный ритм, но взгляд всё равно сбился, стал менее уверенным, рассыпался на секунду. Голубые глаза на мгновение потеряли привычную резкость, и в этой короткой паузе она выглядела так, будто не знает, куда себя деть дальше. И она добавила уже тише, почти в сторону: — Я всегда всё порчу. — Ты для меня — это не список того, что ты испортила, — сказал он, и голос дрогнул, но он не стал его выравнивать. — Ты для меня — это девочка, которая придумывала взрывчатку из сахара и удобрений. Которая рисовала на стенах, пока я стоял на шухере. Которая никогда не сдавала меня, даже когда мы дрались. Ты — это не твои ошибки, Джинкс. Ты — это то, что ты для меня. — хаха замолчи – дыхание сбилось, девушка мотала головой из стороны в сторону. — Ты не понимаешь. Ты вообще никогда ничего не понимал. Я не умею вот это всё. Ну, когда кто-то... когда мне кто-то... — Она сжимает кулаки, костяшки белеют. — Я просто не умею. Ладно? Говорить. Нормально. Поэтому я кидалась. Поэтому взрывала. Потому что это проще. Проще швырнуть чем-нибудь, чем... Она осеклась. Резко. Будто только сейчас осознала, ЧТО именно говорит, и замерла с приоткрытым ртом. Волосы лезут в лицо, липнут к губам, к влажным глазам — она мотает головой, пытаясь убрать их, но руки не слушаются. Колени мелко дрожат. Пальцы впиваются в ткань штанов, плечи трясутся, и её всю колотит — крупно, неостановимо, как будто изнутри бьёт током. Экко знает это состояние. Видел не раз — когда они были детьми, когда она слишком сильно злилась или слишком сильно пугалась, и что-то внутри неё ломалось, и она переставала дышать нормально. — Эй. Пау. Всё в порядке. Дыши. Она не отвечает. Губы дрожат, ресницы слиплись, она всё ещё мотает головой, и волосы лезут в рот. Экко убирает пряди с её лица — медленно, чтобы не напугать. Кладёт ладони ей на плечи. — Я здесь. Слышишь? Я здесь. Всё. Дыши давай. Она дышит. Сбивчиво, со всхлипом, но дышит. Он чувствует, как её пальцы вцепляются в его футболку, и не двигается. Пусть держится. Пусть. Проходит минута. Может, две. Ветер всё так же треплет старые шторы, гирлянды мерцают. А они сидят на ящиках — она уткнулась носом в его плечо, он гладит её по голове и считает про себя её вдохи. Раз. Два. Три. Ритм выравнивается. Он выдыхает. Медленно, словно отпуская что-то, что держал внутри всю эту неделю. А потом поднимает свободную руку и протягивает ей мизинец — как тогда, в детстве, когда они ссорились из-за какой-нибудь ерунды и мирились вот так. — Мир? Она косится на его мизинец. На его лицо. Глаза ещё красные, мокрые, ресницы слиплись. Дыхание всё ещё неровное — то и дело срывается, и плечи подрагивают. Но она вытирает нос рукавом, шмыгает и медленно, неуверенно тянет свой мизинец в ответ. — Мир. Они сцепляют мизинцы. Гирлянды тускло мерцают над головой, ветер всё так же треплет старые шторы, где-то внизу давно стихли последние голоса. Два человека на крыше не воюют. Впервые за долгое время. И Экко думает, что, наверное, ради этого стоило искать её всю неделю и карабкаться по ржавым трубам. Джинкс отводит взгляд. Смотрит куда-то в стену, часто моргает, пытаясь прогнать остатки влаги с ресниц. Потом косится на него — на его лицо, которое, видимо, отражает всё, что он сейчас чувствует, — и закатывает глаза. Точнее, пытается. Получается плохо, потому что веки всё ещё припухшие. — Рожу попроще сделай. Ну серьёзно. Я не знаю, куда деваться от твоего выражения лица. Это хуже, чем когда ты орёшь.       Утро начинается не с кофе. Утро начинается с перекошенной рожи Вай, которая замирает в дверном проёме в позе морской звезды. Она привычно занесла ногу, чтобы пнуть косяк — будить сестру в школу та ещё миссия, проще взорвать дверь, чем достучаться, — но замок не заперт. Вообще. Впервые за... да никогда такого не было. Она заглядывает внутрь. На кровати распластались двое молодых людей. Вернее, то, что от них осталось после ночи зубрёжки или чего там ещё. Комиксы разбросаны по одеялу, учебники сползли на пол и лежат там вперемешку с огрызками карандашей. Экко распластался на спине, одна рука свесилась с кровати, другая где-то под подушкой. А Джинкс лежит поперёк, закинув ногу ему на лицо. Не рядом. Именно на лицо. даже во сне она умудряется быть... Джинкс. — О-о-о, — тянет Вай, и в этом «о» помещается весь спектр человеческих эмоций от шока до желания немедленно это кому-нибудь пересказать. — Так вот почему дверь не заперта. А я-то думала, у нас завёлся призрак с чувством юмора. Она прислоняется плечом к косяку и широко улыбается. Опасная улыбка. Та самая, после которой хочется бежать. — Джинкс, солнышко моё, когда проснёшься окончательно — разговор будет долгим. А ты, — взгляд на Экко, — пока живи. Но вечером жду тебя за ужином. С цветами. И с ответами. Преимущественно на вопрос «какого хрена». И если в объяснении не будет слов «мы делали домашку», я лично прослежу, чтобы ты забыл, как пользоваться ногами. Экко, всё ещё пытаясь проморгаться и убрать ногу Джинкс с лица, хрипит: — Мы делали домашку. Вай щурится. Пауза. Она смотрит на него, потом на сестру, потом на разбросанные учебники — и вздыхает. — Верю. Но цветы всё равно купи. Она разворачивается и уходит в сторону кухни, бормоча под нос что-то про кофе, успокоительное и почему боги её не любят. И тут — шевеление. Джинкс мычит что-то неразборчивое, переворачивается на бок и медленно, очень медленно приоткрывает один глаз. — Ну и рожа у тебя с утра, — говорит девушка вместо «доброе утро». Голос хриплый ото сна, но совершенно невозмутимый. Для них ночевать вместе дело привычное, вот только он не учёл, что им больше не десять и другие могут истолковать это неправильно. Джинкс, кажется, вообще не задумывается об этом. Или делает вид. Она садится, потягивается, хрустит шеей и косится на него: — Ты чего замер? Вода в кране закончилась или совесть проснулась? — Совесть, — отвечает он честно. — И осознание, что Вай нас только что чуть не прибила. — А, это. — Она отмахивается, спуская ноги с кровати. Один тапок находится сразу, второй куда-то запропастился. — Она каждый раз орёт, когда находит в моей комнате что-то живое. В прошлый раз это был соседский кот. — Я не кот. — Да ладно? — она прищуривается, заглядывая под кровать. — А я думаю, чего ты такой лысый. Он фыркает. Джинкс выуживает второй тапок, натягивает на ногу и наконец поднимается. Потягивается ещё раз, хрустит шеей, трёт глаз кулаком — как в детстве. И от этого жеста у Экко внутри что-то сжимается, потому что вчера на крыше она выглядела старше своих лет, а сейчас — просто помятая девчонка с перекосившейся косичкой.