Часть 2 Это всегда танец с тобой, Джинкс

Её волосы отрастали медленно, но неумолимо, и в каждом сантиметре таилась память. Когда-то их обжигал дым Зауна, когда-то в них прятались пальцы сестры. Косы тянулись вниз, становясь тяжелее, в них ещё жила едва уловимая горечь — запах ржавых труб, эхо шагов по мостовым, смех, что когда-то звучал рядом. Она иногда ловила себя на мысли, что если бы срезала их до самых корней, то, возможно, смогла бы избавиться от прошлого. Но с каждой новой отросшей прядью оно возвращалось — упрямое, неизбежное, будто и волосы, и сама она слишком глубоко проросли в холодную землю Зауна. Никто не знает наверняка, как это милое дитя превратилось в безбашенную хулиганку, печально известную своей тягой к разрушениям. Но факт остается фактом На первый взгляд длинные волосы совсем не вязались с её вспыльчивым и безрассудным характером. Казалось бы, они должны были мешать, путаться в механизмах и сгорать в искрах её взрывчатых опытов. Но если смотреть глубже — в этом был свой странный порядок. Ведь именно она могла часами, почти медитативно, с маниакальной одержимостью корпеть над чертежами и железом. Там, где другие бросали, не выдержав хаоса и ржавчины, она находила гармонию. Её косы спадали на хрупкие плечи, накрывая грудь, вились змеями вокруг деталей, винтиков и шестерёнок. Казалось, что металл и волосы переплетаются, образуя единый узор — хаотичный, но подчинённый лишь ей. Иногда прядь, упавшая на стол, цеплялась за острый край или тянулась к масляному пятну, словно тоже жила своей жизнью. Вай осторожно приоткрыла дверь, скрипнувшую в тишине, и шагнула внутрь. Комната сестры казалась другой вселенной — хаотичной, но в какой-то извращённой форме логичной. Пол был усеян обрывками чертежей, металлическими деталями и баночками с краской, которые явно использовались для "декорации" стен. Тонкая маленькая фигура девушки согнулась над массивным столом, ловкие пальцы шустро прикручивали очередную деталь, изредка она что-то шептала себе под нос и коротко, почти нервно, хихикала. На её лице застыла привычная хитрая ухмылка, но Вай заметила в ней что-то болезненное — Паудер, — наконец произнесла Вай, пытаясь пробиться через этот барьер хотя бы своим голосом. Реакция была мгновенной, но совсем не той, на которую она надеялась. Джинкс вздрогнула, но не обернулась. Её рука застыла на мгновение, потом она продолжила работу, будто сестра — лишь очередной надоедливый шум на фоне. — Называй меня Джинкс, сестричка, — бросила она через плечо. Её голос звучал почти весело, но Вай видела, как её рука дрожала, когда она вставляла винт в механизм. Она шагнула ближе, не сводя взгляда с тонкой, хрупкой фигуры сестры, которая, несмотря на всё, казалась невыносимо далёкой. — Как дела в школе? — Вай опёрлась плечом о дверной косяк, наблюдая, как Джинкс сосредоточенно скручивает что-то на своём столе. Девушка замерла, потом хрипло рассмеялась. — О, прекрасно! Сегодня у нас был урок «взрывоопасной химии» — я получила пятёрку и кучу дыма в лицо. Завтра, кажется, «математика с кровью»... Или с кишками, я ещё путаюсь в расписании. Она резко щёлкнула пальцами, проверяя пружину в механизме, и обернулась на миг. В глазах сверкнуло то самое безумное озорство, от которого у Вай пересохло во рту. — А ты как? — продолжила Джинкс, тонко вытягивая слова. — Всё ещё ходишь в свою «школу правильных людей»? Где учат не бросать сестёр? Ухмылка стала шире, но рука снова дрогнула, и винт едва не выскользнул из пальцев. В мастерской повисла густая тишина. Только мерное постукивание металла о металл нарушало её, да тихое жужжание механизма, над которым корпела Джинкс. Вай стояла неподвижно, и ей показалось, что если она сделает хоть одно резкое движение, всё вокруг разлетится на осколки — так же, как и сама Джинкс. Она медленно вдохнула, заставляя себя заговорить: — В нашей… «школе правильных людей»… — голос её был хрипловат, непривычно медленный, словно каждое слово вытаскивалось изнутри с усилием, — …не учат, что делать, когда мир рушится. И не рассказывают, как поднять его по кусочкам. Джинкс дернулась плечом, но не обернулась. — Да ладно, — фыркнула она, — у вас там наверняка есть целый предмет «как жить дальше, не оглядываясь на то, что осталось сзади». Отличники получают медальки. — Если бы было так просто… — Вай шагнула ближе, теперь уже почти стоя у её плеча. — Я бы тоже хотела прогулять этот урок. На мгновение пальцы Джинкс застопорились на винте. Она тихо хихикнула, но смех звучал глухо, почти вымученно. — Смешно, — пробормотала она. — Ты всегда приходишь без домашки. Вай опустила взгляд на тонкие руки сестры, цепляющиеся за холодный металл, и тихо добавила: — Может, я просто… надеюсь, что учитель всё ещё даст второй шанс. — Паудер… — мягко начала Вай, делая ещё один осторожный шаг вперёд. — Я сказала: зовите меня Джинкс! — выкрикнула она, но голос её сломался на середине, обрываясь на резком вдохе. Вай молча наблюдала, как её плечи дрожат, как её пальцы сжимают край стола так сильно, что костяшки побелели. “Я просто хочу вернуть её. Её улыбку. Её доверие. Но я начинаю бояться, что моей девочки, моей Паудер, больше нет. Осталась только Джинкс… и эта боль, которая связывает нас обеих”. Вай медленно подошла к столу. Её рука осторожно легла на край, слегка сдвинув стопку испачканных маслом бумаг. Этот звук, казалось, прорезал напряжённую тишину. — Почему ты никогда не смотришь мне в глаза? — тихо спросила она, её голос едва дрожал, но звучал твёрдо. Джинкс не ответила. Её пальцы замерли над отверткой, которую она держала, а потом медленно, почти неуверенно, положила её на стол. Дрожь пробежала по плечам, но она по-прежнему не повернулась. — Потому что… я не могу, — прошептала она наконец. Голос был тихим, хриплым, будто эти слова выжгли ей горло. Комната погрузилась в оглушительную тишину. Только слабый треск электрической лампы заполнял пустоту. Джинкс сидела неподвижно, уставившись на свой стол, как будто боялась повернуться к Вай. Но для Вай эта тишина стала последней каплей. Она убрала руку со стола резко, почти с вызовом. — Не можешь? Или просто не хочешь? — в её голосе не осталось той мягкости, с которой она начинала разговор. Джинкс вздрогнула, но так и не обернулась. Вай сжала кулаки, её плечи напряглись, как будто она боролась с собой, чтобы не сказать что-то колкое. — Отлично, — холодно бросила она. Её шаги звучали гулко, когда она направилась к двери. Остановившись на пороге, Вай оглянулась, но Джинкс продолжала сидеть, не двигаясь, как статуя. — Знаешь, я из раза в раз пытаюсь достучаться до тебя, переживаю, когда ты уходишь в себя, когда прячешься и закрываешься… — Вай глубоко вздохнула, — но если тебе так легче быть одной, ну что ж… продолжай. С этими словами она развернулась и вышла, громко захлопнув за собой дверь. Грохот разнёсся по коридору, заставив стены едва заметно вздрогнуть. Как только тишина снова поглотила комнату, Джинкс медленно подняла руку к лицу и провела пальцами по коже, будто стирая невидимые слёзы. Она никогда не плакала — не позволяла себе этого. Но дрожь всё же скользнула по её плечам, её взгляд оставался прикованным к завалу деталей и чертежей на столе. — Почему эта упрямая громила просто не может оставить меня в покое? — прошипела она, стиснув зубы. Голос был едва слышен, но полон злости. Её рука шарила по столу, пока не нашла потрёпанного плюшевого кролика с оторванным ухом. Джинкс подняла его, крепко прижала к груди, словно тот мог защитить её от невидимых врагов. Её губы скривились в усмешке — холодной, пустой, лишённой тепла. — И ещё решила натравить на меня этого выскочку с его гениальными идеями, — добавила она с горечью, чуть склонив голову, как будто делясь тайной с кроликом. — Будто я сама не справлюсь. Она медленно покрутила игрушку в руках, задумчиво глядя в треснувшие пуговичные глаза. На мгновение её взгляд смягчился. — Знаешь, ты хотя бы не перебиваешь меня каждую секунду, — голос её стал тише, почти ласковым, как если бы она говорила с кем-то родным, давно потерянным. — Не исправляешь меня, не смотришь… как она. Пальцы судорожно сжали кролика. В её глазах зажглась тень боли, замаскированная за привычной бравадой. — Ты ведь понимаешь. Правда? Понимаешь… Вай? Имя вырвалось прежде, чем она успела остановить себя. Тишина замерла между ними, затем Джинкс дёрнулась и торопливо поправила: — Ой, то есть… Пухляш. Она крепче прижала кролика к груди, словно в нём была заключена последняя ниточка её связи с детством. Сделав вид, что не замечает дрожи в собственных руках, Джинкс заставила себя улыбнуться. Её улыбка была кривой, едва заметной, но в этом коротком жесте жило тепло, которого она давно избегала.

***

О, Джинкс определённо сдержала своё слово. Едва Экко вошёл в класс на следующий день, его настигло чувство, будто он угодил в чужой спектакль. На его парте лежала гора мелких бумажек, каждая исписана одним и тем же словом, нарисованным десятками разных почерков и шрифтов: «Кнопка». На доске жирным мелом красовалась надпись: «НЕ НАЖИМАТЬ!» — а прямо под ней стрелочка, указывающая ровно на его место. Класс уже перешёптывался и посмеивался, и Экко почувствовал, как щеки предательски вспыхнули. — Ну что, гений, — услышал он за спиной её голос, такой же лёгкий и насмешливый, но с искрой, от которой мурашки побежали по коже. — Готов стать школьной легендой? Он медленно повернулся. Джинкс сидела на парте рядом, качая ногой, и выглядела абсолютно довольной собой. В её глазах плясали огоньки — смесь невинного веселья и чего-то куда более острого. Белые чулки мягко обрамляли её аккуратные ножки, и в этом невинном штрихе было что-то почти вызывающе-чувственное. Казалось, каждая складка, каждое лёгкое движение ногой играло отдельную мелодию — дерзкую, но женственную. И всё же взгляд Экко упрямо скользнул мимо. Он задержался на её кедах: голубых, обрисованных звёздочками, испещрённых каракулями и перевязанных яркими шнурками. Ему, похоже, было куда интереснее рассматривать эту хаотичную россыпь красок, чем то, что так невзначай притягивало взгляд. Джинкс прикусила губу и чуть сильнее качнула ногой, хотя сама себе в этом не призналась. Экко сжал губы, стараясь не выдать раздражение, и покачал головой: — Знаешь, есть люди, которые мстят тихо. Ты же... превращаешь это в цирк. Она склонила голову набок, словно любуясь его реакцией, и протянула: — Цирк — это жизнь, Экко. А ты, похоже, всё ещё в зрителях. И в тот момент он понял: да, игра только началась, и правила писал точно не он. О, Джинкс определённо доставляло удовольствие наблюдать за его глупым выражением лица — таким же растерянным и нелепым, как в тот раз, когда она устроила погром в кафетерии. Тогда Экко так и застыл с разинутым ртом, не успев донести ложку до пункта назначения, словно рыба выброшенная на берег. С тех пор выводить его на эмоции стало её новым хобби. В конце концов, где ещё она найдёт себе столь благодарного зрителя? Каждый её трюк попадал в цель, а реакция Экко — бесценная. Как он сводил брови к переносице, будто весь мир в тот момент рушился — чистое золото. Как распахивал свои пухлые губы, не зная, то ли выдохнуть ругательство, то ли сглотнуть немой протест, — настоящая картина для галереи. Как упрямо дёргался уголок его рта, словно он пытался сдержать ответ, но выдавал себя с головой. Джинкс могла наблюдать за этим бесконечно. В его раздражении, растерянности и тихом бессилии было нечто такое… сладкое. Словно каждая её маленькая выходка отрезала кусочек его спокойствия и дарила ей новую порцию удовольствия. Словно живая игрушка, с которой можно играть пока она не выйдет из строя. И в эти мгновения, пока он застревал между словами и эмоциями, ей казалось, что весь мир снова играет под её правила. Джинкс закусила губу, чтобы не расхохотаться слишком громко, и шепнула достаточно тихо, чтобы услышал только он: — О-о-о, смотри на него… опять завис. Прям как заржавевшая шестерёнка. Она склонила голову набок, глядя на него снизу вверх, и её глаза блеснули дьявольской радостью. Экко тяжело выдохнул, прикрывая лицо рукой: — Я начинаю понимать, почему у тебя нет друзей. — Ошибаешься, — она мгновенно расплылась в своей фирменной ухмылке. — У меня есть один. Просто он ещё не в курсе. И ровно в этот момент дверь распахнулась. — Юная мисс, — раздался строгий, но слегка сбившийся голос, — я знаю, что вас несколько лет не было в заунской школе… но это совершенно недопустимое поведение! Экко едва успел отнять руку от лица. Перед ними стоял мистер Хеймердингер — взъерошенный, но, как всегда, собранный, с раскрытым журналом в лапках. Его усы нервно подрагивали, выдавая куда больше эмоций, чем он сам собирался показывать. Джинкс резко обернулась. На её лице вспыхнула знакомая ухмылка. Она резко дернулась вперёд, будто собираясь ударить. — Бу! — рявкнула она. Профессор вздрогнул и чуть съёжился, смешно подскочив на месте, отчего в классе пробежал приглушённый смешок. — Бросьте, мистер Хеймердингер, — протянула Джинкс и, театрально присев в реверансе, специально согнулась так низко, будто подстраивалась под его рост. Её улыбка стала ещё шире — нарочито издевательская, но с тем самым диким обаянием, которое сводило с ума и раздражало одновременно. Экко закатил глаза, всем своим видом показывая полное неодобрение. Но, к собственному ужасу, он почувствовал, как уголки губ предательски дрогнули. Это было глупо, неправильно, абсолютно несерьёзно… и тем не менее зрелище, как Джинкс доводит до белого каления даже профессора, оказалось заразительно забавным. Он поспешно отвернулся, прикрыв рот рукой, будто чихает, — только бы она не заметила. Но, конечно, Джинкс заметила. Она всегда замечала. Хеймердингер шумно прочистил горло и, наконец, вернул себе невозмутимость, захлопнув журнал с характерным хлоп. — Довольно, — строго произнёс он, обводя их взглядом поверх круглых очков. — Похоже, разговоров с вами мало. Раз вы так любите зрелища и представления, придётся приложить энергию в мирное русло. Он ткнул коготком в список дел, что торчал между страницами. — На вас обоих возлагается одно задание. Вместе. Школьный проект по истории изобретений. И, чтобы не было соблазна увильнуть, работать вы будете вдвоём. — Чт-о?! — Экко почти подпрыгнул на месте. — С ней?! Джинкс, напротив, вытянулась в ленивый поклон, будто получила медаль. — О-о-о, звучит как свидание. Только вместо свечей и музыки — формулы и старые пыльные книжки. Экко застонал, вцепившись пальцами в волосы. — Профессор, это же катастрофа. Она ничего не будет делать! — Ошибаешься, — хмыкнула Джинкс, наклонившись ближе и почти пропев слова. — Я буду делать всё. Только по-своему. Хеймердингер, видимо, решил не вдаваться в детали. Он кивнул, словно вопрос был решён окончательно: — Завтра жду от вас план работы. Если не справитесь — наказание удвоится. С этими словами он покинул класс, оставив после себя тишину, наполненную тяжёлым дыханием Экко и тихим, довольным смешком Джинкс. Она медленно повернулась к нему, подперев подбородок рукой: — Ну что, партнёр, готов к нашему… маленькому безумию? Экко закрыл глаза, пытаясь собрать остатки терпения. — Знаешь, у меня есть ощущение, что наказание придумано не для тебя, а для меня. — Вот видишь, — радостно подмигнула Джинкс. — Ты уже начинаешь понимать правила игры. По какой-то неведомой причине все учителя дружным скопом повесили роль няньки на несчастного парня. Стоило Джинкс устроить очередную пакость — и неизменно в конце урока звучало: — Экко, присмотри за ней. — Экко, объясни ей правила. — Экко, ты ведь ответственный, тебе доверим. И каждый раз отдуваться за проделки Джинкс приходилось именно ему. Будто сама вселенная решила, что он — её персональный надзиратель. Стоило Джинкс опоздать на урок, он должен был «провести её в курс дела». Если в лаборатории вдруг оказывался взорванным какой-то опыт, именно он стоял с тряпкой и отмывал столы, пока Джинкс крутилась рядом и рисовала химическими реактивами сердечки на доске. Если она срывала урок своими комментариями, записку в дневник получал он — «как её партнёр по проекту, обязан следить за дисциплиной». Экко рвал и метал, но, к ужасу, именно этого и добивалась Джинкс. Она расцветала от того, что её проделки теперь не заканчивались скучной нотацией. Теперь они имели… свидетеля. Того самого зрителя, на чьих глазах она могла позволить себе всё. И, что хуже всего, чем сильнее он сердился, тем веселее ей становилось. Впрочем на перемене их ждало очередное приключение. Экко, белокурый засранец, вечно окружён друзьями. Толпа этих вечно смеющихся идиотов, жующих свои сопливые идеи и свои дружеские подколы. И вот это — самое отвратительное зрелище для Джинкс. Она стоит сбоку, как будто просто лениво наблюдает. На самом деле внутри у неё всё бурлит так, что хоть кастрюлю на плите ставь. Внимание, дамы и господа, выходит команда «Смех да дружба» — все такие свои, все такие тёплые, будто вязаные носки бабули Френсис. Пф-ф! И ведь это не они купались с ним в одной ванне, когда им было лет по десять, брызгаясь и пытаясь утопить друг друга пузырями. Не они видели, как он захлёбывался от смеха, с пеной на голове, будто с короной из мыльных пузырей. И вот эта девчонка — одна из тех, кого Джинкс даже по имени не запомнила, слишком «обычная» для её возвышенного вкуса — словно невзначай трогает Экко за руку, заглядывает в чертёж. Он улыбается, отвечает, кивает ей так тепло, будто они давно знакомы. У Джинкс внутри всё подскакивает, как будто её толкнули. Не просто злость — что-то хуже. Холодное ощущение, что её место занято. Что он смеётся с кем-то ещё, как будто её хаос ему уже не нужен. Она привычно закусывает губу, ногти царапают кожу на руках. Смешно, но она и сама не понимает — то ли хочется вбежать туда, кинуть что-то в эту девчонку и вернуть себе внимание, то ли исчезнуть в дыму, чтобы никто не видел, какая она сейчас некчемная и жалкая. Она словно погружается под воду. Всё вокруг — смех, разговоры, свет — искажено, будто сквозь стекло. Колени предательски дрожат, дыхание застревает где-то в груди. Она опускает взгляд, делает вид, будто ковыряется в кармане. Внешне спокойно — внутри же, как на раскалённой сковородке. Маска держится на соплях. — Ты в порядке? — его голос рвёт пространство, резко, почти болезненно. Она вздрагивает, будто пойманная на месте преступления. Резко отводит взгляд, слишком быстро, слишком очевидно. Кожа становится ледяной, пальцы царапают себе руки сильнее, будто хотят прокопать себе нору и исчезнуть. Она чувствует: ещё миг, и это напряжение сорвётся либо в крик, либо в смех, либо во что-то куда страшнее. Внутри всё скребётся: «Скажи, что всё нормально. Улыбнись. Сыграй роль. Не дай им увидеть». Но тело её уже сдалось, словно безвольная кукла: дрожь в коленях выдаёт сильнее любых слов. Она украдкой ловит его взгляд. Тот самый. Тот, что бесит до зубного скрежета. Нежный, мягкий, почти ласковый. И в то же время — испуганный. Словно он боится за неё, словно вот-вот протянет руку, чтобы удержать. Так смотреть на неё не имел права никто. Не жалеть, не оберегать, не тянуть к ней эту липкую «заботу». Всё внутри будто оборвалось. Джинкс резко выдернула руку из-за спины, и в пальцах у неё блеснуло тонкое металлическое перо для чертежей — острое, как игла. Она даже не посмотрела, куда метает, — жест был инстинктивный, резкий, словно из неё вырвали стоп-кран. Воздух рассекло сухое жужжание металла. Перо со звоном ударилось о край стола, отскочило и полоснуло по щеке той самой девчонки. Линия крови мгновенно проступила на бледной коже. Девочка вскрикнула, зажала лицо ладонью, уронила свои чертежи и, сжавшись, заплакала — тонко, беззащитно, как ребёнок. Смех и болтовня вокруг осеклись. Вся его компания замерла, переглянувшись, будто вдруг кто-то выключил музыку. В воздухе повисла тишина — тяжёлая, вязкая. Экко отшатнулся от Джинкс и кинулся к пострадавшей, схватив девушку за плечи: — Эй-эй, ты в порядке?! Дай посмотреть… Девушка послушалась, дрожащими пальцами убрала ладонь. На щеке проступал глубокий кровоточащий порез. Определённо — останется шрам. А Джинкс осталась стоять. Глаза её широко распахнуты, дыхание рваное, грудь ходит ходуном. На губах — улыбка, слишком широкая, слишком яркая, болезненная. Она начала смеяться — сперва хрипло, прерывисто, будто сама удивлялась звуку. Потом громче. Безумнее. Смех хлестал по ушам, обжигая всех вокруг. Это был не смех радости, а издевка, треснувший звон, от которого мороз пробирает до костей. — Я ж говорила: искусство требует жертв! — выкрикнула она. И чуть тише, словно доверяя толпе страшную тайну, добавила: — Шрамы ведь так идут к лицу… Экко поднял глаза на неё — и этот взгляд резанул сильнее любого металла. В нём было слишком много: ярость, растерянность, вина. Но он всё равно тянулся к другой. К «чужой». Смех её рвал воздух, вязкий, хриплый, фальшивый, будто ржавая пила по стеклу. Толпа застыла, замерла — никто даже не дышал. Только тонкий плач пострадавшей да звон крови в ушах. — Хватит, Джинкс! — голос сорвался, разрезал тишину как нож. — Это не смешно! Она дернулась, будто получила пощёчину. На секунду — совсем на долю мига — в глазах мелькнуло что-то детское: обида, растерянность. Но маска тут же захлопнулась. Улыбка, кривой смешок, в голосе дрожь, прячащаяся за насмешкой: Экко ведь до этого терпел её выходки, потому что они касались только его. Но когда страдает невинный человек — у него что-то щёлкает внутри. — Смотри-ка, наш малыш изобретатель умеет злится… — протянула она тягуче, почти мурлыча, будто смакуя собственную дерзость. Он не дал ей договорить. Два шага — и мир качнулся. Его руки сомкнулись на её запястьях — не мягкие, не осторожные, а жесткие, железные, словно тиски. Держал так, будто хотел впечатать её в камень одним усилием. Костяшки его пальцев побелели, сухожилия на руках натянулись, как канаты. Её кожа вспыхнула алым, красные полосы проступали мгновенно, словно его гнев отпечатывался прямо на ней. Рывок — и её спина ударилась о стену с глухим звуком, будто в грудь загнали каменную плиту. Воздух вылетел из лёгких, её голова резко мотнулась назад, стукнувшись о холодный камень. Мир на миг распался на звон в ушах и обжигающую боль в запястьях. Она вскинула лицо к нему, губы треснули в кривой ухмылке — одновременно вызов и ярость. В глазах блеснули слёзы боли, но она их обратила в оскал. — А-а… вот так, да? — выдохнула она с хрипотцой, почти смеясь, будто наслаждалась его жестокостью. Холод стены обжигал её спину, пальцы Экко впивались в руки до ломоты, но всё, что вырвалось наружу — это яростный смешок, как у зверя, пойманного в капкан. — Ты опасна! — каждое слово падало, как удар кулаком. — Опасна, слышишь?! Ты покалечила человека. Это не игра! Её дыхание сбилось, смех сорвался, и в этот миг мир треснул. «Опасна». Сказано им. Тем, кому она — всё. Внутри всё оборвалось, и на место боли пришла ярость. — Отпусти! — рванулась, вырывая руки. Ногти полоснули его кожу, оставив яркие следы. — Не смей меня трогать! Её запястья горели, кожа вспухала красными полосами. Она смотрела прямо ему в глаза — зрачки расширены, улыбка треснутая, больше похожая на оскал. Он смотрел на неё в ответ — и в этом взгляде было слишком много: гнев, усталость, решимость. — Ты сама себе портишь жизнь, Джинкс! — начал он строго. — Думаешь, всё это весело? А ведь однажды тебя исключат, и тогда… Он судорожно вдохнул, сжал её крепче, будто удерживал ураган в человеческом теле: — …и тогда я не собираюсь разгребать твои проблемы! Она ещё пыталась держаться на привычном, сумасшедшем оскале, но следующая его фраза пробила её насквозь: — Тебе мало того, что ты искалечила собственную сестру? Мир вокруг накренился. Улыбка на её лице дрогнула, перекосилась и погасла. В глазах — испуг, такой обнажённый, что казалось, она сейчас рассыплется прямо у него в руках. Экко понял, что сорвался только тогда, когда почувствовал под ладонями ее тонкое запястье до ломоты в костях. Запястья такие хрупкие, что в сравнении с руками Эко они казались почти невесомыми — он мог обхватить их двумя пальцами, едва касаясь самой широкой части. На секунду его кольнуло: ещё чуть — и он мог бы переломать ей кости. Косы, сбившиеся от резкого рывка, зацепились за его куртку, вплетаясь в ткань и пуговицы; в них торчали нелепые заколки и нежные ленточки, нелепо контрастирующие с её оскалом. В воздухе висел сладковатый, медовый аромат её странных девичьих духов …и в этот момент его будто обдало холодом. Запоздалое осознание накрыло — он не удерживает её, он ломает. Запястья дрожали в его пальцах, кожа натягивалась болезненно, жилки били под кожей, пульс трепетал — быстрый, судорожный, как у загнанного зверька. Она не вырывалась по-настоящему — лишь дёргалась автоматически, без сил, с плечами, которые повисли, и взглядом, что крошился прямо у него на глазах. И это пугало сильнее её привычного хохота или криков. Он резко отпустил, словно обжёгшись, и сделал шаг назад. Пальцы ещё помнили тепло её тела, как будто под ладонями хрустнула тонкая скорлупа. Воздух вырвался из его груди рывком — не вдох, не выдох, а судорожный звук, будто он сам едва не задохнулся от собственного гнева. — Чёрт… — сорвалось у него глухо, уже без ярости, только с ошеломлением. — Пау, я не ... не хотел Джинкс чуть качнулась вперёд, освобождённые запястья тут же прижала к груди, пальцами ощупывая красные врезы — не пряча, а словно обнимая их, как трофей. Она отступила на шаг, но взгляд впился в него, как осколок стекла. И в нём не было страха. Только странное, изломанное удовольствие от того, что он на миг тоже потерял равновесие. Что сорвался. Что сломался рядом с ней. Её губы дрогнули в почти ласковой улыбке, слишком тёплой, чтобы быть искренней. А он… он реагирует. Всегда. Пусть злится, морщится, краснеет — всё равно смотрит на нее этим испуганным взглядом мальчишки. Но взгляд срывается. Секунда — и он уже не здесь. Его плечи резко разворачиваются к другой. К крови. К плачу. И всё. Она осталась в пустоте. Джинкс хмыкает, будто сама себе, будто это забавно. Ну конечно. Куда ж без него — мальчика-спасителя. Он всегда должен кого-то подлатать, кого-то пожалеть.