1 сентября

Я вышла из штаба, чтобы подышать воздухом. Сентябрьский вечер окутал меня теплом и светом — не жарким, не навязчивым, а каким-то зрелым, спокойным. Воздух пах листьями, которые только начинали желтеть, и пылью на подоконниках старых лондонских домов. Я шла медленно, как будто сама становилась частью этого тихого вечера. Сквозь ажурные кроны деревьев пробивалось мягкое золотое солнце, а где-то вдали слышался смех детей-непосед — лёгкий, звонкий. Мир вокруг был поразительно живым. Глицинии оплетали ограды. Кошка с янтарными глазами грациозно пересекла улицу, мелькнула между машинами. У кафе на углу мужчина в сером костюме пил эспрессо, задумчиво глядя в небо. Люди жили — спокойно, по-человечески. Я остановилась у скамейки. Села. Подол пальто задел сухую ветку, и она треснула, будто мир напомнил, что всё живое рано или поздно ломается. Но сейчас мне было спокойно. Я провела пальцами по шершавой деревянной спинке лавки и вдруг подумала: вот так выглядит жизнь, за которую мы боролись. Простая. Без криков. Без приказов. Без страха, что каждое утро может стать последним. Но, похоже, призраки прошлого вновь стучатся в нашу дверь. Война не закончилась, а лишь притаилась, чтобы вновь ворваться в нашу жизнь. Площадь Гриммо осталась за спиной. Она больше не держала меня так крепко, как прежде. Я не чувствовала вины за то, что иду прочь — нет. Сегодня я просто позволила себе быть. Здесь. Сейчас. Вечер опускался плавно. Воздух стал прохладнее, но не холодным. Окна домов загорались медленно, как если бы сам город боялся нарушить это затянутое дыхание покоя. Я посмотрела на небо — прозрачное, тёпло-синее, с едва заметной звездной пылью. И в этот момент мне захотелось жить. Не ради кого-то. Не вопреки. Просто — жить. И этот вечер первого сентября был таким же спокойным и светлым , как тогда, когда я впервые села в поезд на платформе девять и три четверти. Мир изменился, я сама изменилась, но иногда прошлое возвращалось ко мне не просто в воспоминаниях — в ощущениях, в дыхании, в легком напряжении в груди, как в тот день. Я продолжала идти по улице, удаляясь от площади Гриммо, и вдруг в голове — словно вспышка: тот вагон, полки, раскачивание состава, запах шоколадных лягушек и новых мантий. Нам было тогда всего одиннадцать лет... Я прекрасно помню, как открыла дверь в купе, где сидели двое мальчиков. Один — с веснушками, ржаво-рыжими волосами и удивительно открытым лицом. Второй — в очках, с темными взъерошенными волосами и тонким шрамом в форме молнии на лбу. — Кто вы такие? — почти выпалила я, едва войдя в купе. Мальчики переглянулись, удивленные моим напором. — Я — Рон, — отозвался рыжеволосый. — А это Гарри. Гарри Поттер. И в этот момент, стоя в дверях их купе, я впервые почувствовала нечто странное. До того я знала о Гарри Поттере только из книг. Знала как о легенде, как о мальчике, который выжил. Но теперь он был передо мной — живой, немного растерянный, совсем не похожий на героя. И именно это ощущение — "настоящести" — поразило меня. Я помню, как села напротив и начала говорить. Слишком быстро, слишком много. О заклинаниях, о книгах, о том, как уже выучила "Алохомору", и даже об истории школы. Я хотела произвести впечатление — в этом сейчас, спустя годы, я признавалась себе честно. Но больше всего — мне хотелось, чтобы Гарри заметил меня. Чтобы он понял: я тоже особенная, не по происхождению, а по стремлению быть нужной, быть рядом. — Я читала о тебе, конечно. — сказала я тогда, глядя на Гарри с чуть приподнятыми бровями. — Надеюсь, всё, что пишут, не правда. Это ведь ужасно — расти с таким вниманием, да? Он только пожал плечами. Но я помнила его взгляд. Тихий, чуть растерянный. И как-то сразу в нем было что-то… доброе. Что-то, к чему хотелось тянуться. Уже тогда, в самом начале, я поняла: Гарри станет очень важным человеком в моей жизни. Не просто как знаменитость, не как товарищ по Хогвартсу, а как что-то большее. Я не могла подобрать нужные слова, чтобы описать возникшее к нему чувство. Очень тихое, но, в то же время, очень сильное. С годами оно менялось, переходило в дружбу, в преданность, в верность. Но в том первом поезде, том первом разговоре, когда я ещё была неуклюжей, слишком правильной девочкой с вихрами и зубами чуть больше, чем хотелось бы, — уже тогда я чувствовала в присутствии Гарри тепло. И вот прошло много лет. Мы пережили войны, потери, победы, давно вступили во взрослую жизнь. Но тот первый день знакомства в поезде... он остался. Я шла по улице дальше, погрузившись в магию этого вечера. Ветер почти не ощущался — лишь лёгкое движение воздуха скользило по коже, как дыхание чего-то большого и доброго. Ветви деревьев качались едва заметно, и солнечные отблески переливались на их листве, словно золото, пропущенное сквозь стекло. Небо постепенно переходило от тёплого, светлого лазури к глубокому, спокойному синему, и где-то, совсем высоко, уже брезжил первый самолётный след — тонкая, светлая черта, почти стертая. Она казалась чернильным росчерком в бесконечной книге неба. Запахи были удивительно насыщенными. Лёгкий аромат влажной травы, чуть терпкий запах асфальта, прогретого солнцем, и где-то рядом — сладкое облачко дыма из чьей-то кухни: жареный хлеб, растаявшее сливочное масло, чёрный чай. Всё это вместе создавало ощущение дома, даже если ты не знаешь, чья дверь рядом. Люди проходили мимо — неспешно, будто день сам просил их не торопиться. Пожилая женщина с корзиной цветов в руках. Молодой человек в наушниках, ритмично кивающий в такт музыке. Девочка в школьной форме, несущая рюкзак почти с рост себя, и её собака, старательно прячущаяся за её ногами. Удивительно, как город умел быть живым, но не шумным, полным движения, но не суетливым. Я подняла глаза — и увидела, как над крышами домов начали загораться фонари. Каждый из них — как крошечная капля янтаря в этом синеющем вечере. Свет их был тёплым, мягким, не ослепляющим, а, скорее, обволакивающим. Словно город сам обнимал себя за плечи. Вдруг, где-то совсем рядом, запела птица. Одинокая, чуть хриплая трель. Упрямая. И я улыбнулась — такая мелочь, а сердце отозвалось. Как будто эта песня — специально для меня, в этот вечер, в эту точку жизни. Я задумчиво посмотрела на свои руки. Они казались взрослыми, уверенными. И всё же, в этот момент, я чувствовала себя той самой девочкой из поезда, которая в первый раз в жизни ехала в Хогвартс, не зная, что впереди. Тогда всё было впервые. Все же, какие-то события я предпочла бы и не вспоминать. Не забыть, просто... отодвинуть подальше, в тень. Например, его. Драко Малфой. Когда я думаю о нем, то всплывают две картины. Первая — это мальчик с холодными серыми глазами, губами, скривленными в ухмылке, и бесконечными насмешками на языке. — Грейнджер, ты хоть понимаешь, кто ты такая в этом замке? — говорил он, будто с отвращением, и я тогда злилась до дрожи в пальцах. — Грязнокровка с книжками. Я помню, как Гарри сжимал кулаки. Как Рон каждый раз порывался кинуть в него заклятие, пусть даже его палочка опять что-то не так сделает. Я пыталась быть выше этого — просто пройти мимо. Но ведь обидно не оттого, что он обзывал. А потому что за его словами всегда чувствовалось что-то... личное. Слишком пристальное. Он замечал меня. Всегда. А вторая картина — совсем иная. Она произошла уже на седьмом курсе, когда всё было иначе. Когда война еще не закончилась, но мы уже чувствовали, что приближается конец. И мы все были взрослее. Уставшие. Надломленные. Я помню, как нашла его однажды в библиотеке. Странное место для Малфоя — раньше я не видела его там почти никогда. Он сидел в углу у окна, в темном плаще, тенью. Я уже собиралась пройти мимо, но он поднял глаза. И посмотрел. Не как обычно. Не с издевкой. Просто — прямо. — Грейнджер, подойди. Я остановилась, настороженная, но любопытство пересилило. Подошла. Он молчал. Несколько секунд. — Я, наверное, не должен это говорить, — выдохнул он наконец, — но, будь все по-другому... — Что? — спросила я, не веря, что слышу его голос без яда. Он отвел взгляд. И тогда произнес то, что потрясло мою душу: — Ты мне нравишься. Я засмеялась. Нервно, неуверенно. Словно он неудачно пошутил. — Ты же издеваешься? Все, как всегда, Малфой! — Нет! Я устал измываться. Я просто сказал правду. Помню, как смотрела на него и не понимала: это тот же Драко Малфой, который в первом курсе называл меня грязнокровкой и смеялся, когда меня парализовало после встречи с Троллем? Но он больше не смеялся. Его лицо было бледным, почти серым, и в глазах была усталость. — Почему ты говоришь это сейчас? — прошептала я. — Потому что завтра нас всех могут убить. Больше он ничего не сказал. Просто встал и ушел. А по окончании войны и суда покинул Британию. Иногда я думаю — а что было бы, если бы я ответила тогда иначе? Если бы не замолчала, не ушла, не сделала вид, что ничего не произошло? Но, быть может, этого и было достаточно. Просто знать, что даже те, кто причинял боль, могут чувствовать. Могут меняться. Малфой... он останется в моей памяти двойным. Тенью и светом. Ошибкой и возможностью. И я не сожалею, что услышала тогда его голос. Хоть раз — без лжи. Я очень надеюсь, что где бы он сейчас ни был, ему хорошо. И в новой войне он не встанет на сторону Пожирателей смерти...