Часть 7

Глава VII

Живой монстр

Я дышу. Слишком быстро. Слишком громко. Ржавый воздух вонзается в лёгкие, как тупой нож. Где-то капает вода — ровно, методично, будто отсчитывает секунды до чего-то неизбежного. "Это не по-настоящему", — шепчу я себе. Но мои руки дрожат. Он выходит из тени. Санс. Нет. Не Санс. Чёрт, я же знаю, что это галлюцинация. Знаю, но... — Эй, пап, — его голос звучит почти правильно. Только смешок слишком хриплый. Слишком... радостный. — Долго ещё будешь притворяться, что тебе плевать? Я сжимаю кулаки. Кости скрипят. — Убирайся к чёрту. Он смеётся. И тогда я вижу — его ухмылка растягивается слишком широко, рвётся по швам, обнажая... Пустоту. Слева — скрип. Я даже не хочу оборачиваться. Знаю, кто там. — Я ВЕРИЛ В ТЕБЯ! — Папайрус. Не Папайрус. Его голос гудит, как сломанный динамик. — А ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРОСТИЛСЯ! Я закрываю глаза. — Вы не настоящие. Тишина. Потом... Холодные пальцы обхватывают моё запястье. — Ты хотел, чтобы я умерла, да? Я открываю глаза. Бетти. Не Бетти. Дыра в черепе. Чёрная. Глубокая. — Поздравляю, — шепчет она. — Ты добился своего. Я дёргаю руку. Она не отпускает. Адреналин — резкий, горький — ударяет в виски. Я бью её. Напрямую. Без магии. Просто бью. Мои костяшки впиваются в что-то твёрдое. Боль пронзает руку. Но она исчезает. Все они исчезают. Я тяжело дышу, прислонившись к ржавой стене. "Галлюцинации. Только галлюцинации." Но... Кровь. На моих костяшках. Настоящая. Где-то вдали воет сирена. Настоящая. Я вытираю руку о брюки. — Хватит, — говорю я им. Себе. Всем. И иду вперёд. Сквозь ржавые двери. Сквозь пыль. Сквозь собственный бред. Потому что на этот раз... Я не убегаю. Я иду. Просто иду. Ноги сами несут меня вперёд, сквозь пыльные поля и разбитые дороги. Солнце клонится к закату, окрашивая всё в гнилой оранжевый цвет. Галлюцинации шепчутся у меня за спиной. — "Ты сломался, доктор", — бормочет Санс, шагая следом. Его голос звучит так близко, что я чувствую холодное дыхание на своих позвонках. Я не оборачиваюсь. — "Они все умерли из-за тебя", — вздыхает Папайрус. Его длинные пальцы тянутся к моему плечу, но проходят сквозь меня, как дым. Я ускоряю шаг. — "Ты мог бы спасти нас", — шепчет Бетти. Её голосок звенит, как разбитое стекло. Я стискиваю зубы и иду дальше. Они не настоящие. Но знание не делает их тише. Архив. Старое кирпичное здание, похожее на склеп. Окна заколочены, двери еле держатся на петлях. Над входом — полустёртая надпись: "Хранилище №7. Доступ запрещён." Я толкаю дверь плечом. Дерево с треском поддаётся, и я вваливаюсь внутрь. Пыль. Тьма. И тишина — настолько густая, что кажется, будто время здесь остановилось. Я щёлкаю пальцами. На ладони вспыхивает тусклый фиолетовый огонёк. Полки. Бесконечные полки, уходящие в темноту. Папки. Книги. Плёнки. Всё покрыто слоем пыли, будто это место забыли ещё до того, как мир начал забывать меня. Я протягиваю руку и стираю пыль с ближайшей папки. "Проект 'Перезагрузка'. Отчёт №1." Где-то наверху скрипит пол. Я замираю. — Кто здесь? Тишина. Потом... Топ-топ-топ. Детские шаги. Я поднимаю свет выше. На лестнице стоит мальчик. Лет семи. В рваной рубашке. С кошачьими ушами. — Привет, доктор, — говорит Снежок. Но его глаза... Его глаза чёрные. Без зрачков. Я отступаю. — Ты... не настоящий. Он наклоняет голову. — А ты уверен? За его спиной что-то шевелится. Тени. Десятки теней. Сансы. Папайрусы. Бетти. Все они смотрят на меня чёрными глазами. — Мы просто хотим поиграть, доктор, — говорит Снежок и улыбается. Слишком широко. Я захлопываю папку. Свет гаснет. Тьма смыкается над головой. Галлюцинации шепчутся у меня за спиной. — "Ты сломался, доктор", — бормочет Санс, шагая следом. Его голос звучит так близко, что я чувствую холодное дыхание на своих позвонках. Я не оборачиваюсь. — "Они все умерли из-за тебя", — вздыхает Папайрус. Его длинные пальцы тянутся к моему плечу, но проходят сквозь меня, как дым. Я ускоряю шаг. — "Ты мог бы спасти нас", — шепчет Бетти. Её голосок звенит, как разбитое стекло. Я стискиваю зубы и иду дальше. Они не настоящие. Но знание не делает их тише. Архив. Старое кирпичное здание, похожее на склеп. Окна заколочены, двери еле держатся на петлях. Над входом — полустёртая надпись: "Хранилище №7. Доступ запрещён." Я толкаю дверь плечом. Дерево с треском поддаётся, и я вваливаюсь внутрь. Пыль. Тьма. И тишина — настолько густая, что кажется, будто время здесь остановилось. Я щёлкаю пальцами. На ладони вспыхивает тусклый фиолетовый огонёк. Полки. Бесконечные полки, уходящие в темноту. Папки. Книги. Плёнки. Всё покрыто слоем пыли, будто это место забыли ещё до того, как мир начал забывать меня. Я протягиваю руку и стираю пыль с ближайшей папки. "Проект 'Бубна'. Классификация: Омега-Шизоид." Красная печать: "УНИЧТОЖИТЬ". Но кто-то явно забыл это сделать. Я открываю папку. Первая страница — фотография. Девушка. Стройная. В чёрном лабораторном халате. И вместо головы — алый ромб. Гладкий. Совершенный. Без глаз. Без рта. Но я чувствую, как она смотрит на меня сквозь фотобумагу. Отчёт №1: "Объект 'Бубна' демонстрирует аномальную агрессию при контакте с живыми существами. Вчера уничтожила 17 подопытных за 3 минуты 42 секунды. После чего... смеялась." Отчёт №7: "Бубна утверждает, что 'видит музыку'. Когда мы включили Моцарта, она разорвала двух охранников на части и выложила их внутренности в 'ноты' на полу." Последняя запись: "Она не человек. Не монстр. Не душа. Она — ошибка. Та, что не должна была проснуться. Проект закрыть. Образец ликвидиро—" Запись обрывается. Где-то на верхнем этаже падает книга. Я поднимаю голову. Там, в темноте, что-то шевелится. И я слышу... Смех. Тонкий. Металлический. Как нож по стеклу. Я медленно закрываю папку. Фиолетовый огонёк на моей ладони мерцает. "Надо уходить но я не буду." Я листаю отчёты, и чем дальше, тем сильнее во мне крепнет странное ощущение. Бубна. Не монстр. Не ошибка. Она просто... другая. Отчёт №13: "Объект рисует на стенах уравнения, которые мы не можем расшифровать. Когда спросили, что они значат, она написала: 'Это как я смеюсь'" Отчёт №21: "Сегодня Бубна 'накормила' бездомного кота, поделившись с ним собственной плотью (регенерация заняла 2 минуты). Кот теперь ходит за ней и мурлычет на частоте 432 Гц" Я почти слышу этот звук в своих костях. Последняя страница. Фото. Бубна сидит на полу лаборатории, окружённая расчленёнными телами. Но если присмотреться... Это не хаос. Это композиция. Кости выложены в спираль Фибоначчи. Кровь аккуратно залита в стеклянные колбы, расставленные по цветовому спектру. А в центре... Она. С ромбом, отражающим весь этот беспорядок как идеальное произведение искусства. Где-то наверху падает книга. Я поднимаю голову. Там, между стеллажами, мелькает чёрный халат. И алый ромб, поймавший луч моего света. Он сверкает. Как будто... Смеётся. Я кладу папку на место. Не спеша. Не боясь. Потому что в её безумии есть своя логика. Тишина, прерываемая только скрипом старых полок под тяжестью веков. Я стою, сжимая папку с документами, когда с верхнего этажа раздается легкий, почти музыкальный голос: — "Ну что, доктор? Нашел то, что искал?" Я поднимаю голову. Она сидит на балке под потолком, свесив ноги. Черный лабораторный халат. Длинные пальцы, перебирающие воздух, будто на невидимых клавишах. И, конечно же, ромб. Алый. Совершенный. Без глаз, без рта — но я чувствую ее взгляд. — Ты... Бубна. — "О-о-о, он знает мое имя!" — она хлопает в ладоши, и звук раздается сразу со всех сторон архива, как эхо в пустой пещере. Одним движением она спрыгивает вниз, не касаясь пола, и зависает передо мной. — "И что ты думаешь, доктор? Я — искусство? Безумие? Ошибка?" Я перебрасываю папку в другую руку. — Ты любишь разглядывать. Ромб на мгновение мерцает — будто бы она моргнула. — "О-о-о! Прямо в точку!" — она кружится вокруг меня, как вихрь из черной ткани и алых бликов. — "Но разве это не искусство? Видеть, как все... распадается на части? Как кости ломаются в идеальной геометрии? Как кровь рисует такие красивые узоры?" Я молчу. Она останавливается. — "Ты не согласен." — Это не искусство. — "А что тогда?" — Любопытство. Тишина. Потом... Она смеется. Звук, будто стеклянные шарики катятся по металлическому подносу. — "Ха! Ты прав. Но знаешь, что самое смешное?" — она наклоняется ко мне, и ромб отражает мое собственное лицо — искаженное, разбитое на грани. — "Я могу разглядывать и тех, кто запер меня здесь. Тех, кто боится меня. Тех... кто боится тебя." Я смотрю на нее. На безумие, которое слишком логично. На жестокость, которая слишком честна. — Ты хочешь сжечь их. — "Нет-нет-нет, доктор. Я хочу... посмотреть, что будет, когда они загорятся." И в этот момент я понимаю: Она идеальный союзник. Потому что в этом мире, где почти все врут... Она хотя бы честна в своем безумии. Я протягиваю руку. — Тогда по рукам? Ее пальцы — холодные, почти стеклянные — сжимают мои. — "По ромбам!" И где-то в глубине архива, в темноте, что-то начинает гореть, а Гастер с Бубной выбегают из архива и идут в молчании к дому Стефани и Ло.