Часть 8

Глава VIII

Немного разнообразия док

Мы идем по пустынной дороге, и Бубна прыгает по обочине, как ребенок, который только что вырвался на свободу. Ее алый ромб играет с последними лучами заката, бросая кровавые блики на асфальт. — "Ой, смотри! Муравей!" — она резко приседает, замирая над крошечным насекомым. Я даже не успеваю предупредить ее, как... Хруст. — "Интересно... Он думал, что умрет сегодня?" — она поднимает раздавленного муравья на кончике пальца, изучая его. — Ты могла просто понаблюдать. — "Но это же скууучно!" — она подбрасывает тельце в воздух, и оно исчезает в вспышке алого света. — "Так веселее!" Я вздыхаю и иду дальше. Наш "дом" — покосившийся двухэтажный домик с выцветшей краской — встречает нас скрипом ставень. Лина, сидящая на крыльце с книгой, поднимает голову — и книга падает в грязь. — Это... что? — "Я Бубна! Приятно познакомиться!" — девушка с ромбом вместо головы делает реверанс. Стефани появляется в дверях, щурясь: — Гастер... это твоя новая "проблема"? — Союзница. — "Ой, какая милая семья!" — Бубна проскальзывает мимо Стефани в дом, и я уже слышу, как на кухне начинают падать кастрюли. Ло высовывается из окна второго этажа: — У нее... голова... это... — Ромб, да. — Круто! На кухне царит хаос. Бубна разобрала наш холодильник, расставив продукты в "идеальном" порядке: Яйца образуют спираль Сосиски сложены в пирамиду Молоко вылито в форму... похожую на человеческий череп — "Искусство!" — объявляет она, когда я вхожу. — Это завтрак. — "Завтрак может быть искусством!" Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает "улучшить" кофеварку: — Правило первое: не разбирать вещи, которые нам нужны. Ее ромб тускнеет — что, я начинаю понимать, означает разочарование. — "Фууу... скучные правила." — Правило второе: если хочешь что-то разрушить — спрашивай сначала. Это, кажется, ее заинтересовало. Поздно ночью я нахожу ее на крыше. Она сидит, свесив ноги, и "смотрит" на звезды — хотя как именно она их видит без глаз, для меня загадка. — "Ты знаешь, доктор... твоя семья... они тоже немного странные." — Я знаю. — "Можно я... немного их поизучаю?" Я бросаю в нее окурок. Он проходит сквозь ромб, оставляя дымный след. — Только если они согласятся. — "А если нет?" — Тогда я тебя разберу на части и посмотрю, как твой ромб отражает боль. Тишина. Потом... Она смеется — тот самый стеклянный, звенящий смех. — "Ой, как же я рада, что выбрала тебя!" Где-то внизу Стефани кричит: — Кто-нибудь, объясните, почему в ванной плавает моя зубная щетка в форме свастики?! Я закрываю глаза. Это будет долгая ночь.

***

Утро началось с того, что Ло, визжа от восторга, носился по двору с Бубной, которая "улучшала" его коллекцию ложек — теперь они висели в воздухе, образуя сложную трёхмерную структуру, и звенели при малейшем дуновении ветра. — "Смотри, Гастер! Это же как... как..." — Ло кружился, пытаясь найти подходящее слово. — "Как атомная решётка идеального кристалла!" — закончила за него Бубна, и её алый ромб вспыхнул от удовольствия. Я потёр переносицу. — Только чтобы они вернулись в ящик до вечера. — "Но они же теперь красивые!" — В ящик, Бубна. Она издала звук, похожий на шипение кипящего чайника, но ложки послушно сложились в коробку. Стефани, скрестив руки, наблюдала за этим с крыльца. — Она опасна. — Все мы опасны. — Но она... — Стефани жестом показала на свою голову. — Там. Я посмотрел на Бубну, которая теперь "помогала" Лине поливать огород, переставляя струи воды в воздухе так, что они образовывали сложные геометрические фигуры. — Она просто мыслит иначе. — "Она разобрала мой будильник на шестерёнки и сложила их в форме моего сердца!" — Это комплимент. Стефани фыркнула и ушла, бормоча что-то про "ненормальных скелетов и их психов". К полудню Бубна уже: Перекрасила кота в синий цвет (он, кажется, был не против). Научила Ло складывать макароны в фракталы. Переписала все наши имена на холодильнике... на языке, который никто не смог прочитать. — "Это же очевидно!" — она ткнула пальцем в странные символы. — "Тут написано: 'Люди, которые не совсем люди, но всё равно милые'!" Лина, попробовавшая "новый рецепт" Бубны (суп, который светился в темноте), теперь сидела с зелёным лицом и пустым взглядом. — Гастер... — она слабо махнула рукой. — Мне... мне кажется, я вижу звуки... Я вздохнул и протянул ей ведро. Вечером, когда все разошлись по комнатам (кроме Ло, который упорно пытался научиться "видеть музыку", как Бубна), я нашёл её на чердаке. Она сидела перед разбитым зеркалом, и её ромб отражался в осколках — десятки алых граней, смотрящих в разные стороны. — "Они боятся меня", — сказала она неожиданно тихо. Я прислонился к дверному косяку. — Они боятся того, чего не понимают. — "А ты?" — Я видел куда более страшные вещи. Она повернулась ко мне, и в отражениях мелькнуло что-то... почти человеческое. — "Можно я останусь? Ненадолго?" Я посмотрел на осколки зеркала, на её искажённые отражения, на странную уязвимость в её позе. — До тех пор, пока не начнёшь разбирать людей на запчасти. Её смех прозвенел в темноте, и где-то внизу Стефани крикнула: — ЧТО ТАМ СНОВА ПРОИСХОДИТ?!

***

Бубна кружила по гостиной, оставляя за собой следы из разобранных часов, расплавленных вилок и одного очень несчастного кактуса, разложенного в идеальную спираль на полу. — "Скучно-скучно-скучно!" — её голос звенел, как разбитый хрусталь. Стефани зажала уши, Ло спрятался за диваном, а Лина просто смотрела на это с выражением человека, который вот-вот или заплачет, или начнёт смеяться. Я вздохнул, достал из кармана блокнот и бросил его на стол. — Рисуй. Она замерла. Ромб наклонился под углом, будто собака, услышавшая странный звук. — "...Что?" — Ты хочешь разрушать — разрушай бумагу. Я сел напротив, взял карандаш и провёл линию. Кривую. Неровную. Живую. Бубна склонилась над блокнотом. — "Это... не идеально." — Именно. Она медленно протянула руку. Её пальцы обхватили карандаш так, будто это был хирургический скальпель. И начала рисовать. Первые десять минут были адом. Она ломала карандаши. Рвала бумагу. Один раз даже воткнула грифель в стену, когда линия получилась "слишком кривой". Но потом... Что-то щёлкнуло. Её ромб замер, когда я провёл рукой поверх её рисунка — исправил угол, добавил тень. — "...Ты не стираешь." — Нет. — "Но это же... неправильно." Я провёл ещё одну линию. Нарочито кривую. — Кто решил, что такое "правильно"? Она задумалась. Потом... Её следующий штрих был мягким. К вечеру мы покрыли половину стола рисунками. Геометрические фигуры, перетекающие в хаос. Портрет Ло — с тремя глазами и улыбкой до ушей. Даже кота, который теперь сидел на столе и с интересом наблюдал, как Бубна пытается нарисовать его "идеальную сущность" (получился клубок линий с усами). — "Я... не разрушила ничего за шесть часов," — вдруг сказала она. Лина, осторожно протягивавшая ей чай, застыла на полпути. — Это хорошо? Бубна повернула к ней ромб. — "Это странно." Но взяла чашку. Не разобрав её на молекулы.

***

Я нашел Стефани у реки — она сидела на старом мосту, свесив ноги, и бросала камешки в воду. Каждый камень подпрыгивал ровно семь раз, прежде чем утонуть. — Магия? — спросил я, садясь рядом. — Привычка, — она бросила ещё один. Восемь раз. Тишина. Только вода и ветер в камышах. — Ты хотел спросить про мою мать, — сказала она наконец. Я достал сигарету. Не зажигал. Просто крутил в пальцах. — Если захочешь рассказать. Стефани достала из кармана медальон. Открыла. Внутри — фото женщины с каштановыми волосами и зелёными глазами. Слишком зелёными. — Её звали Туилин. Она... не совсем человек. Я уже понял. — Из какого мира? — Из того, где магия — это не инструмент. Это закон. Как гравитация. Она щёлкнула пальцами. Камень перед нами вспыхнул и превратился в крошечный цветок. На секунду. Потом рассыпался в пепел. — Она научила меня этому. Перед тем, как уйти. — Почему ушла? Стефани сжала медальон. — Wingdings нашли её. Она... взорвала себя вместе с лабораторией, чтобы меня не нашли. Я посмотрел на пепел. На воду. На её руки — слишком взрослые для ребёнка. — Она дура. Стефани резко подняла голову. — Если бы не сбежала, ты бы сейчас тут не сидела, — я наконец закурил. — Но герои — всегда дураки. Она засмеялась. Неожиданно. Искренне. — Значит, ты мне веришь? — Я верю в то, что Wingdings — ублюдки. Остальное — детали. Мы сидели так, пока солнце не коснулось горизонта. Пока тени не стали слишком длинными. Пока Бубна не появилась внезапно за спиной и не объявила: — "Я разобрала микроволновку! Теперь она поёт!" Стефани вздохнула. — Пошли домой. И мы пошли.

***

Я сидел на кухне среди разобранных деталей микроволновки, пытаясь понять, как Бубна умудрилась превратить обычный магнетрон в подобие музыкального инструмента. — "Она звучала так скучно!" — оправдывалась Бубна, крутя в руках какой-то винтик. — "Теперь она поёт, когда греет еду!" — Она взрывалась, Бубна. — "Это был креативный взрыв!" Ло, сидевший на столе и жующий бутерброд (который, к счастью, не светился), вдруг оживился: — А можно, чтобы она пела мою любимую песню? — Нет. — "Можно!" — тут же заявила Бубна. Я вздохнул и протянул руку: — Давайте все детали. Все. Даже те, что вы назвали "ненужными". Час спустя микроволновка снова стояла на своём месте. Обычная. Серая. Безопасная. — "Какая скукотища..." — протянула Бубна. Но когда я нажал кнопку, раздался тихий, едва уловимый звук. — "Ля-ля-ля~" — пропела микроволновка, разогревая суп. Я обернулся. Бубна делала вид, что не при делах, но её ромб светился ярче обычного. Стефани фыркнула: — Хоть что-то в этом доме работает нормально. — "Определение 'нормально' субъективно!" Лина, осторожно открывающая дверцу, вдруг замерла: — Эй... а почему суп зелёный? Все посмотрели на Бубну. — "...Это искусство?" Я зажал паяльник зубами (четвертая рука была бы сейчас кстати но силы тратить лутше ненадо), пытаясь вернуть на место последний транзистор, когда Бубна сунула свой алый ромб прямо под нос. — "Но если добавить вот эту штуку, она сможет телепортировать еду прямиком в желудок!" — она трясла перед моими глазами какой-то блестящей деталью, явно не от мира сего. Я выплюнул паяльник. — Нет. — "Почему?" — Потому что Ло уже однажды съел твой "улучшенный" тостер. — "Зато теперь он светится в темноте!" За моей спиной Стефани, сидевшая на столе с чашкой кофе, фыркнула: — Гастер, просто скажи ей правду. Я вздохнул и повернулся к Бубне: — Дети не должны травиться за завтраком. Как и ты которая можешь каким-то образом съесть эту отраву. Её ромб наклонился под углом 45 градусов — поза "оскорблённого художника". — "Я не ребенок! Мне... э-э... много лет!" — Ага, — Лина потянулась за печеньем, — как мне в двадцать. Два часа спустя Микроволновка стояла на месте — серая, скучная, абсолютно нормальная. Я провёл финальную проверку: Греет еду (а не сознание пользователя) Не поёт оперу при включении Не превращает воду в неизвестную субстанцию — Успех, — пробормотал я, вытирая машинное масло с костяшек. Бубна тыкала в кнопки, явно разочарованная: — "Она даже не рисует голограммы..." — Зато не убьёт Ло. — "Но он же бессмертный!" Мы все замерли. — ...Что? Бубна заерзала: — "Ну... он же не умирает, когда я его разбираю? Значит, бессмертный!" Стефани медленно поставила чашку: — Ты... что? — "Шутка!" — Бубна рванула к выходу, рассыпая за собой карандаши. — "Хотя кто знает~"

***

Поздним вечером Я застал Ло, который тыкал вилкой в розетку, явно пытаясь проверить теорию "бессмертия". — Прекрати. — Но вдруг я правда... — Если ты бессмертный, я лично проверю это, засунув тебя в работающую микроволновку. Он задумался: — А если я выживу? — Тогда ты будешь мыть посуду. Вечно. Ло мгновенно потерял интерес к электричеству.