Часть 4

1986       Я очнулся от ощущения тяжести в голове и боли во всём теле. Вокруг слышался приглушённый шум, и я с трудом открыл глаза. Белые потолки, резкий запах медикаментов и тихое мерцание аппаратуры дали понять — я в больнице. Рядом со мной сидела мама. Её лицо было бледным и заплаканным, а в глазах читалось облегчение, смешанное с тревогой. Рядом стоял её новый парень, Дерек, который выглядел напряжённым, но старался сохранять спокойствие.       — Сынок, ты живой... Господи, слава Богу, ты жив, — мама не сдерживала слёз, обнимая меня за руку.       Дерек, заметив, что я пришёл в себя, быстро вышел из палаты и вскоре вернулся вместе с врачом. Тот был высокого роста, с серьёзным, но доброжелательным лицом.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он, наклоняясь ближе.       Я попытался пошевелиться, но тело отзывалось тупой болью.       — Нормально, наверное... А что со мной? — голос звучал хрипло, словно не мой.       — Вы большой везунчик, молодой человек. Ни одного перелома, но серьёзные ушибы, истощение, порезы от стекла... Чудо, что вы вообще выжили. Пролежали в бессознательном состоянии две недели. Однако самое странное — на вас нет следов ожогов, хотя очевидцы утверждают, что вы были в доме, охваченном огнём. Такое бывает нечасто. Вам, наверное, стоит задуматься о карьере пожарного, — врач улыбнулся, но тут же осёкся, заметив взгляд мамы.       — Доктор, прекратите. Мой сын не будет рисковать своей жизнью! Я чуть не потеряла его... — она повернулась к Дереку, словно ища у него поддержки. Тот мягко обнял её за плечи, стараясь успокоить.       — Понимаю, — врач кивнул. — После обследований будет ясно, каковы ваши дальнейшие перспективы. Кстати, с вами хотел бы поговорить офицер полиции. В палату вошёл высокий мужчина в пальто. Его усталое лицо освещала слабая улыбка, но в глазах читалась стальная решимость.       — Надеюсь, я не помешал, — произнёс он ровным голосом. — У меня есть несколько вопросов о пожаре.       Мама резко обернулась к нему.       — Мой сын только очнулся, не могли бы вы отложить это? — в её голосе звучало возмущение.       Я понял, что это затянется, и решил, что лучше разобраться с этим сейчас.       — Всё в порядке, мам. Я отвечу, — сказал я, пытаясь говорить увереннее, чем чувствовал себя.       — Очень хорошо, — офицер достал блокнот. — Люди утверждают, что, когда начался пожар, вы кричали и привлекали внимание к дому. Можете объяснить, как вы там оказались?       Я глубоко вздохнул, вспоминая события того дня.       — В школе меня попросили узнать насчёт книги, которую Джессика не сдала. Я пришёл к дому; мистер Коул не пустил меня внутрь, но вынес книгу сам. Джессику я не видел. Я остался неподалёку, надеясь, что она выйдет. Вечером, когда я собирался домой, заметил, что дом горит. Я стал звать на помощь, услышал её крики и побежал внутрь.       Офицер внимательно слушал, не перебивая, но его взгляд становился всё более сосредоточенным.       — Что происходило в доме? Где был мистер Коул?       — Я не знаю, сэр. Когда я вошёл, всё уже горело. Я услышал крики на втором этаже, побежал туда. Джессика была привязана к кровати, а рядом лежал мистер Коул. Он... он был без сознания. Я освободил её и попытался вывести. Но потом он очнулся и... напал на нас. У него был топор. Он хотел нас убить... — я запнулся, чувствуя, как сдавливает грудь.       — Как вы освободили её? — офицер задал вопрос, словно пытаясь собрать воедино все детали пазла.       — Я не смог развязать верёвки руками. Взял топор и разрубил их... Потом мы выпрыгнули в окно.       — Мистер Коул оставался внутри?       — Да... — я опустил глаза, стараясь не встречаться с его взглядом.       Офицер кивнул и закрыл блокнот.       — Благодарю за ответы. Если что-то вспомните, свяжитесь с нами.       Мама больше не выдержала и встала между нами.       — С моего сына хватит. Он ещё ребёнок! Оставьте его в покое.       Офицер поднял руки в примирительном жесте и, попрощавшись, покинул палату. Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только звуками аппаратов.       — Что с Джессикой? — спросил я, глядя на маму.       Она не сразу ответила, опустив глаза. За неё заговорил Дерек.       — Она в порядке. Пострадала меньше, чем ты. Сейчас её перевезут к новым приёмным родителям. Её мама погибла... Но теперь она будет в безопасности. Я знаю людей, к которым ее пристроят. Правда, здесь она больше не появится. Джессика будет жить в Лондоне. Не переживай, ты молодец, что спас ее.       Мне было очень жаль, что Джессика уезжает. После её отъезда я снова останусь один. Ощущение одиночества было таким сильным, что даже стены больничной палаты, казалось, нависали надо мной. Через месяц меня выписали из больницы. Хотя у меня не было переломов, моё тело всё ещё болело: множество ушибов, лёгкие травмы, постоянная слабость и чувство, будто силы уходят с каждым днём. Врачи очистили мои лёгкие от последствий ожога. Горячий воздух, который я вдохнул, когда ворвался в горящий дом, оставил свой след, хотя кожа и осталась невредимой. Перед своим отъездом Джессика пришла меня навестить.       — Привет, Маркус, — её голос был тихим, но в нём чувствовались тепло и благодарность.       — Привет, Джессика. Как ты? — я приподнялся на кровати, стараясь не выдать своей слабости.       — Я всё ещё в шоке, Марк. Спасибо, что спас меня. Я бы там погибла, если бы не ты. Она ненадолго замолчала, будто собираясь с мыслями, а затем спросила:       — А ты? Как ты сам?       — Всё нормально, — сказал я, хотя прекрасно понимал, что это было далеко от правды. — Главное, что ты в порядке.       Я заметил, как её лицо помрачнело. Джессика отвела взгляд и тихо произнесла:       — Мне тяжело говорить об этом, но... ты должен знать.       Джесс отвернулась.       — Понимаешь, мой папа часто ссорился с мамой. Я не могла никак на это повлиять. Отец как-то раз ударил маму. Потом это было снова. Прости.... мне тяжело об этом вспоминать. Однажды, когда я пришла домой, мамы просто уже не было дома. Он сказал, что она больше никогда не будет портить его жизнь. Я.. я тогда думала, что она меня бросила, но… я видела, что отец притащил топор и мешки в спальню и запретил мне туда заходить. Я боялась узнать, что там, но, наверное, я все тогда поняла. Я не хотела знать правду, хотела верить, что мама еще жива и она заберет меня. Потом стало только хуже. Когда мамы не стало, отец стал срывать злость на мне. Он говорил, что я ненормальная, что я уродина и меня вообще не должно было быть. Я запиралась у себя в комнате. Если я где-нибудь задерживалась после школы, то он бил меня и кричал, чтобы я не шлялась, где не нужно. Когда ты пришел, мой отец был очень зол. Он ударил меня, и я потеряла сознание. Очнулась я уже связанная, с тряпкой во рту в его спальне. Я чувствовала странный запах — отец, наверное, облил весь первый этаж бензином и поджег его. Когда отец появился в проходе, он был с тем самым топором в руках и смеялся. Он говорил, что... я виновна во всем и, если бы не я, то он не потерял бы работу и его жизнь была бы лучше. Он сказал, что сегодня все закончится. Я была в ужасе и не могла пошевелиться, но, когда он пошел на меня, его улыбка напугала меня больше, чем топор. Я плохо помню, что тогда произошло. Не хотелось умирать, не хотелось, чтобы он убил меня как маму. Я так сильно не хотела этого — и что-то произошло... Отец отлетел в шкаф, как будто его кто-то очень сильно пнул. Зубами я вытолкнула тряпку изо рта и стала звать на помощь. Потом появился ты, и дальше ты сам уже знаешь, что было...       Говоря все это, Джессика плакала. Слезы текли по ее красивому и несчастному лицу. Она так много всего пережила, и мне так жалко ее! Этого не должно происходить с детьми. Никто не должен испытывать подобные страдания и боль!       — Все хорошо. Все хорошо. Спокойно.       Я обнял Джессику.       — Все хорошо, все закончилось. Не волнуйся.       Я почувствовал, как мое плечо намокает, прижал ее к себе, и мы так какое-то время просто стояли. После мы еще о многом говорили, но потом ее выписали из больницы, и новые родители ее забрали. Я не знаю, как будет развиваться наша дальнейшая жизнь, но, надеюсь, что мы сможем и дальше поддерживать хорошие отношения.       — Я надеюсь, что смогу пережить и забыть все то, что происходило в этом городе. Я, наверное, не захочу сюда возвращаться. Если ты будешь в Лондоне, то мы сможем гулять как раньше. Я думаю, мне будет грустно там без тебя.       — Все хорошо. Конечно, я буду когда-нибудь в Лондоне. Мне тоже будет тебя не хватать.       — Мне уже пора. Меня забирают сегодня, и я решила перед отъездом навестить тебя. Пока.       Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, тут же отвернулась и убежала.       — Пока, Джесс...       После её отъезда я почувствовал, что внутри меня образовалась пустота, которую нечем заполнить. Казалось, будто кто-то вырвал кусок моей души и оставил зияющую рану. Я лежал в кровати, смотрел в потолок и пытался справиться с нахлынувшей тоской. Мы прошли через столько всего вместе, и теперь она уехала, оставив меня наедине с мыслями, воспоминаниями и тишиной.       Магия спасла нас в ту ночь, но она же оставила глубокий шрам в моей душе. Я часто задавал себе вопросы: «Почему я ничего не чувствую? Почему смерть мистера Коула не вызвала во мне ни сожаления, ни вины?» Воспоминания о той ночи всплывали во снах, превращаясь в кошмары, где я видел горящий дом, лицо Джессики, полное ужаса, и её отца с топором в руках. Я просыпался в холодном поту, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.       Я пытался разобраться в своих чувствах. Возможно, я не чувствовал вины, потому что знал, что у меня не было выбора. Его смерть была единственным способом спасти нас обоих. Но откуда тогда эта пустота? Может быть, я сломался. Я понимал, что моя равнодушие к тому, что я видел смерть — ненормально, но, несмотря на это, я не мог заставить себя что-то почувствовать.       Может быть, я стал другим человеком. Психолог не нашел во мне каких-либо отклонений. В конце концов никто не узнал, что я убил человека. Я видел смерть и сам стал убийцей. Почему я не чувствую ни вину, ни сожаления? Смерть человека словно не тронула меня. Может, я неправильный? Ведь я же должен хоть что-то испытывать! Равнодушие к убийству мистера Коула не кажется мне нормальным. Возможно я настолько равнодушен к другим, что меня это как-то сломало. В психологии это вроде называется эмпатией. Я чувствую эмоции к своим родным и близким людям, но вот к другим я не чувствую переживаний. Я надеюсь, что все-таки я такой же человек и мои переживания нормальные и человечные. Впрочем, возможно, я сам стараюсь забыть об этом и не думать о том, что там было.       Дома я чувствовал себя более спокойным. После пережитого мы с мамой стали ближе. Её отношения с Дереком перешли на новый уровень, и вскоре они поженились. Это было тихое торжество, без лишней суеты, но мама светилась от счастья. Они решили сохранить свои фамилии, но для меня это ничего не меняло. Мы стали настоящей семьёй, и я был рад за неё. Мы переехали в новый дом, который стал нашим общим гнёздышком. Моя комната была больше и светлее, чем раньше, с огромным окном, из которого открывался вид на закат.       В школе на меня многие косились. Я стал местной звездой. Их внимание меня раздражало. Я стал еще больше избегать их. Им было интересно что и как, но я не хотел об этом говорить. Я скучал по Джессике. Мы часто созванивались, и её голос по телефону звучал так, будто между нами не было этих километров. Она рассказала, что в новой семье её приняли тепло, что у неё появились новые друзья, что она снова начала улыбаться. Я чувствовал, что она становится сильнее, увереннее в себе, и это радовало меня.       Я все-таки узнал, что стало с ее мамой. Мистер Коул, когда его уволили с работы, поссорился с женой и убил ее. Джессика все видела, но отец пригрозил что убьёт ее если она кому-то скажет. Потом он разрубил ее на части и стал вывозить ее тело в пригород. Где именно — никто не знает. Так как миссис Коул была домохозяйкой и мало с кем общалась, ее пропажу так и не обнаружили бы, но в какой-то момент Мистер Коул сошел с ума — решил убить и себя, и свою дочь. Он решил сжечь свою дочь обвиняя ее в колдовстве и в том, что она разрушила его брак. Я не знаю почему он это сделал и что в эти моменты переживала Джессика. Ей самой трудно об этом даже думать, и она предпочитает не вспоминать это, но я рад что смог ей помочь.       Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что та ночь изменила нас обоих. Я видел, как она расцветает в новой жизни, окружённая заботой и поддержкой. Но я всё ещё чувствовал себя застрявшим между прошлым и настоящим, словно тень той ночи продолжала тянуть меня обратно.       Джессика однажды сказала мне по телефону:       — Марк, знаешь, я больше не боюсь. Всё то, что я пережила, сделало меня сильнее. Я никогда не забуду, что ты сделал для меня. Ты настоящий герой.       Её слова согрели меня, но я не чувствовал себя героем. Я просто сделал то, что должен был. Возможно, для неё это значило больше, чем для меня.       Мы пообещали друг другу, что когда-нибудь встретимся. Может быть, в Лондоне, может быть, где-то ещё. Я надеялся, что смогу однажды увидеть её улыбку снова — ту самую, что согревала сердце даже в самые тёмные времена.       А пока я просто жил. Жил с этим грузом на душе, но надеялся, что время залечит мои раны. Ведь даже в самом густом тумане однажды пробьётся свет.