Часть 14

      Вот и наступило долгожданное лето. Первые экзамены оказались не такими сложными, как я ожидал, и я сдал их хорошо — как и мои друзья.       С каждым днём меня всё больше увлекают зельеварение, травология и чары. Эти предметы мне действительно нравятся. Конечно, Снейп остаётся строгим и токсичным, особенно с младшими курсами, но мне повезло, что я не на Гриффиндоре — обычно его сарказм и ядовитые замечания направлены именно на этот факультет. Тем не менее, я не могу не восхищаться его мастерством в зельеварении. Несмотря на его резкость, он настоящий профессионал, и если отбросить его предвзятость, у него действительно можно многому научиться.       Флитвик, пожалуй, мой любимый преподаватель. Он не просто учитель, а словно отец для всего факультета — всегда готов помочь, подсказать или поддержать студентов, оказавшихся в трудной ситуации. Его забота вселяет в нас уверенность и даёт силы двигаться вперёд.       На Пуффендуе, кажется, похожая атмосфера если верить словам Софии. Профессор Спраут — удивительно добрая женщина. Мне кажется, что ей самой не хватает детей, поэтому она отдаёт всю свою заботу своему факультету. Думаю, даже если к ней подойдёт самый высокомерный слизеринец, она не откажет ему в помощи. Её доброта вызывает у меня искреннее восхищение, как и сама травология. Она оказывает на меня особое воздействие. Уход за растениями умиротворяет, а сам процесс приносит удовольствие. Иногда мне даже кажется, что растения откликаются на мою заботу, словно чувствуют, что я хочу, чтобы им было комфортно.       Но если говорить о настоящем воплощении строгости и справедливости, то это, конечно, профессор Макгонагал. Она — идеальный пример того, каким должен быть преподаватель: строгая, но справедливая, требовательная, но заботливая. Трансфигурация — один из самых сложных предметов, но в то же время один из самых завораживающих. Превращение одного предмета в другой — это не просто механическая работа, а настоящее искусство, требующее точности, концентрации и глубокого понимания магии. Иногда мне кажется, что Макгонагал видит каждого студента насквозь и знает, когда кто-то не приложил достаточно усилий. Но именно это и мотивирует работать усерднее. Под её пристальным взглядом невозможно отлынивать от работы или делать что-то вполсилы. Каждое её слово звучит уверенно и твёрдо, и даже самые непослушные студенты моментально собираются, когда слышат её голос. Правда на ее собсвенном факультете царит один сплошной хаос. Она дает волю своим львятам и поэтому это очень забавно что у такой строгой и чопорной женщины такой хаотичный факультет.       Каждый из этих предметов раскрывает передо мной новые грани магии, а преподаватели, несмотря на их различие в характерах, делают обучение в Хогвартсе по-настоящему увлекательным.       Я прочитал все книги, что дал мне отец, и наконец понял, что тогда хотел сделать со мной Артур Роули. Он собирался выкачать из меня всю магическую силу, выжать, словно губку, не оставив ничего, кроме пустой оболочки. Возможно, для чистокровных магов отнять жизнь у того, кого они считают недостойным, — обычное дело. Они не способны принять, что я такой же человек, как и они. Законы Магической Британии, конечно, встанут на их сторону. Максимум, что им грозит, — штраф, перевод в другую школу или домашнее обучение. Для них это даже не наказание, а просто временные неудобства, не более.       Я не скажу, что сам готов был бы без колебаний провернуть с ними тот же ритуал. Наверное, я не стал бы так делать. В отличие от них я верю, что жизнь в целом очень ценная сама по себе и не хочу отнимать ее без особой на то надобности.Я не боюсь убивать ведь уже делал это раньше, но я не стану отнимать жизнь, если есть другой выход. Однако, если бы у меня не оставалось выбора... если бы это было необходимо… Я бы не колебался. Потому что такие, как Артур Роули, не остановятся, пока их не заставят.       Мой отец… На занятиях ЗОТИ он выглядел внимательным, спокойным, даже заботливым и казался человеком, который искренне хочет, чтобы его студенты были готовы ко всем опасностям. Он никогда не кричал, терпеливо объяснял материал, помогал каждому, кто в этом нуждался. Студенты уважали его. Кто-то даже восхищался им. Для всех остальных студентов он был примером строгого, но справедливого наставника. Они уважали его за знания, за силу духа, за уверенность. Он мог быть требовательным, но никогда не выходил за рамки. Он был учителем, который умел вдохновлять и направлять. Словно был абсолютно другим человеком для других, но все менялось, когда мы были с ним наедине. Я видел уго преображение до неузнаваемости. Не было никого намека на заботу и теплоту. Исчезала вся его кажущаяся мягкость. В нём не было ни тепла, ни заботы, ни сочувствия. Мне казалось, что я для него — не сын, а проект, задача, которую он должен решить. Всем студентам он нравился, но я его побаивался хоть и старался этого не показывать. Его взгляд становился ещё более холодным, его требования — ещё более жёсткими. Он не позволял мне расслабляться и не подставлял плечо, когда я падал. Казалось что я всегда должен соответствовать его идеалам. Это был не просто строгий преподаватель, это был человек, который не допускал ни малейшей слабости. Он не пытался понять меня, не пытался почувствовать, что я переживаю. Он просто ждал, чтобы я стал тем, кем он хотел меня видеть. Для других студентов он был добрым и терпеливым, но для меня всегда беспощадным. Мне не прощали ни одной ошибки, не давал права на слабость. Я часто чувствовал, как внутри меня начинает расти напряжение, как давление его строгого взгляда сжимает грудную клетку. Я знал, что он не позволит мне быть слабым. Не позволит мне быть собой.       Но несмотря на всё это, я тянулся к нему. Я тянулся к его силе, к его уверенности, к тому, как он всегда знал, что делать. Я боялся его, но, может, именно поэтому не мог отвлечься. Я знал, что он никогда не скажет мне «хорошо» просто так, и, может быть, именно за это я был ему благодарен. Он был единственным человеком, который заставлял меня чувствовать, что я не могу останавливаться. Но далеко не единственным который был в моем окружении.       Я находил утешения общаясь с друзьями. Джессика и Гарет все же смогли вытащить меня из своих мыслей. Они смогли помочь мне, и даже София стала все чаще бывать с нами. Под конец учебного года я снова стал с ними чаще общаться чтобы почувствовать, что в жизни есть не только мрак и тьма, но и что-то хорошее. Особенно оптимизм и жизнелюбие Джессики мне очень помогли в этом.       Мы закончили первый курс, и впереди нас ждали долгие летние каникулы. Весь этот год был наполнен открытиями, сложностями и моментами, которые нас изменили. И всё же, несмотря на все испытания, он завершился на удивительно светлой ноте. Мы часто проводили время в общей гостиной, играя в шахматы, обсуждая уроки или просто болтая о мелочах. Джессика постоянно придумывала какие-то игры, заставляя нас участвовать, даже если сначала мы не горели желанием. Однажды она принесла старый колдовской компас и предложила гадать на будущее — конечно, никто из нас не воспринял это всерьёз, но её азарт был заразителен, и в итоге мы смеялись до слёз, выдумывая самые нелепые предсказания.       После экзаменов мы решили отметить завершение учебного года вечерней прогулкой. Тёплый ветерок колыхал листву, а небо переливалось мягкими оттенками заката. Мы шли по тропинке вдоль озера, разговаривая обо всём и ни о чём, наслаждаясь моментом.       — Знаете, этот год был сумасшедшим, — сказал Гарет, забрасывая камешек в воду. — Но я рад, что мы прошли его вместе.       — Даже несмотря на стресс перед экзаменами? — улыбнулась Джессика.       — Особенно несмотря на него, — рассмеялся я.       Мы сидели у воды, наслаждаясь лёгкостью момента. София задумчиво смотрела вдаль, а Джессика рассказывала о планах на каникулы, размахивая руками с привычным энтузиазмом. Гарет шутил, и смех наполнял воздух. Мы обсуждали, как проведём лето, мечтали о новых приключениях и строили планы на следующий учебный год. Казалось, что всё плохое осталось позади, а впереди нас ждёт только радость. Со временем один за другим они разошлись. Сначала София, затем Гарет, а после и Джессика, помахав мне рукой на прощание.       Я остался один, наблюдая за спокойной гладью озера. Ветер трепал мою одежду, а вдали перекликались ночные птицы. Я вдохнул свежий воздух, насыщенный ароматом трав, и ощутил странное, но приятное чувство завершённости. В этот момент я понял, что первый год в Хогвартсе был не просто испытанием — он стал частью меня. Тишина окутала меня, но в ней не было одиночества — только умиротворение. Впервые за долгое время я почувствовал настоящий покой. Внезапно тишину разорвал голос.       — Привет, мой дорогой ученик. Вот и закончился первый курс, ты ведь рад этому?       Я вздрогнул. Из темноты шагнул Грей, его глаза холодно поблескивали в слабом свете луны. Он стоял, сложив руки за спиной, но в его позе было что-то тревожащее, что-то неестественно застывшее.       — Не знаю, — медленно произнёс я. — Это было сложно, но я многому научился.       — Вот именно, — кивнул он, его голос звучал слишком ровно, лишённый привычной насмешливости. — Учёба — это путь, и не всегда ты можешь выбирать, куда он приведёт.       — Но я хотя бы могу выбирать, чему учиться, — возразил я, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.       Грей тихо усмехнулся, но в его улыбке не было ничего тёплого.       — Ты ещё не понял, Маркус? — он сделал шаг вперёд, и тени вокруг него дрогнули. — Истинное знание приходит не к тем, кто выбирает, а к тем, кто готов принять его. Без страха. Без сомнений.       Я ощутил лёгкий холодок по спине. Вокруг нас всё будто бы сгустилось, ночь стала темнее, воздух — тяжелее. Я сжал пальцы, но в этот момент Грей сделал едва заметный взмах рукой. Что-то пронзило меня изнутри, сознание пошатнулось.       — Что… ты… — начал я, но губы не слушались. Ноги ослабли, и я рухнул на колени.       — Тише, Маркус, — тихо произнёс он, опускаясь передо мной. — Сейчас ты увидишь кое-что важное. Запомни: знание требует жертв.       — Каких жертв?.. — с трудом прошептал я, но взгляд Грея уже уходил в глубину ночи.       — Скоро узнаешь, — его голос был почти ласковым, но от него мороз пробежал по коже. Темнота окутала меня, но на этот раз в ней не было покоя. Последнее, что я услышал, прежде чем провалиться в пустоту, был тихий шёпот:       — Настоящее обучение начинается сейчас.       Я потерял сознание. Но когда очнулся, то понял, что нахожусь в подземельях замка. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом крови, сырости и копоти от мерцающих факелов. Каменные стены давили, сжимали пространство, превращая его в замкнутый капкан. Тишина была гнетущей, лишь слабый звук капающей воды эхом разносился по залу. Верёвки, сковывающие мои запястья, врезались в кожу, оставляя глубокие борозды, от которых пальцы начинали неметь. Боль, ноющая, пульсирующая, туманила сознание, мешая собрать мысли воедино. Передо мной, на жертвеннике, лежала девочка. Её худенькое тело было распято в позе звезды, беззащитное и дрожащее от ужаса. Её губы беззвучно шептали молитву, но голос изменял ей. Глаза, широко раскрытые, были затянуты страхом — живой, неподдельной агонией, заставляющей меня замереть.       Грей стоял рядом с девочкой, облачённый в чёрный фартук, запятнанный старыми пятнами крови. В одной руке он держал молоток, в другой — длинные, ржавые гвозди. Его взгляд был спокойным, даже ласковым.       — О, ты проснулся, мой дорогой ученик, — голос его был мягок, почти отеческий. — Знакомься, это твоя сестрёнка. Ну, пусть и сводная. Вообще, вас должно было быть трое, но увы, один из вас не дожил до Хогвартса. Впрочем, какая удача, что наша милая Изабелла дожила до этого дня.       Он нежно провёл пальцами по её щеке. Девочка вздрогнула, зажмурилась, но не заплакала. Лишь новые слёзы бесшумно стекали по её лицу. Она не умоляла о пощаде — только шептала неслышную молитву.       — Не бойся, дитя, все будет хорошо. Ты была рождена для этого момента.       Грей, улыбаясь, приставил гвоздь к её маленькой ручке и со всей силы ударил молотком. Раздался отвратительный, влажный треск — кость не просто сломалась, а разорвалась, раскрошившись под тяжестью удара. Кожа лопнула, словно пергамент, кровь хлынула из открытой раны, мгновенно заливая алтарь густыми, горячими потоками. Девочка дёрнулась, её тело выгнулось в инстинктивной попытке избежать боли, но верёвки держали крепко. Грей ударил ещё раз. Гвоздь впивался глубже, пробивая ладонь насквозь, оставляя за собой рваные края мяса, из которых торчали осколки костей. Шляпка гвоздя вошла до упора, и её дрожащая рука замерла, изогнувшись в судорожном спазме. В борозды древнего узора начала заполняться кровь. Каменные линии вспыхнули слабым багровым светом. Воздух задрожал, словно сам замок содрогнулся от происходящего.       Девочка закричала – пронзительно, отчаянно, надрывно. Этот крик впился мне в уши, будто тысячи ледяных игл пронзили мой разум. Воздух задрожал, стены подземелья будто стали ближе, давя своим древним камнем. Факелы вспыхнули сильнее, пламя колыхалось, словно отвечая на боль и страх, наполняющие зал.       Я поднял взгляд, надеясь отстраниться от ужаса, но увидел лишь тень от своего отца, отбрасываемую пляшущими огнями. Грей двигался по кругу, его силуэт расплывался, вытягивался, словно сам воздух дрожал перед ним. Его фигура, застывая на долю секунды в мерцающем свете, напоминала демона, вырвавшегося из глубин кошмара. Он забил второй гвоздь в ладонь девочки, и по камню разлетелись капли крови, шипя при соприкосновении с вырезанными знаками. Символы впитывали её, жадно поглощая багровую влагу, а затем начали светиться зловещим алым светом, словно пробуждаясь от векового сна. Грей остановился у алтаря. Через несколько секунд, когда кровь заполнила каждый символ, он провёл пальцем по лезвию кинжала, оставляя на металле тонкий след своей крови. В этот момент воздух сгустился, словно стал вязким, удушающим. Незримая сила прошлась холодом по коже, вызывая мурашки. Тени на стенах затанцевали, принимая извращённые, нечеловеческие формы.       Изабелла захныкала. Её тело содрогалось, но гвозди держали крепко, не позволяя ей даже дернуться. Грей провёл рукой по её лицу, смахнув слезу, но это движение не было нежным – в нём чувствовалась пугающая собственническая ласка, наполненная чем-то нездоровым. Затем он наклонился ближе, касаясь холодными губами её лба. На миг пламя факелов вспыхнуло выше, и в его глазах отразился лихорадочный блеск – что-то древнее и безумное смотрело на мир сквозь него.       — Какая же ты милая, Белла, — прошептал он, и голос его был обманчиво тёплым, но в нём не было ни капли человечности. — Я помню тебя крохой. Помню, как ты бегала по двору, как играла с друзьями. Помню, как однажды тебя чуть не сбила машина… знаешь, это я тогда спас тебя. Просто оттолкнул магией в сторону. Ты не знала, что я наблюдаю за тобой, но я всегда был рядом, оберегал тебя, моя маленькая белочка. Тебя так мама иногда называла, помнишь?       Слова его тянулись, обволакивали, словно дурман, но в них слышалось нечто хищное, нечто древнее, что смотрело сквозь обличие человека. Факелы вдруг начали потрескивать, языки пламени дрогнули, и от их света на стенах выросли новые тени – длинные, скрюченные, извивающиеся, как будто само пространство здесь оживало в ответ на его голос. Изабелла закрыла глаза, стиснув зубы, но её тело продолжало содрогаться от рыданий. Что-то в воздухе изменилось. Что-то пробуждалось. Я дёрнулся, пытаясь вырваться, но грубая ткань впилась в запястья, не давая даже дюйма свободы. Паника сжала грудь ледяной хваткой. Это происходило прямо передо мной, и я не мог ничего сделать.       — Маркус, — Грей вдруг обратился ко мне, его голос снова приобрёл учительские нотки. — Ты должен знать, как работают древние ритуалы. Магия крови — это древнейшая из магий, в основе которой лежит жертва. Смотри внимательно, когда-нибудь и тебе придётся этим заниматься.       Он поднял кинжал. Лезвие сверкнуло в дрожащем свете факелов. Время замедлилось. Изабелла закричала, но её голос утонул в свисте рассекаемого воздуха. Лезвие вошло в её плоть – плавно, легко, как нож в растопленный воск. Ткань и кожа разошлись, алые капли взметнулись в воздухе, оставляя на камне тёмные следы. Грей провёл вертикальный надрез от плеча до бедра, разрывая плоть, одежду, оставляя зияющую кровавую линию. Кровь густыми потоками заполнила вырезанные в алтаре символы, и те засветились, будто оживая, впитывая её силу. Воздух задрожал, наполняясь вибрацией древней магии, а в тени что-то шевельнулось, словно откликаясь на пробуждение ритуала.       — Видишь, Маркус, магия крови — это не просто акт жестокости, а точный, выверенный процесс, — голос Грея был почти ласковым, но в нём слышалась тёмная одержимость. — Без подготовки жертва умирает слишком быстро, а наша цель — высвободить силу, а не потерять её в хаосе боли и агонии.       Он медленно провёл пальцем по лезвию кинжала, оставляя на нём алую полоску собственной крови, наблюдая, как капля стекала вниз. Затем он продолжил:       — Есть зелья, которые удерживают сознание на грани боли и безумия, позволяют плоти чувствовать каждое мгновение, но не отторгать его. Я научу тебя варить их, они требуют точности и терпения... и, разумеется, дорогих ингредиентов. Но поверь мне, это инвестиция в истинную силу. Он посмотрел на символы, пульсирующие в камне, словно живые. Они впитывали энергию крови, насыщаясь её силой, словно застывшие голодные сущности. Грей выдохнул с благоговением.       — Заметь, как они оживают? Это древняя магия, её нельзя просто повторить — её нужно почувствовать, впустить в себя. Тебе предстоит многое понять, Маркус, но для начала — просто смотри."       Горячая алая жидкость хлынула из раны, стекая в рунные борозды, наполняя их древним смыслом. Символы начали светиться зловещим багровым сиянием, словно открывая путь в иное измерение. Изабелла выгнулась в агонии, её спина изогнулась, как натянутая тетива. Её дыхание сбилось, грудь поднималась судорожными рывками. Тени на стенах извивались, меняясь, принимая нечеловеческие формы, словно склонившись в ожидании жертвы. В подземелье стало холоднее. Воздух насыщался чем-то чуждым, древним. С каждым каплями пролитой крови пространство вокруг становилось плотнее, реальность будто бы дрожала под натиском тёмной магии. Вдалеке послышался нечеловеческий шёпот — тихий, многоголосый, исполненный голодного ожидания.       Грей наблюдал за этим с улыбкой, его глаза светились нездоровым блеском. Он наслаждался каждым мгновением, каждым новым шагом обряда. Он знал, что уже скоро то, что таилось за гранью этого мира, ответит ему.       — Смотри Маркус, — голос Грея был ровным, почти ласковым, как у человека, объясняющего ребёнку нечто важное. В его тоне не было ни капли злобы, ни тени сомнения — только восхищение. — Кровь — это суть магии. Она связывает живое с мёртвым, прошлое с будущим. И самое главное — кровь семьи. Родственная связь делает ритуал чище, сильнее.       Он провёл лезвием по бедру девочки, будто скрипач, проводящий смычком по струнам. Раздался влажный звук, кожа разошлась, и тёмная кровь хлынула вниз. Изабелла вздрогнула. Её голова дёрнулась, губы шевельнулись в беззвучной попытке заговорить — но голосовые связки её предали. Боль выжгла их дотла. Символы на полу зашевелились. Они пили кровь, насыщаясь ею, их очертания вспыхивали багряным, словно пламя, жадно пожирающее сухую траву. Я чувствовал, как воздух становился плотнее, глуше, тяжелее. Будто мир вокруг нас утекал в какую-то чёрную бездну, оставляя после себя только холод.       Но это был не мой холод. Не та сила, что я знал. Это было нечто чужое, древнее, голодное.       — Второй этап — закрепление.       Грей вонзил лезвие в плечо девочки. Оно входило медленно, с отвратительным хрустом разрезаемых тканей. Её тело содрогнулось, вырываясь в отчаянной попытке избежать неминуемого. Но сил уже не было. Только сдавленный, хрипящий стон. Грей наблюдал, как кровь стекает по её бледной коже, и улыбнулся.       — Боль привязывает душу к ритуалу, делает жертву совершенной, — он говорил спокойно, как профессор, читающий лекцию. Его глаза блестели странным огнём. — Смотри, Маркус, запоминай. Это не те дешёвые трюки, которым учат в Хогвартсе. Это живая магия.       Факелы вспыхнули, но их пламя стало холодным, мертвенно-синим. Оно не давало тепла — только искривляло тени, заставляя их двигаться. Теперь они не просто дрожали на стенах — они ползли, вытягивались, скользили по камню, будто стремились выбраться наружу. И тогда я услышал шёпот. Глухой, приглушённый, будто пробивающийся сквозь толщу воды. Он был везде. Он шёл из стен, из пола, из самой темноты. Голоса говорили на разных языках, переплетались, сливались в монотонный, угрожающий хор. Я не мог дышать. Воздух стал вязким, как сгущённая кровь. Каменные стены застонали, потрескивая, словно пытались сопротивляться ритуалу. Тени двигались всё ближе. Одна из них коснулась моей руки. Ледяной укол пробежал по коже, и я дёрнулся, едва не вскрикнув. Грей посмотрел на меня и улыбнулся.       — Ты чувствуешь это, да?       Я не ответил. Я не мог ответить. Я мог только смотреть. Грей вытер лезвие о край алтаря, затем протянул руку к чаше, стоящей рядом. В ней плескалась густая, тёмная жидкость. На первый взгляд она напоминала чернила, но в её глубине мерцали алые отблески, словно свет ловился в каплях крови. Грей зачерпнул её пальцами и начал выводить на бледной коже девочки символы. Каждый штрих сопровождался глухим шёпотом, доносившимся из пустоты. Шёпот был многоголосым, непостоянным, словно сущности из иного мира переговаривались друг с другом, обсуждая происходящее.       — Кровь должна быть связана, — произнёс Грей, его голос напоминал шелест сухих страниц в заброшенной библиотеке. — Мы запечатываем её внутри узора, вплетаем сущность в ткань ритуала.       Его пальцы скользили по девичьей груди, животу, запястьям, оставляя за собой чёрно-алые следы. Её кожа дёргалась, пыталась уйти от прикосновений, но даже слабого трепета сопротивления уже не осталось. Силы покидали её, дыхание стало прерывистым, едва уловимым. Лишь глаза, наполненные слезами и немым ужасом, ещё цеплялись за жизнь. Грей приложил ладонь к её сердцу. Вокруг его пальцев кровь начала тянуться тонкими, еле заметными нитями, впитываясь в его кожу, словно стремилась стать частью чего-то большего.       — Переход должен быть чистым, без остаточных узлов. Жертва должна принять свою судьбу.       Он наклонился ближе, шепча слова, которых я не слышал. Девочка дёрнулась, попыталась отвернуться, но гвозди и верёвки держали крепко. Я видел, как её глаза постепенно стекленеют, взгляд становится пустым, проваливаясь в бездну. Кричать она уже не могла. Только дышать. Только ждать. Грей выпрямился, довольно кивнув, и вновь сжал ладонь на рукояти кинжала.       — Остался третий этап. — Он поднял лезвие, и в его глазах сверкнул тёмный огонь. — Ты готов увидеть, что такое настоящая магия, Маркус?       Я чувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, вязким, словно насыщенным невидимой субстанцией. Вибрация заполнила пространство, и стены подземелья будто ожили, дрожа, реагируя на ритуал. Факелы вспыхнули ледяным синим пламенем, окрасив лицо Грея в призрачные оттенки. Он выглядел художником, стоящим перед завершённым шедевром, наслаждающимся каждой линией, каждым мазком. Его пальцы сложились в замысловатый жест, губы зашевелились, произнося слова на мёртвом языке. Их звук резонировал в воздухе, искажал его, заставляя дрожать, как натянутую струну. Символы на полу загорелись кроваво-красным светом, испуская низкий, болезненный гул. Шёпот в воздухе стал громче. Теперь это не был едва слышный перезвон чужих голосов — это был рёв, разрывающий пространство, перекрывающий биение моего сердца.       Изабелла начала трястись. Её дыхание сбивалось, судороги пробегали по телу. Грей поднял руку, и символы, высеченные на его собственной коже, начали мерцать в такт биению её сердца. Он наслаждался этим, каждым моментом.       — Видишь, Маркус? — он не отводил от меня взгляда, изучая мою реакцию. — Жертва сопротивляется, но магия уже вплела её в себя. Это естественный порядок. Её боль питает узоры, страх наполняет их.       Её пальцы судорожно вцепились в воздух. Её рот раскрылся в беззвучном крике. Глаза метались в поисках спасения, которого не существовало. Вдруг её взгляд зацепился за меня. Она смотрела прямо в мои глаза, в бездну, что открывалась, между нами. В них больше не было мольбы — только понимание. Она знала, что я ничего не сделаю. Я видел в них обречённость.       — Кульминация, — прошептал Грей, поднимая кинжал над её грудью. — Последний вздох, последнее тепло, уходящее в вечное пламя сомой магии.       Он замер, наслаждаясь моментом. Я видел, как на его губах играет предвкушение. Затем его рука резко пошла вниз. Лезвие прорвало кожу, мышцы, разрубило рёбра, пронзило сердце. Изабелла выгнулась дугой, тело затрепетало, дёрнулось в последней вспышке жизни. Кровь хлынула из раны, густая, алая, но не коснулась камня — руны жадно впитали её, засветившись ослепительным багровым светом. Подземелье содрогнулось, пол подо мной дрожал, и в следующий миг из глубины донёсся низкий, нечеловеческий звук. Он был не громким, но пробирал до самых костей, словно древняя боль и ненависть вырвались наружу.       Грей засмеялся. Смех его был восторженным, радостным, почти безумным. Он наблюдал, как поверхность Зеркала Желаний покрывается трещинами, бурля, словно живая чёрная вода. Символы на полу пульсировали в такт умирающему сердцу девочки. Её тело ещё трепетало, мышцы судорожно сокращались в посмертных конвульсиях.       Зеркало содрогнулось, его гладь колебалась, открывая проход в нечто большее. Из него сочился свет, но не тёплый, а чуждый, извращённый, болезненный. Грей отступил на шаг, его лицо озарилось восторгом.       — Да... — выдохнул он. — Вот оно.       Зеркало вспыхнуло, его поверхность перестала отражать — она заструилась, извиваясь, как живой поток ртути. Грей улыбнулся, и я почувствовала, как что-то еще присутствует здесь. Что-то сильное колоссальное и невидимое для простых глаз.       — Значит вот каков путь, чудесно.       Давящее ощущение пропало и зеркало вновь стало таким каким и прежде.       — Маркус, мой дорогой друг, я получил что хотел. Скоро сюда придут и освободят тебя. Наш дорогой директор умеет читать чужие мысли, но я защитил тебя от этого. Я высек у тебя на голове рунический символ и остаточная энергия нашего кровавого ритуала дала ему силу. — Отец говорил и снимал с себя окровавленный фартук— Он продержится достаточно долго как сильно директор не стремился бы сломать твою защиту. Не волнуйся насчет волос, они на месте, я их быстро зарастил назад. Учись оклюменции пока такая возможность есть и увидимся летом. Чао.       Грей помахал мне рукой вытащил из внутреннего кармана пиджака зубочистку и переломил ее исчезнув в мгновение ока. Я остался совсем один тут и не мог нормально дышать. Воздух был пропитан железным запахом крови, перемешанным с чем-то чужеродным. Я посмотрел вниз. Передо мной всё ещё лежало её тело на алтаре. Холодное. Безжизненное.       Внезапно дверь подземелья разлетелась в щепки. Свет палочек прорезал тьму, заполнив мрачное помещение резкими вспышками. Дамблдор, Флитвик и Снейп вбежали внутрь, но уже было поздно. Воздух был насыщен металлическим запахом крови, гарью и остатками тёмной магии. Я остался один среди крови, боли и шёпота древних чар, которые всё ещё витали в воздухе, цепляясь за стены, словно живые.       Тело девочки лежало на холодном камне, её безжизненные глаза были устремлены в пустоту. Глубокие порезы на коже всё ещё сочились кровью, заполняя ритуальные символы на полу. Меня сковывали верёвки, запястья саднили, но я уже не чувствовал боли. Только леденящий холод, пробирающий до самого сердца, оседавший в груди, словно глыба льда.       Дамблдор первым приблизился ко мне, его взгляд был наполнен скорбью и тревогой. Он опустился на колено, осторожно положил руку мне на плечо.       — Маркус… ты ранен? — его голос звучал мягко, но в нём ощущалась скрытая сила.       Я не ответил. Я смотрел на кровь, на неподвижное тело рядом. На Зеркало, в глубине которого всё ещё дрожали отблески ритуала, словно тени давно ушедших кошмаров. Снейп оглядел комнату, его губы сжались в тонкую линию. Он провёл палочкой по воздуху, пробуя нащупать остатки магии, затем коснулся Зеркала кончиком палочки. Поверхность слегка дрогнула, но не отразила ничего, кроме мутных бликов света.       — Он сбежал, — процедил он сквозь зубы, поворачиваясь к Дамблдору. — Грей нашёл способ.       Флитвик выглядел потрясённым. Его обычно живые глаза потускнели, в них застыло невыразимое горе. Он медленно подошёл к телу девочки, склонился над ней, его пальцы едва заметно дрожали.       — Мы опоздали… — голос Флитвика дрожал, он провёл рукой по лицу, пытаясь осознать увиденное. — Как это могло случиться… как мы допустили это? Она была всего лишь ребёнком…       Дамблдор тяжело вздохнул. Он вытянул руку, словно ощущая нечто невидимое, его пальцы дрожали в воздухе, сплетая невидимые нити магии. В его глазах мелькнул холодный свет понимания. Он повернулся ко мне, глядя прямо в душу.       — Эта магия… слишком древняя и пропитана злом. — Дамблдор сделал шаг вперёд, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Маркус, как ты здесь оказался? Что Грей пытался сделать? Ты видел, как именно он проводил ритуал?       Я медленно кивнул. Горло пересохло, слова с трудом срывались с губ.       — Грей схватил меня… — прохрипел я, пытаясь справиться с комом в горле. — Он заставил меня видеть это. Он хотел, чтобы я запомнил… каждую деталь… каждую каплю крови. — Он знал, что я приду, или, может быть, хотел, чтобы я видел. Он использовал древние символы и кровь. Он сказал, что она моя сестра.       Снейп нахмурился, его тёмные глаза вспыхнули напряжённым интересом.       — Это многое объясняет. Ты уверен, что он исчез навсегда? Или мог оставить в этом месте что-нибудь… опасное или ловушку?       Я не знал, что ответить. В глубине души я чувствовал — кое-что осталось. Кое-что затаилось в воздухе, в этих стенах, в самом Зеркале.       Дамблдор вдруг наклонился ближе, его взгляд смягчился, но в нём всё ещё оставалась скрытая стальная решимость. Он поднял палочку, и я понял, что он собирается сделать.       — Прости меня, Маркус, но мне нужно знать, — произнёс он едва слышно. — Легилименс.       Тёплый свет хлынул мне в разум, но что-то внутри меня вспыхнуло в ответ, холодное, колкое, чуждое. В одно мгновение мир закружился, пространство дрогнуло, а затем — глухой удар. Возник невидимый барьер, который с грохотом сомкнулся, выбрасывая Дамблдора из моего сознания.       Я увидел, как он вздрогнул, его рука дрогнула, а глаза на мгновение расширились от удивления. Попытка проникнуть в мой разум провалилась.       — Интересно, — прошептал он, не сводя с меня взгляда. — Очень интересно.       Я почувствовал слабость. Слишком много всего произошло. Слишком много боли, страха, крови. В глазах потемнело, а комната внезапно накренилась. Последнее, что я услышал, был голос Дамблдора, отдающего приказ:       — Немедленно в больничное крыло! — в голосе Дамблдора слышалась не только решимость, но и едва заметная дрожь. — Мы не можем позволить ему умереть. Нужно проверить что с ним могли сделать.       Чьи-то руки подхватили меня, но сознание уже ускользало, утаскивая меня в глубины беспамятства.